Читаем Как я охранял Третьяковку онлайн бесплатно

Биографии у людей бывают разные. Что называется, буквально на любой вкус. Любопытное наблюдение, да? Погодите, их еще много будет впереди.

Так уж сложилось, что биография нашего современника почти всегда неразрывно связана с его трудовой, профессиональной деятельностью. Выведем за скобки такие приятные исключения, как наследные маркизы-рантье. Забудем пока про обладателей авторских прав на мультипликационных персонажей. Также не станем брать в расчет депутатов Государственной Думы и красавицу Ксению С. – нашу, как ее называют, Пэрис Хилтон. Остальным гражданам приходится, так или иначе, но работать. Они и работают. А куда им деваться?

Кто-то сорок лет фрезерует втулки на заводе «Серп и молот». Кто-то с очевидным риском для здоровья обучает бурых медведей в цирке ездить на велосипеде. Кто-то предпочел нелегкий удел торговца легкопромышленными товарами в розницу и мелким оптом. Кто-то, в соответствии с собственными, почти всегда весьма оригинальными представлениями о справедливости бурит и осваивает природные богатства Западной Сибири. Некоторые не бздя отправляются внутри космических аппаратов к неизведанным мирам, и их, храбрецов мне не понять никогда.

Перейдем к делу. Все до сих пор написанное к нему никакого отношения не имело.

О своем собственном трудовом пути, как и о биографии в целом, я пока каких-либо определенных выводов делать затрудняюсь. Говорить, что он весь из себя сияющий и искристый я, наверное, постеснялся бы. Но вот то, что он был разнообразен – это смело можно утверждать. Не серия о замечательных людях, но так… Словом, кое-что наскреблось за эти годы. Опустим, с вашего позволения, деяния предусмотренные Уголовным Кодексом, но на прочих остановимся поподробнее.

По молодости лет служил я столяром в Манеже. Строго говоря, сначала состоял на чернорабочей должности, но потом совершил-таки блестящую карьеру, пройдясь по головам завистников. Увольнялся я уже разрядным специалистом – рабочей косточкой и сознательным пролетарием. «Спят курганы темные» слыхали песню? Это, можно сказать, про меня.

Бродячим торговцем канцелярскими товарами я тоже работал. Пусть недолго, зато успешно: и план давал, и руководство меня крепко уважало. Между прочим, было за что. Трудно поверить, но каждый божий день умудрялся реализовывать населению по упаковке клеящего карандаша! Если кто-то думает, что это легко… Просто попытайтесь представить себе то количество бумаги, которое можно склеить двадцатью четырьмя клеями-карандашами. Листик выйдет площадью где-то примерно с Бородинскую панораму.

Пришлось мне, конечно, и сторожем побывать, куда уж без этого интеллигенту-самоучке. Причем на штрафной стоянке, где все как в комиксе про Токсического человека – и фантастично, и сказочно, и кот ученый там все ходил, сука, по цепи кругом.

Потом отведал я нелегкой охранно-постовой службы в Государственной Третьяковской Галерее. Два с лишним года удивительного, почти невозможного сочетания беспросветной скуки и неподдельного веселья.

Сразу после Третьяковки я с головой окунулся в сверкающий мир компьютерной литературы, да был довольно скоро отчислен за неуспеваемость и низкие производственные показатели. Не сдал норм ГТО, так сказать.

Теперь вот занимаюсь оформлением в широком смысле слова. Последнее время тщательно прорисовываю свиней породы дюрок. И в этом занятии, скромно замечу, достиг определенных высот.

Интересные ли это вещи, стоящие ли? – возможно спросите вы. Да как вам… Все равно, что бы я сейчас не сказал, я скажу это предвзято и субъективно. Никому ведь не хочется думать, что он за зря коптит небо. Наоборот, всякий человек пытается представить свое существование в как можно более выгодном свете. Мол, «нас бросала молодость в сабельный поход…» и все такое.

Потому и случилась эта история, записанная в поэтичной манере, но вместе с тем правдиво.

В Службу безопасности Государственной Третьяковской Галереи меня угораздило попасть совершенно случайно. Благодаря лишь определенному стечению обстоятельств и ничему более. Можно сказать, благодаря роковому стечению обстоятельств. А именно так.

Ни для кого не секрет, что у меня есть старинный дружок по фамилии Кулагин, а по имени Алексей Александрович. Если для кого-то это секретом являлось, то знайте же, есть у меня такой. Ну, так, примите к сведенью, что ли…

История наших сложных, а эпизодами и откровенно драматических взаимоотношений (чего стоят только его попытка прибить меня насмерть огромной доской, или покушение на убийство путем затопления в Борисовских прудах!) восходит к дремучим временам начала колонизации Орехово-Борисово. Получается, что за вычетом шести несознательных лет младенчества мы с Кулагиным были знакомы всю жизнь. То есть уже больше двадцати пяти лет. Четверть века, не шуточки.

