Читаем Идол с глиняными руками онлайн бесплатно
Хирургами не становятся, но рождаются. Родиться хорошим хирургом — дар, и о нем не смогут рассказать ни диплом, ни ученая степень. Конечно, можно устроить врачу экзамен и понять, докуда простираются границы его теоретических познаний, но даже при помощи самого хитроумного из экзаменов не определишь, на что он способен в деле. Хирург обязан знать человеческое тело так же хорошо, как лесник знает свой лес. И даже лучше. Не только корни и ветви всех деревьев, исток и русло каждого ручейка, обочина каждой тропки и цветы на любой из полян должны быть ведомы ему — он также должен разбираться в ураганах, ломающих деревья, сорняках, душащих молодую поросль, знать всех опасных тварей, что селятся порою в чащобах, и различать появление плесени и гнили, незаметно губящих лес изнутри. Разумеется, помимо этого любой стоящий хирург — проворный ремесленник, уверенно управляющийся со своими инструментами.
Впрочем, и всех этих качеств может оказаться недостаточно. Ведь может охотник уверенно бить по мишени, но в испуге выронить ружье при виде атакующего льва. Доктор может ловко управляться со скальпелем, но медленно думать. А может, напротив, быть виртуозом, но господи помоги бедолаге, которого оперирует виртуозный хирург. Виртуозности в этой профессии места нет: она бы пригодилась жонглирующему клинками циркачу, однако в операционной становится даже опасна.
Ладони хирурга очень чуткие, но в них таится и немалая сила. Пальцы — проворные, как у кружевницы, но хватка крепкая, моряцкая. Он должен быть храбрым, думать и действовать быстро, уверенно руководить операцией. Хирургу часто приходиться сражаться за жизнь других людей, но он не Геркулес, в борцовском поединке повергающий Смерть над телом Алкесты, а скорее проворный фехтовальщик, отгоняющий ее уколами рапиры от лежащего на операционном столе.[1]
Приведенные выше размышления о качествах, необходимых хирургу для успешной работы, стали следствием одного происшествия. Главную роль в нем суждено было сыграть молодому врачу, только начинавшему практику в маленьком городке. Во время учебы он был на прекрасном счету: блестяще сданные вступительные экзамены позволили ему сразу получать стипендию, а за время учебы он удостоился множества похвальных грамот, золотой медали и членства в Королевской коллегии хирургов. Именно хирургию он считал своим призванием. И хоть обстоятельства вынудили его влачить по окончании учебы унылую жизнь семейного доктора в провинциальном городке, он настаивал, что в первую очередь он все-таки хирург, и даже на табличке, прибитой к двери его дома, было указано не обычное «оперирующий врач», а «хирург и врач». До того, как начать собственную практику, он ассистировал при множестве операций, но самостоятельно провел лишь несколько, да и те едва ли были серьезными. В маленьких городках необходимость в хирургическом вмешательстве возникает нечасто. В том городке, о котором идет речь, один из домов гордо именовался больницей на шесть коек, но в основном их занимали пациенты с ревматизмом или пневмонией, в высоком искусстве хирургии они не нуждались, и их приходилось лечить банальнейшими пилюлями да припарками. Случаев, достойных внимания члена Королевской коллегии хирургов, было немного, и те сплошь абсцессы да сломанные конечности.
Незадолго до того, как приступить к самостоятельной практике, наш доктор женился, и надо заметить, брак был очень счастливый. Невеста приходилась дочерью соседского фермера. Девушка провела всю жизнь в деревне и в особенностях поведения домашней птицы разбиралась куда лучше, чем в сложностях человеческого бытия, а модным дамским нарядам предпочитала неброскую, но практичную одежду. Она была красива красотой доярки с пасторальной картины — кровь с молоком, и эту красоту лишь подчеркивали длинные густые волосы и смеющийся взгляд.
Особенно же привлекала в ней та нескрываемая радость, которую она получала от каждого мгновения жизни. Мирок, в котором она существовала, вовсе не казался ей унылым: напротив, каждый день был словно согрет нежным теплом летнего солнца. Во всем мире не было столь милого городка, как тот, в котором они жили, да и дома, подобного докторскому, тоже не существовало. Дом был в георгианском стиле, с решетчатыми окнами и солидным дверным молотком. От тротуара его отделял лишь ряд белых столбиков с натянутой между ними цепью, так что любой прохожий мог заглянуть прямо в гостиную, где стоял стол с разложенными на нем старыми журналами, отчего комната, по-видимому, должна была напоминать приемную на Харли-стрит.[2] Буфет был уставлен яркими безделушками, среди которых выделялись коробка из-под печенья, гонг, висевший меж двух коровьих рогов, прикрепленных к специальной подставке, а также кубок, завоеванный в студенческие годы ее мужем в каком-то виде спорта. И когда молодая жена ходила из комнаты в комнату, протирая тряпочкой пыль, она была счастлива, что живет и поддерживает порядок в таком чудесном особняке.
