Читаем Во всей своей полынной горечи онлайн бесплатно

Как только дверь конторы за председателем захлопнулась, Фрося тут же хотела уйти. В первую минуту ее удержало то, что она пообещала подождать. Собственно, она просто молча кивнула, когда Роман Андреевич притормозил «газик» возле правления и сказал: «Я тут заскочу на минутку к соседу…»

Фрося сняла косынку, вытряхнула и повязалась вновь, поглядывая в продолговатое зеркальце над ветровым стеклом. Личико у нее маленькое, веснушчатое, как яйцо зарянки: ржавчиной присыпана только верхняя часть — густо, всплошную на лбу, пореже у переносицы и на круглых щеках, а у губ, на подбородке уж и вовсе ничего нет, ни крапинки. И шея чистая, белая, без единого пятнышка. Никакой загар Фросю не берет, за все лето разве что чуток порозовеет, и только. Помоложе была — хотела вывести веснушки, кремами мазалась. А теперь ни к чему. Сорок лет — бабий век.

Она вздохнула, заглянула в корзину под платок: не опрокинулась ли банка с медом. Нет, все на месте.

Мимо в село проехала машина. Поодаль у двора, оседлав красную «Яву», раскорячив ноги, какой-то парень точил лясы с девкой, повисшей на жердяных воротах. Долго и нудно тарахтела по булыжнику порожняя телега, кидая расхлябанным задком. Снизу, от плотины, долетали мельничный гул и плеск воды. Через дорогу напротив конторы — кирпичная школа, огороженная штакетником. На пустующей площадке сидела на буме русоголовая девочка лет шести. Было еще рано, длинные тени наискосок пересекали улицу. На кленах за школой оголтело верещали воробьи. Девочка — вся в солнечных лучах — болтала босыми ногами и пела про солдата, который вернется, и про любовь, что сильнее всех разлук…

Та обида, которая переполняла все Фросино существо, хотя и не растаяла вовсе, но отступила как-то, стушевалась, и Фрося уже не чувствовала себя такой одинокой и несчастной, как в ту минуту, когда председатель, оставив ее в «газике», скрылся за дверью — и прохожие здоровались, и знакомые попадались, окликали. В машине попахивало теплым бензином. Прежде этот запах вызывал у Фроси ощущение уюта и устроенности, а сейчас и сам Роман Андреевич, и коробка папирос, оставленная им на сиденье, и воткнутый ключ с цепочкой и брелоком в виде колеса, и баранка, и даже этот запах бензина — все решительно здесь казалось чужим, враждебным. Нет, оказывается, обида не затухала, она точно вышелушивалась, освобождаясь от случайных фраз и обретая ясность. «Ты свое получила?.. А сейчас другим не мешай!» Он сказал это напоследок с той прямотой, которая идет от сознания своей власти и непогрешимости. Сказал, как в душу плюнул. Неужто он и вправду думает, будто она выскочка, ради славы старалась?

Нет, так просто Фрося уйти не может, потому что как же жить тогда? Хотя что она может добавить к тому, что уже было сказано в пути с глазу на глаз?

За селом у развилки дорог она постояла немного, выглядывая попутную машину, а потом решила идти пешком, пока нежарко. Авось какая-нибудь да подвернется: может, карьерная, может, сельповская. На колхозную надежды не было, сейчас у них един маршрут — элеватор.

Утро было росное, солнечное, звонкое. Впереди в стороне курились в легкой дымке околицы Хомутинец, в поле по балкам еще пластался туман, недвижимой узкой полоской стоял у кромки синеющего леса, вздыбившегося по взгорью, — издали казалось, будто лес горит. Справа щетинилось стерней холмистое жнивье с кучами соломы из-под комбайна. Село провожало Фросю криком грачей, разноголосым хором петухов. Ухабистая пыльная дорога впереди была пустынна.

Еще издали Фрося узнала председательский «газик», выскочивший из лесу, и тогда свернула на обочину, пошла быстрее, уже больше не оглядываясь, будто ей дела нет до того, кто и куда едет. Меньше всего она рассчитывала на эту встречу. Может, еще свернет куда-нибудь?

Нет, не свернул, настиг в два счета.

