Читаем Лоцман кембрийского моря онлайн бесплатно
— Куда девалась тайга? — с живейшим интересом воскликнул по-эвенкийски Женя, самый младший и самый скорый на мысль и на поступок.
— Не пойму, — ответил по-якутски Ваня.
— Объясните, Василий Игнатьевич, — сейчас же насмешливо попросил по-русски Сеня. Этот будоражливый парень сильно ревновал к знаниям студента. Годами ненамного старше, а ростом на голову ниже Сени студент.
Солнце било в глаза.
Василий Зырянов не ответил Сене. Он тоже не видел ничего подобного — ни на Печоре, ни на родной Выми, ни на Кавказе, — не мог понять, какая сила выдернула лиственничную тайгу и куда девала. От леса не осталось ни пня, ни веточки, ни даже корней. Все нагорье было изуродовано, земля вспорота корневищами, разодрана и чисто подметена. Это не работа лесорубов и не последствия пожара. Не видно ни пепелинки. Это сделал ветер. Но какой ветер? Взрывной ветер на Печоре, способный погнать плоты против течения, не справился бы с такой работой. Ветер должен был иметь катастрофическую силу… напоминающую о докембрийских ветрах, истиравших горы до самой подошвы…
Семеро в брезентовых рабочих костюмах, с лопатами и кирками на плече, с тяжелыми заплечными мешками и ведрами остановились на перевале перед широкой полосой оголенной земли.
Василий с интересом представил себе, что можно попасть под такой ветер, и не улыбнулся. Вспомнил многозвучную бурю в оркестре Большого театра. Красный бархат на поручнях и сиденьях, золоченые стены и двери. Это была прекрасная буря. Она вызвала в памяти театральные погоды на Выми-реке и на Печоре, где не было на плотах ни оркестра, ни бархата и вместо золоченой ложи скользкие бревна под ногами. Музыкальная буря преобразила тяжелые воспоминания детства в героические.
Очень ощутительно вспомнилось преспокойнейшее кресло, в котором пережил ту оперную бурю накануне отъезда из Москвы. Подумал: «Если вид грозной вершины Хамар-Дабана не понравится моим беспризорникам?.. Вот где реальная опасность», — усмехнулся.
Никакие буреломы и пропасти не угрожали ему так, как изменчивые настроения его рабочих, особенно Сени и Жени. От этих двоих зависело настроение всех. Если этим двоим не понравятся неудобства Хамар-Дабана, они в любой момент уведут всю бригаду — Ваню, Сергея и Андрея.
Шли за Василием по разрушенной местности пятеро беспризорников, не считая пожилого бригадира. Их занимало настойчивое желание поужинать. Воображение их устремлялось к закопченному ведру с пшенной кашей, весело пропахшей дымом, на берегу Байкала. Бригадир Черемных неподражаемо готовил это лакомство, и вся бригада вечером у костра, глядя на ведро, величала кашевара Тихоном Егоровичем. Днем они бывали не всегда такие вежливые.
Солнце било уже в глаза, а Байкал все еще не показывался. И дорогу преградило ущелье шириною до тридцати метров.
Зырянов побежал — высмотреть место для перехода. Вот так — несолидно — начальник вел себя весь месяц. Рабочие степенно подошли к обрыву. Все молча уставились в неглубокую пропасть. Она завалена была лесом, сорванным с нагорья.
Вечерняя каша сегодня будет на берегу Байкала, на месте новой и последней разведки. Начальник объявил это утром, когда вышли, — а Зырянов еще ни разу не снимал поставленную задачу. Нечего было и надеяться на его уступчивость.
Деревья, ободранные, изломанные падением, перемешались, нагромоздились в расщелине. Исполинские лиственницы, очищенные от ветвей, торчали ворохами, вихрами во все стороны. Пробираться через этот завал очень опасно будет или даже невозможно. А как спуститься туда? А выбраться?