Но больше всего она восхищалась своим мужем: как же он хорош собой, как предан своему делу, как потрясающе умен! Его познания, полагала она, безграничны. Если вечером к ним заглядывал кто-нибудь из приятелей доктора поболтать и выкурить трубку, она сидела, молча восхищаясь тем, как, непринужденно блистая интеллектом, вел беседу ее благоверный. Как складно говорил он о метаболизме и кровяном давлении, как чудесным образом придавал простым вещам новую глубину, разглагольствуя о количестве калорий в фунте говядины и о витаминах, коими богата самая обыкновенная фасоль или даже совсем уж невзрачная капуста. Ей казалось, что за пределами ее уютного мирка раскинулась огромная и таинственная вселенная, в устройстве которой ее любимый разбирается так же легко, как она — в содержимом их кладовой.
Она была счастлива и довольна, а муж дарил ей всю любовь, на какую был способен. Он и от природы уже был тщеславен, но ее обожание делало его тщеславным вдвойне. Жена считала его чудесным, исключительным человеком, и со временем он начал подумывать, что в этом что-то есть. Она так гордилась мужем, что порой утомляла подруг рассказами о его достижениях. Она молила его позволить ей поместить диплом и врачебные сертификаты в рамки и развесить их по стенам кабинета, где доктор принимал пациентов, однако тот, не без чувства собственного превосходства, каждый раз втолковывал жене, что «так не делают», и ей оставалось лишь восхищаться скромностью гениального супруга.
И вот однажды нашу счастливую домохозяйку свалил с ног приступ аппендицита. Характерные боли случались у нее и раньше, но проходили сами по себе. В этот раз боль была хоть и не очень сильной, но все же серьезной, и доктор вполне здраво рассудил, что жену надо оперировать. Он решил попросить об услуге известного хирурга, проживавшего в соседнем городе. Разумеется, сказал об этом жене, однако она и слышать ничего не захотела. Заявила, что не собирается ложиться на стол к этому сварливому старику мистеру Герону.[3] Нет и нет! Она не может даже представить себе, как он будет до нее дотрагиваться. Если операция необходима, то ее должен провести ее муж — и никто другой. Он ведь такой умный, такой современный, такой хирург! А этот Герон — натуральное ископаемое. Нет! Только ее умница Джимми, ни на что другое она не согласна! Никому, никому она не смогла бы довериться, а в его чудесных руках — совершенно точно — будет в безопасности и вскоре снова сможет ухаживать за садом. Что за польза от хирурга, если он собственной жене не может помочь!
Муж ее желанию противиться не стал. С одной стороны, мысль о предстоящем испытании приводила его в трепет, но с другой — из-за ее пылкого подобострастия он не мог признаться жене в том, что сомневается в своей способности самостоятельно провести операцию.
Позже в беседе со мной он винил во всем собственное жалкое тщеславие. Молодой доктор не смог признать, что ему не хватает ни опыта, ни уверенности в своих силах. Более того, в сложившейся ситуации он увидел лишнюю возможность произвести впечатление на окружающих. В городке бы потом говорили: «Наш доктор настолько уверен в себе, что провел серьезную операцию собственной жене, и у него даже рука не дрогнула!» К тому же ему будет ассистировать еще один врач общей практики из их городка. На того тоже произведут неизгладимое впечатление его спокойствие, его новенькие инструменты и прогрессивные методики. И хотя это была его первая серьезная операция в качестве хирурга, на каком-то этапе он уверовал в свои силы. Он просто не мог себе позволить разочаровать любящую супругу, заставить ее сомневаться в нем. Да, повторял он мне снова и снова, за него все решило тщеславие.
Он прочитал об операциях по удалению аппендикса все материалы, что смог найти в своей личной библиотеке. Казалось, все просто; и надо заметить, в девяти случаях из десяти так оно и есть. Личный опыт нашего доктора в качестве ассистента как раз и касался таких случаев, но вот с тем самым десятым ему сталкиваться не приходилось. Он даже не очень-то верил в возможность серьезных осложнений. Во время учебы подобная операция представлялась ему простой — однако в своем тщеславии он забыл, что работа настоящего профессионала всегда выглядит просто со стороны.