За рулем сидел сам председатель, Роман Андреевич Бурлака, седеющий, бровастый, чуть грузный мужчина.

— Садись, подвезу, — пригласил, открыв дверцу. — Далеко?

Фрося стояла в нерешительности, не смея ни принять приглашение, ни отказаться.

Пыль наползла, окутала ноги, прохладная еще, не прогретая солнцем.

— Да садись ты, раз говорят! — уже сердито приказал Бурлака. — А то ведь глухому две обедни не служат. Корзину вот сюда поставь.

Фрося села, подобрав юбку, но корзинку не убрала, оставила на коленях.

— Давно хотел поговорить с тобой, да все недосуг. А теперь оказия: сядем рядком да потолкуем ладком! — неожиданно весело, по-скоморошьи сказал Бурлака, когда машина тронулась, и краем глаза окинул корзину, увидел горлышко бутылки, заткнутое кукурузным початком, обернутым в тряпицу. — В гости собралась, что ли?

— К сыну в больницу. Гланды ему вырвали.

— Ну и как?

— Поправляется. К концу недели обещали выписать.

— Та-ак… А что ты надулась, как мышь на крупу? Как живешь-то, Фросина Петровна?

— Живем — хлеб жуем. С пуговки на петельку перебиваемся.

— Что ж так?

— Не вам бы, Роман Андреевич, про то спрашивать…

— А-а… — председатель понимающе улыбнулся, крутнул головой: «Ну и ну!» — Обижаешься, значит? Гм…

Некоторое время ехали молча. По сторонам мелькало жнивье, а потом пошла свекла, припорошенная у обочины рыжей пылищей.

— Центнеров по триста пятьдесят, пожалуй, возьмут, — заметил Бурлака, искоса поглядывая на Фросю, словно приглашая к разговору. Но Фрося не отозвалась, сидела ровно, в напряженном ожидании. Руки ее, по-мужски широкие, с утолщенными мослами пальцев, лежали на корзине. Лишь на ухабах Фрося хваталась за поручень, но позы не меняла.

На горизонте клубились облака.

— Это старший-то в больнице?

— Старший.

— Сколько же ему?

— Четырнадцать.

— Гляди ты! — удивился Бурлака. — А вроде как вчера замуж тебя выдавали!

Фрося невольно улыбнулась и сбоку посмотрела на председателя, словно желая удостовериться, тот ли это человек, который тогда, накануне свадьбы, нежданно пришел к ней в дом.

Тогда неделю бушевала вьюга, заваливая село сугробами по самые стрехи. Выйдешь на порог — свету белого не видать. А председатель пришел, снежным комом ввалился в сени. Стряхнул снег, обмахнул веником валенки — молодой еще, разрумянившийся. В горнице посидел на лавке у стола, оглядывая убранство — топчан, застланный пестрядью, кровать со взбитыми подушками, фотографии в застекленных рамках. «Ну, Фрося, — подытожил будто, — говори, что тебе на свадьбу подарить». Она так и залилась краской. Чего-чего, а уж этого никак не ожидала. Она тогда сказала, что ничегошеньки ей не надобно, что, мол, деньги у нее есть… Конечно, она и рада бы купить что-нибудь красивое по такому случаю, только ведь в сельмаге ситец, фуфайки да хомуты…

Потом уже люди рассказывали, как в тот же день Бурлака снарядил «Беларусь», сел в кабину к трактористу. Метель не утихала, и только под вечер добрались они до райцентра — и прямо на квартиру к председателю райпотребсоюза. «У меня лучшая звеньевая замуж выходит, — с ходу, без предисловий сказал Бурлака. — Так вот: чтоб завтра была шубка, настоящая, цигейковая. И сапожки импортные, самые лучшие. Из-под земли достань. И знать ничего не желаю! А не будет — пеняй на себя!»

Через два дня Фрося купила и шубку и сапожки, и все пришлось впору, будто сшито было на заказ. А в самый день свадьбы правление подарило ей роскошный зеркальный шкаф (он и сейчас цел-целехонек) и радиолу.