Болтливые Сеня и Женя замолчали перед этой картиной.
— Замечательно! — услышали они возглас начальника и с недоумением взглянули на худое, красное от загара лицо и потемневшие, мокрые, развившиеся кудри.
Он вынул карту и сверился с ней.
Льняная прядь смешно спустилась на лоб и прилипла над серыми с зеленью глазами. Чему обрадовался чудак начальник?
— Вот это приключение! В кино не увидите! Везет же на голодный желудок! — воскликнул Василий. Он убежден был, что с его рабочими надо обращаться, как с детьми.
А они отлично видели это, с насмешкой принимали… и поддавались, как дети.
— Вот так везет! — сказал Женя.
И опять с любопытством пошли за веселым и вспышливым студентом. С ним весь месяц каждый день они выходили как на прогулку с приключениями, а не на тяжелую земляную работу.
Василий спрятал карту с невероятно довольным видом и повернул на юг вдоль края ущелья.
Сеня шел вслед за Василием Игнатьевичем, обернулся к бригаде и сделал обезьянью гримасу всеми мышцами лица, с круговращением глаз. Бригада поняла, что ради беды начальника стоит простить ему пол-ужина. Это были очень милые ребята и образцово-показательные летуны. Сеня уже нашел для себя утешение в мысли, что начальнику задержка может сорвать не один ужин, а все дело.
Всего месяц назад они слонялись на Великой Сибирской магистрали, свободно побывали на важнейших стройках. Такие летуны всех возрастов растащили на Кузнецкстрое в один год 75 тысяч пар сапог — тройной комплект на 25 тысяч строителей. (Нанялся — получай сапоги, как спецодежду, бесплатно.)
Опытные вербовщики распознавали таких за двадцать метров безошибочно и уже не брали.
Зырянов обрадовался, что подхватил своих беспризорников, потому что вербовщики, опытные и неопытные, честные и недобросовестные, забирали поголовно всю блуждающую и передвигавшуюся на магистрали рабочую силу, сезонников, крестьян, сорвавшихся с мест, десятки и сотни тысяч людей.
Василий на обязательной практике между вторым и третьим курсами взял на Байкале самостоятельный участок, что было совсем не обязательно для студента. А взял — приходилось «уложиться в хозрасчет. А рассчитали мне смету копейками». Вот как он жаловался. Он не мог тягаться с вербовщиками Кузнецкстроя и других гигантстроев пятилетки, которые обещали всем двуногим и двуруким новые сапоги и самые длинные рубли от Атлантического океана до Великого.
Семен Тарутинов, высокорослый и тонкотелый парень лет восемнадцати, заявил Зырянову:
— На Байкал мы поедем, товарищ начальник: я и мои неразлучные соратники. Рекомендую, товарищ начальник: вот этот сибирский француз Евгений фамилии еще не имеет, называется Легкомысленный Джазик. Кланяйся, Джаз!
Евгений Джазик поклонился с живостью и приятностью, но Василию показался не похожим на французов, каких он видел в кино. У Евгения было медно-красное лицо с орлиным носом между глубоко сидящих глаз и втянутых щек. Хотелось представить его с индейской раскраской и орлиными перьями на голове. В руках у Жени была лопата, а надо бы лук с пучком стрел.
Умные глаза с острым взглядом, характерные для охотничьего народа, обнаруживали напряженное внимание к разговору — не к условиям найма, — возбуждаемое прежде всего великим авторитетом Сени и любопытством к новому человеку.
— А этот, — Сеня безнадежно махнул рукой на малорослого парнишку с плоским лицом и очень широко раздвинутыми глазами: — Ваня, то есть Молчаливый Дубочек. Не обижайтесь на него, товарищ начальник. Его преследует родовая месть…
У Вани не шевельнулась ни одна черточка в коричневом лице, неподвижными остались вытянутые губы и безучастными черные глаза в узких прорезях.