Мы вместе посещали еще первый класс общеобразовательной школы. Потом последовательно второй, третий (причем с первого по третий люто враждовали, безжалостно стравливаемые неким Лёнтиком, интриганом масштаба Великих кардиналов), и так далее, вплоть до восьмого, после чего пути наши разошлись. Получив аттестат о неполном среднем образовании, Кулагин ступил на скользкий путь профессионально-технического обучения, определившись в техникум. Была, понимаете ли, у него мечта заветная – выучиться на трамвайного вагоновожатого. А я, заложив вираж «десятый класс – МИФИ – отчисление из МИФИ», вдруг с немалым удивлением обнаружил себя возле строгального станка в столярной мастерской при Манеже. На мне была потертая спецовка, руки крепко сжимали полукувалду, а сам я свободно изъяснялся на столярно-слесарном диалекте с неким Ромкой-сантехником.

Н-да… Ну так вот.

Одному в Манеже было скучновато. Ромка говорил только на смеси мата и татарского, русские слова употреблял крайне неохотно, и вообще собеседником являлся очень специфическим. Да и полукувалду эту проклятую, – основное средство манежного производства – устаешь таскать. Я стал задумываться о подмастерье. Хорошо бы, думаю, мне в подмогу взять какого-нибудь шустрого мальчишку.

После вереницы относительных неудач и горьких разочарований самым естественным образом всплыла кандидатура Кулагина. Он тогда, окончив техникум, болтался по улицам без дела. Шоковая терапия и «чикагская модель» не оставляли молодому специалисту ни единого шанса на сколько-нибудь приличное трудоустройство. Когда он приходил куда-то и показывал свой диплом робототехника, ему смеялись прямо в лицо. Натурально пропадал человек. Жизнь Кулагина стремительно катилась под откос, когда я из жалости подобрал его в канаве, отчистил от очисток и пристроил в Манеж, на штатную единицу слесаря.

Первый совместный производственный опыт, откровенно говоря, не задался. Такой покладистый в ореховском быту, Кулагин на поверку оказался сотрудником скверным. Он категорически не желал признавать мой авторитет руководителя и статус бригадира. Без году неделя, салага зеленый, он проявлял строптивость буквально во всем, даже в каких-то плевых, малюсеньких мелочах. Например, невзирая на мои указания, новый подмастерье упорно заколачивал по двадцать гвоздей на погонный метр прибиваемой поверхности, совершенно не считаясь при этом ни с соображениями экономии, ни с разумной достаточностью, ни со здравым смыслом. Никакие доводы, мольбы и даже угрозы на него не действовали – колотил, как перфоратор, и все тут. Хоть разбейся.

Привыкший к совсем другому поведению своих непосредственных подчиненных, я искренне страдал. Один раз, напившись портвейна, попытался было проучить непутевого дурака фуганком. В духе лучших мастеровых традиций, так сказать… Потом три часа пролежал связанным в ящике с опилками.

Манежная секретарша, прекрасная Кубышкина, наблюдая такое неповиновение, округляла глаза и едко иронизировала по поводу моих бригадирских способностей. Я имел определенные виды на эту Кубышкину, а потому проклинал упрямого осла Кулагина, который беззастенчиво крушил мою по крупицам собранную репутацию крутого парня. Причем, кажется, не в последнюю очередь именно из-за Кубышкиной. Подозреваю, что коварная секретарша и ему успевала делать какие-то знаки.

Под конец, правда, все встало на свои места. Я вернул себе законное положение в коллективе, возглавив профсоюзную борьбу против новой манежной администрации и нового главного инженера – клятвопреступника и самозванца Умного Боба. Но майн профсоюзный кампф продлилась не долго, и никак не успела отразиться на отношениях с прекрасной Кубышкиной. Кратковременное упоение славой народного трибуна и агитатора-главаря закончилось к обоюдному удовольствию сторон увольнением. Спасибо еще, что не по статье. Ну ладно, дело прошлое. Поминать старое – удел моральных карликов. Хотя заинтересованным лицам могу сообщить, что я ничего не забыл. А вообще… Вообще Манеж – это вполне самостоятельная и отдельная история. И ее вот так запросто, в двух словах не расскажешь.

Впрочем, некоторые детали упомянуть можно и нужно.

Служил там в пожарной охране (тогда еще в чине чуть ли не лейтенанта, и в должности чуть ли не подносящего) брандмейстер и огнеборец Костян Степанов. Помимо своей основной огнеборческой деятельности Костян имел одно милое увлечение для души. Он был самодеятельный музыкант и даже, не побоимся этого слова, автор-исполнитель собственных песен. Причем не особо обремененный честолюбивыми помыслами. Поигрывал там себе чего-то, и ни о чем таком не задумывался. Тщеславные мечтания были ему не то чтобы чужды, они просто не посещали его голову.