Золотое то было время! Она, правда, и потом, замужней, не могла пожаловаться на судьбу. Много ли в их селе девчат, чей портрет красовался бы на районной доске Почета?! Или, скажем, кого еще посылали на республиканский слет свекловодов? Помнится, даже когда прикатили за ней на «Волге», Фрося вое еще не верила. И до сих пор не знает, была ли счастлива в те дни — ведь столько было волнений! Наверное, была все же. Выехали уже перед вечером, и, когда проезжали мимо плантации, увидела Фрося своих девчат, попросила остановиться, чтоб попрощаться — не дай бог подумают, что загордилась! «Фроська! — ахнула пухлощекая, вся как тугой бутон Вера Михейчикова. — Так тебя ж и обнять-то боязно — такая ты нарядная!» А Фрося думала: пусть бы уж кого другого послали, зачем ей, неотесанной, от бураков и гички да прямо в столицу. Боже, вот уж опозорится! Потом, когда вернулась из Киева, рассказывала девчатам, как в большом длинном зале с белыми колоннами шла по ковровой дорожке к сцене, где вручали ордена, шла и думала об одном: хоть бы не зацепиться где да не упасть! Бабы не верили, смеялись…

Было это давно, лет восемь назад, а помнится все до мелочей. Тогдашний ее урожай, самый высокий в районе, по нынешним временам не ахти какой важный: так себе, чуть выше среднего. А тогда Роман Андреевич сказал ей: «Теперь ты, Фрося, наш маяк. Так что давай, знаешь, свети!» Но Фросе после того слета как-то не везло…

А вскоре появились и более удачливые соперницы, и главная среди них — Нинка Лощинская, разбитная, красивая молодица, и в работе лютая и на язык бойкая. Такая не станет прятаться от корреспондента, как однажды было с Фросей.

Приехал как-то местный, из области, поэт с заданием от телестудии написать очерк о звеньевой-орденоноске. Побыл немного и пришел с жалобой к Бурлаке: «Я отдаю должное великой скромности вашей Лукиной. Но ведь она просто убегает от меня: хату на замок — и поминай как звали!» Председатель тогда вступился за Фросю, рассказал, что она за человек…

— Эка, прет, дьявол! — выругался Бурлака, завидев впереди вынырнувший из ложбины самосвал, за которым вполнеба упруго клубилась пылища.

ЗИЛ быстро приближался, и вот в грохоте мимо пронеслась широкая голубая спина капота, курносый парнишка за рулем с сигаретой в углу рта… Кабину «газика» заполнило удушливой пылью. Бурлака, поморщившись, притормозил.

Над свекловичным полем, зримо оседая на ботве, уходил в сторону рыжий туман, будто тень от промчавшегося вихря.

Бурлака, повременив, вдруг повернул ключ с цепочкой и брелоком, и мотор заглох. Стало тихо.

Фрося недоуменно посмотрела на Романа Андреевича. А тот как ни в чем не бывало вытряхнул из пачки папиросу, помял, постучал о ноготь мундштуком, подравнивая пальцем вылезший из гильзы табак, — все не спеша, раздумывая. А потом, облокотившись одной рукой о баранку, повернулся к Фросе. Осмотрел открыто, изучающе, примериваясь.

От этого взгляда Фросе стало не по себе. В последнее время ей почему-то казалось, что когда Роман Андреевич и смотрит на нее, то вроде мимо, будто видит что другое. А сейчас в упор.

— Давай, Фрося, — сказал, прикурив, — уточним наши с тобой отношения. Поставим, как говорится, точки над «и».

— Давайте, — безропотно, без всякой охоты согласилась она.

На горизонте все так же стыли пышные облака. Где-то близко, у обочины, отозвался перепел и смолк надолго. В машине уютно пахло бензином, теплом тянуло от остывающего мотора.

— Ты как-то говорила, что я тебя в люди вывел. От души говорила или так? Ради красного словца?

Губы Фроси обиженно дрогнули.

— Понятно, — поторопился председатель, предупреждая ответ, — от чистого, так сказать, сердца. Верю. Почетом и уважением ты не обойдена, не так ли? Хату тебе отгрохали… Вправе ли я после всего этого рассчитывать на твою признательность?

— О чем это вы, Роман Андреевич?

— А о том, — твердо сказал Бурлака, не спуская с Фроси пристального взгляда, — что ты мне и колхозу намерена свинью подложить.