— Найдем вам нефть. Это мы сделаем для вас… раз в жизни. Разрешите узнать имя-отчество?.. Как раз мы нуждаемся временно в легкой работе, после расшатанного организма на Кузнецкстрое. Так что нефть найдем, Василий Игнатьевич!
Вот какие это были огольцы, и они бесили Зырянова весь месяц на Байкале.
Сергей и Андрей, каштановолосые, сероглазые потомки первых русских в Сибири, неутомимые и крепкие, как медвежата, неподатливые, как дубки, совсем не обращали внимания на своего нанимателя и начальника и делали только то, что Сеня «одобрял».
Ваня отделывался от неугодной работы якобы незнанием русского языка и без стеснения пользовался тем же русским в других случаях — немногословно и очень точно. Ваня пришел с Эргежея, на Лене. Он казался очень серьезным с виду благодаря неподвижным чертам лица.
Женя никогда не спорил с Зыряновым, очень ловко уступал стычку товарищам и охотно занимал позицию заинтересованного наблюдателя… Он привык с младенческих лет к неограниченной охотничьей вольности — стройный, гибкий эвенк с реки Полной, на Лене; по-старому — тунгус.
Но кроме непослушания и безответственности у всех пятерых стало проявляться еще нечто общее — неуловимое, но существенное: тяга к независимости и равенству.
Затянувшаяся в Сибири гражданская война была для них детским воспоминанием. Их старшие братья отдавали жизнь за революцию; но теперь победа одержана была окончательно, завоевана. От младших братьев уже не требовалась жертва жизнью, а только труд учебы и строительства социализма.
Весь народ работал для своих ребят, уделяя каждому часть своей великой жизни. И каждый советский человек, от старого до малого, должен был уделять народу часть своей жизни, работая для всех и учась для всех.
Первая пятилетка социалистического строительства при самом своем начале дала ребятам уверенную жизнь. Советская страна становилась вся общим родительским домом для них, и жизнь становилась общей.
Жене, Сене, Ване, Сергею, Андрею казалось по недостатку образования, что жизнь вся принадлежит каждому человеку безраздельно. Они хотели пользоваться общею жизнью только для себя. Они не знали, что живут с такой уверенностью не сами по себе, а за общий счет участников строительства, и нечестно недоплачивать народу.
Что, если сбегут и даже до Байкала не дойдут?
Зырянов думал: «…И унесут свои отличные кузнецкстройские лопаты? Прихватят и мой рюкзак, чтобы добро не пропадало». Во избежание этого он с первого дня принялся завоевывать их души и лопаты.
— А вы что ищете на Байкале? — спросил после первого ужина, месяц назад совместно сваренного и съеденного ведра пшенной каши. — Я-то ищу нефть.
Сидели под деревьями у дороги тогда, первый вечер после найма. Подбрасывали в костер. Вечер был теплый. Горы отгораживали от байкальской летней прохлады.
— Вы ищете побольше интересу и поменьше работы.
Ребята лениво молчали. Он говорил:
— Лишняя работа — это та, без которой можно обойтись или, скажем, от которой можно избавиться. Я ищу того же.
— Правильная формулировка, — сказал Сеня поощрительно.
— Обратите внимание: за эту правильную формулировку вас честят лодырями и рвачами, а меня одобряют и хвалят.
— Ну да?! — с невольным изумлением и недоверием воскликнул Женя Джазик.
— Отсюда сообразите, насколько вам повезло увязаться за мной. Хотя вы соображаете довольно туго… но я помогу.
Они слушали хорошо, потому что не могли усмотреть, куда он ведет. Зырянов сказал, что способный человек старается как можно меньше работать и при этом выработать как можно больше. Народ этим очень интересуется.
Например, найти нефть в Сибири — избавиться от перетаскивания нефти за тысячи и тысячи километров.