Кулагин же по совершенно непонятным причинам мнил себя как минимум вторым Джимом Мориссоном, ощущая в себе творческую потенцию чудовищной силы и сильнейший зуд в области копчика. Повторяю, как минимум. Меня лично такой суровый дисбаланс между кулагинскими грезами и реальностью расстраивал и изумлял одновременно.

На гитаре он и сейчас-то не мастер спорта, а в ту далекую пору уж и подавно, но вот такой он странный человек – это на первый взгляд существенное обстоятельство совершенно не мешало ему чувствовать себя аккурат в центре мировой музыкальной культуры, в самой ее соковой сердцевине, непосредственно в хрустящей кочерыжке. Так бывало и говаривал наш любезный: «А что Гребенщиков? Вчерашний день. Довольно мелок этот ваш БГ по сравнению со мной в перспективе!». Из всех классиков Кулагин более или менее признавал лишь Леннона, прочих же обещал заткнуть за пояс в самое ближайшее время. Я только хватал ртом воздух от такой наглости. Говорить я совершенно терял способность.

Прознав про то, что в Манеже, буквально у него под носом существует бард-куплетист и лауреат Грушинского фестиваля, Кулагин решил время даром не терять и срочно организовываться в коллектив, сколачивать вокально-инструментальный ансамбль из себя и пожарника.

И тут же накинулся на несчастного Костяна с редким остервенением.

Костян был полная психотипическая противоположность Кулагину. Склонный, скорее, даже к самоуничижению, он не грезил сценой, не мечтал жадно о славе, и не пугал соседей, просыпаясь вдруг посреди ночи с яростным воплем: «Я вас не слышу! Где ваши руки?».

От Кулагина Костян находился в боязливом недоумении. Он никак не мог уяснить чего от него нужно этому бесноватому манежному слесарю.

Насколько мне известно, пожарник отнекивался и отбрыкивался как только мог. Но надо знать Кулагина. Если Кулагину что-то от вас нужно, то лучше отдайте ему это по-хорошему, иначе все равно отдадите, только еще и нервы потеряете. Напор и страсть сделали свое дело. Рок-группа была-таки образована. Костян представлял собой как бы кучку сухих березовых полешек, а Кулагин с успехом исполнил партию трудногасимой шведской спички. Они сошлись, и синие ночи взвились костром народного творчества. Определенное количество музыкального дарования Костяна слились с безудержной кулагинской энергией, в результате чего коллектив под декадентским названием «Сорго» функционирует и поныне. Напомню справки ради, что сорго есть злаковая культура, из которой веники вяжут.

Спустя полгода Кулагин перебрался из Манежа в Центр Международной Торговли им. доктора Хаммера – монтировать в составе бригады бравых молодцов выставочные стенды. После истечения испытательного срока ему выдали чудесный шведский рабочий костюм с катафотами на карманах, набор необходимых инструментов и специальный ключ-трещотку. Что еще надо человеку? Ничего. В 91-ом году иметь ключ-трещотку было примерно так же престижно, как сейчас иметь личный истребитель.

Отживал Кулагин в ЦМТ, по его собственному признанию, просто немеренного бабла. Нет, правда, подтверждаю как свидетель: капиталисты платили жирняво, по расценкам РАБИСа, с какой-то нереальной северной надбавкой. Во всяком случае, и на первый лаковый «Стратакастер» хватило, и на богатые казацкие сапоги с вензелями, и на «сюртук наваринского пламени с дымом». Хватало даже на импортное пиво в банках, что по тем диким временам мог себе позволить далеко не каждый. Пиво в банках – это был такой пацанский знак качества, бесспорное доказательство успешности.

Мне оставалось только украдкой смахивать скупые слезы радости и гордости. Ведь это я выписал Алешке путевку в жизнь, не дал ему в трудный момент биографии пропасть под забором.

Да, в деньгах Кулагин тогда недостатка не испытывал. Он безумствовал и купался в роскоши. Апофеозом этого купания стала покупка в комиссионном магазине гигантского антикварного комода XIX века. Это был Царь-комод, самый большой из всех комодов, которых я когда-либо видел в жизни! Когда мы по лестнице затаскивали это чудовище к Кулагину на пятый этаж, я думал что сдохну. Одной только бронзы к изделию было прикручено пуда полтора, никак не меньше.

– Зачем тебе этот гроб, лишенец? Открой тайну, – чуть не плача спрашивал я Кулагина.

– Нравится, – коротко отвечал он, с нежностью поглаживая мебель.

Нормально, да? «Нравится»!