Фрося поняла, о чем будет речь. Она молчала, поджав губы, ровная, прямая, смотрела через ветровое стекло туда, где громоздились белые, точно лебединая стая, облака и лишь время от времени, пока Бурлака говорил, искоса, невзначай поглядывала украдкой в продолговатое зеркальце, видела выбритое мясистое, в прожилках, с чуть отвислыми щеками лицо, лохматые брови, жесткую, точно вспухшую, складку у переносья, энергичные и тоже жесткие губы. А тогда, в год Фросиной свадьбы, этой жесткости не было, и этих обвислых щек тоже не было, и взгляд был мягкий, веселый. За тем, прежним Романом Андреевичем, она готова была в огонь и воду, а этого, властного, с седеющими висками, она побаивалась, робела перед ним, как школьница перед учителем.

— Если твои девчата, и ты в том числе, если вы и дальше будете распускать всякие небылицы и ставить палки в колеса…

— Да какие же это небылицы, Роман Андреевич? — вспыхнула Фрося, и крылья носа ее затрепетали. — Вы у кого угодно спросите в селе, никто и сейчас не верит, будто учетчик ошибся на те три гектара, что оказались лишними у Лощинской. Просто нужно было сделать так, чтоб урожай у нее был выше.

— Значит, председатель мошенник? Плут и пройдоха? Так понимать?

— Я понимаю одно, — глухо, потупившись, сказала Фрося, — девчат моих вы крепко обидели.

— Это чем же я их обидел, скажи на милость?

— Будто не знаете… Если удобрение — так Лощинской в первую очередь. А транспорт? Бегаешь за бригадиром, пока упросишь, уломаешь… А Лощинской — пожалуйста! Без слов. А когда бураки копали, так новый комбайн ей дали, а нам — на тебе, боже, что нам негоже: день работает, два стоит. А потом дожди… Лощинская, значит, пусть рекорды гонит, а я в поле, выходит, обсевок? Все знают — вы хотите, чтоб ей Героя присвоили: как же, мол, такой колхоз, а Героя своего нету? И колхоз, дескать, сразу прогремит… Ладно, пусть присваивают. Но почему наше звено на задворки оттирают?

— И земля у нее, конечно, получше? — сощурился Бурлака.

— И земля тоже. Ей сеять по озимым, а нам…

— Вот-вот: нам, нам… А знаешь, говорят, в чужих руках ломоть шире!

— Это я-то завидую?

— Нет, что ты, — сказал уже мягче председатель, которого Фросина столь неожиданная запальчивость будто даже развеселила: эк ее жареный петух клюнул! — Просто человек так устроен. Раз, мол, Лощинская приходится Бурлаке троюродной сестрой, значит, ей и кусок пожирнее. А мне это что нож в сердце! Работает человек с душой, с огоньком — почет ему, слава и уважение. Вот мой закон. Другого не признаю. А насчет Героя… Что ж, тут верно. Кривить душой не стану. Мы не хуже других. И нам сейчас нужны люди цепкие, активные.

— Чтоб и с камня лыко драли, и воду в решете носили.

— Правильно, — похвалил председатель, совсем развеселясь. — Именно такие девчата и нужны. Лощинская в этом смысле весьма перспективная. Никто не говорит, что ты плохо стала работать. На таких, как ты, поверь мне, совестливых и работящих, земля наша держится. И потом у тебя и опыта побольше, чем у Лощинской, и знаний, и руки у тебя золотые…

— Эх, Роман Андреевич, целовал ястреб курочку до последнего перышка!

— Ну вот, — поморщился Бурлака. — Засела в тебе какая-то заноза, свет застит.

— Да как же тут не будет застить? Ладно, я понимаю… Не гожусь я. Кандидатура моя неподходящая.

— Это хорошо, что понимаешь, — сказал председатель, упирая на это «понимаешь». — Люблю, когда с полуслова схватывают!

— Мне неясно только, зачем тогда нужно соревнование? Зачем было подписывать обязательства, раз уж мне с Нинкой выпадает играть в поддавки?

— Ты что? — нахмурился Бурлака. — Девочку невинную корчишь? Не прикидывайся. Соревнование соревнованием, а жизнь есть жизнь. Никуда не уйдешь от этого.