Доктор готовился к операции тщательно, но нервно и суетливо. Пациентку пригласили в импровизированную операционную и уложили на стол. Выглядела она совсем юной, почти девочкой. Она заплела волосы в две косы, как у школьницы, чтобы не мешали, и настояла на том, чтобы повязать на конце каждой розовый бант, потому что так красивее. Когда она увидела, как в комнату вошел муж, серьезный и мрачный, то улыбнулась ему. Льняная накидка поверх одежды делала его похожим одновременно на механика и монаха. Она протянула мужу руку, но он отказался пожать ее, объяснив, что уже продезинфицировал свои руки. На миг ее улыбка погасла, а затем вновь расцвела, и она сказала:
— Ну же, Джимми, не будь таким мрачным, я вот ни капельки не боюсь! Я уверена, что в безопасности и ты сделаешь так, что болезнь пройдет, но прошу тебя, будь со мной рядом, когда я проснусь. Первым делом хочу увидеть твое лицо, чудесный мой!
Операция началась. Молодой доктор позже признался мне, что после первого разреза, когда белая кожа жены разошлась в стороны и выступила кровь, горло ему перехватил спазм и он почувствовал, что операцию надо прекращать. Однако тщеславие гнало его вперед, ведь за процессом наблюдал ассистент, и он должен был впечатлить его своим хладнокровием и мастерством. В процессе операции наш доктор пытался непринужденно болтать о всяких мелочах, желая казаться уверенным в себе, хотя понимал, что слова его звучат натужно и неестественно.
Какое-то время все шло неплохо и демонстрировать уверенность ему удавалось. Но затем в глубине зияющей раны он обнаружил нечто такое, что ввело его в ступор: ткани оказались спутанными между собой, и наш доктор не мог уже понять, где какой орган находится. Про такое он в книгах не читал, а ведь это был тот самый — один на десять — сложный случай. Он стал беспокойным и неловким, как человек, заблудившийся в лесной чаще. Прекратил болтать. Старался сохранить видимость хладнокровия и вел себя так, словно ситуация все еще под контролем. Продолжал повторять себе, что трусить нельзя. Пытался продвигаться дальше вслепую, но становился от этого все более нервным и безрассудным. А затем случилось страшное. Что-то внутри тела порвалось: где-то подалась ткань, и его обдало брызнувшей кровью. Доктору показалось, что у него остановилось сердце. Он думал, что потеряет сознание. На лбу выступил холодный пот. Дрожащими пальцами он пробовал как-то все исправить. Ассистент спросил:
— Что случилось?
В бессильной ярости доктор крикнул ему:
— Заткнись!
Он лихорадочно пытался исправить содеянное, хватал инструмент за инструментом и отбрасывал, пока все тело пациентки не покрылось перепачканными в крови скальпелями, клипсами и щипцами. Вытирал тыльной стороной ладони пот со лба, отчего на лбу пролегла полоса из пота и крови. Колени дрожали, и доктор перебирал ногами, чтобы унять дрожь. Он клял на чем свет стоит своего ассистента, кричал: «Да ради бога сделайте уже вот это!» или «Ни в коем случае не делайте того!»; судорожно вздыхал; с потерянным видом оглядывал комнату; умоляюще смотрел на скрытое под маской лицо жены… но та ничем не могла его подбодрить. В отчаянии он приказал медсестре послать за мистером Героном, что было уже абсолютно бесполезно, ведь этот врач — даже если бы его удалось застать дома — физически не смог бы приехать раньше, чем через несколько часов.
Вновь и вновь он пытался закрыть кошмарный разрыв, хотя теперь уже совсем валился с ног от ужаса и переутомления. Анестезиолог шепнул ему: «Вы еще долго? Пульс слабеет. Она может не выдержать». Доктор понял, что должен умереть, но закончить операцию. И, в общем-то, он ее закончил: зашил рану и без сил рухнул на табурет, закрыв лицо красными от крови руками, пока медсестра и ассистент облачали пациентку в ночную рубашку.
Ее перенесли в спальню — он не смел туда войти. Ассистировавший врач выскользнул из дома, не проронив ни слова. Доктор остался в операционной один, и все здесь напоминало ему о том, что он только что проделал. Он бесцельно бродил по комнате, выглядывал в окна, но не осознавал, что видит. Поднял со стола носовой платок жены, долго мял его, потом выронил. Что же он натворил?! Что сделал с ней? С ней, самым дорогим для него человеком!