— Вы простые лодыри от невежества, — сказал Василий. — Пренебрегаете работой выгодной, плодотворной. Но от невыгодного труда, излишнего, бесплодного, никому не нужного, вам никогда не удается увильнуть. Вы только не знаете об этом.
Ребята «держали фасон» — с видом превосходства переглядывались. Сеня ворошил замиравшие угли.
Бригадир отошел к поваленным деревьям и разжигал расщепленные комли. Стволы для спального костра положены были параллельно, на таком расстоянии один от другого, чтобы меж двух огней спящим тепло было, но не слишком. Спящие поползут за теплом, не просыпаясь, по мере того, как будут прогорать стволы от комля к вершине — всю ночь.
После того разговора прошел месяц.
Искушение сомнений проникло в их умы, — а что упало в бездну человеческой головы, того невозможно вынуть обратно.
Сеня старался идти рядом с начальником, шел крупными шагами и поддерживал разговор. У Зырянова в руках был только геологический молоток — ни кирки, ни лопаты, но груз в мешке за плечами, Сеня знал, был даже больше, чем у других. Василий Игнатьевич неутомимо прыгал по уступам и в это же время замечал все кругом, так что мог бы через неделю описать в подробностях всю дорогу. А главное — он успевал обо всем замеченном подумать и даже что-нибудь придумать.
В его голове беспрерывно возникали мысли, он высказывал их с жадностью, как будто боялся оставить свои мысли при себе.
А у Сени срывалась нога на камне или на скользкой горной траве, он взмахивал руками, ловя равновесие, и не поспевал за быстроглазым начальником; не все его мысли подхватывал, многие упускал. Сеня изумленно и почти восхищенно поглядывал на большеносое, с быстрой усмешкой, лицо и ревновал к судьбе начальника. Он был уверен, что не уступает ему в талантах, но вот — судьба…
Судьбою Женя называл случайность. Чистый случай, казалось ему, задает направление жизни человека и толкает ее в разные стороны, играет главную роль… Не пропустить случай! Поймать на лету! Соколом!..
Женя шел с легкостью танцора, всей фигурой похожий на индейца из романов Фенимора Купера, но в европейском платье. У Жени не вызывала удивления способность Зырянова запоминать дорогу с одного взгляда: это уменье обязательно для каждого охотника, полагал он; отец обладал им в совершенстве. Женя оценил другую сноровку Зырянова, по-видимому тоже охотничью: узнавать на поверхности земли следы вещей, которые зарылись глубоко под землей! Однако не бывало на реке Полной, на родине у Жени, чтобы охотник выслеживал зверя и не брал его сам! А Василий Игнатьевич Зырянов именно так поступал. В этом была странность. Да и как поверить следопыту, который показывает одни только следы невиданных зверей, а добычи нет? Поэтому Женя сомневался, отнести ли Василия Игнатьевича к охотничьему люду.
Маленький Ваня спокойно следовал за Женей в трех шагах. Женя ускорял неслышный, невесомый шаг — Ваня не отставал. Он совсем не глядел под ноги, а только вертел обритой темно-коричневой головой. Любознательность Вани казалась всеядной. Не было предмета или дела, которые бы Ваня посчитал не стоящими внимания. Но ни одна черточка в спокойном круглом и плоском лице не выдавала его чувств и мыслей.
Он шел четвертым, но первым увидел лиственницу, переброшенную над ущельем; одновременно увидел ее Женя. Лиственницу, вероятно, ветер влачил с такой силой, что она не могла упасть, пока не зацепилась корнями за скалу. Ее вершина лежала на другой стороне ущелья — в тридцати метрах от корней. Женя и Ваня ничего не сказали вслух — оба уверены были, что другие видят не меньше. Сеня крикнул:
— Ура, мост!
Все расселись на корнях лиственницы и всматривались в ее крону: выдержит ли?
Василий неохотно вспомнил напутствие профессора Осмина: «Вы тоже не преодолеете лиственничные завалы на Хамар-Дабане…»
