Читаем The Worlds I See онлайн бесплатно
Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Фей-Фей Ли
«Миры, которые я вижу. Любопытство, исследования и открытия на заре ИИ»
Оглавление
Глава 1. Булавки и иголки в Вашингтоне
Вестибюль отеля был прост и непритязателен, что отражало маршрут, в котором близость ценилась выше роскоши, а обстановка была мягкой: вежливые разговоры гостей с консьержем, гул колесиков чемоданов, периодическое жужжание открывающихся и закрывающихся стеклянных дверей. Но я чувствовал беспокойство, и торопливое цоканье моих ботинок по тонкому ковру словно вторило моему настроению. Как человек, всю жизнь занимающийся наукой, направляющийся давать показания в Комитете Палаты представителей по науке, космосу и технологиям по теме искусственного интеллекта, я полагаю, что нервы были вполне ожидаемы. Но им не способствовали ни перелет с Западного побережья "красными глазами", ни почти полное отсутствие сна накануне, ни напряженная репетиция моего выступления - снова, и снова, и снова - которая заполнила все предыдущие часы. Это было 26 июня 2018 года, и каждая минута приближала меня к первому в карьере событию: выступлению на слушаниях в Конгрессе.
Когда я вышел на тротуар, на улице стояло бледное утро. Улица была густо усеяна федеральными зданиями, тупыми и монохромными, вдали от пейзажа, к которому я привык в Калифорнии, где в изобилии стояли дома и модные офисные парки, изредка украшенные вкраплениями архитектуры в стиле миссий. Здесь даже каменная кладка казалась тяжелее и, безусловно, старше. Столица - это место, которое носит свою историю на рукаве.
Я вспомнил свой первый приезд сюда, до появления искусственного интеллекта, академических кругов и Силиконовой долины, когда вся моя личность - во всяком случае, в том смысле, что она была связана с миром, - укладывалась в рамки одного-единственного слова: "иммигрант". Поездки для семей с ограниченными средствами и минимальными знаниями английского языка - дело непростое; большинство мероприятий делятся на две категории - "бесплатные" и "непомерно дорогие" - и многое затуманено дымкой второго языка, которая, кажется, никогда не рассеется. Несмотря на это, мои воспоминания о посещении Национального музея авиации и космонавтики по-прежнему искрятся. Его экспонаты в натуральную величину демонстрировали масштаб и галантность аэрокосмической истории, переполняя мои чувства и зажигая воображение. Мне напомнили, что даже будучи девочкой-подростком, живущей далеко за пределами общества, я больше всего хотела жить в мире науки.
Как бы маловероятно это ни казалось в то время, в последующие годы я нашел свой путь в самые отдаленные уголки этого мира. Не аэрокосмическая, а наука о разуме и еще только зарождающееся изучение интеллектуальных машин. А когда прорывная техника под названием "глубокое обучение" вошла в историю всего за десять лет моей карьеры, ИИ стал очень, очень важным делом.
Хотя для создания необходимых предпосылок потребовалось более полувека - исторические вехи в развитии алгоритмов, масштабных данных и вычислительных мощностей сошлись на заре 2010-х годов, - потребовалось менее полудесятка лет, чтобы открывшиеся возможности изменили мир. Бизнес преобразился, миллиарды долларов были инвестированы, а все - от отраслевых аналитиков до политических обозревателей и философов - бросились на поиски смысла технологии, которая, казалось, в одночасье превратилась из академической ниши в силу глобальных перемен. Если не считать всего остального, то скорость и масштабы появления ИИ, возможно, беспрецедентные во всей истории, заслуживали внимания законодателей, подобных тем, с которыми мне вскоре предстояло столкнуться.
Конечно, это была не просто история. Всего за несколько лет ликование технологической индустрии было сдержано растущей обеспокоенностью журналистов, групп защиты и даже правительств. Нарастающий вред необъективных алгоритмов, опасения по поводу массового сокращения рабочих мест и тревожные видения слежки стали достоянием средств массовой информации, подточив общественное мнение об искусственном интеллекте до такой степени, которая обычно не встречается в мире технологий.
Я попытался обобщить эти противоречия в статье, опубликованной несколькими месяцами ранее в газете The New York Times. Хотя объем статьи не превышал восьмисот слов, я сделал все возможное, чтобы сбалансировать свое волнение по поводу будущего моей области с многочисленными обоснованными опасениями, которые высказывали ее критики. Я писал, что истинное влияние ИИ на мир будет во многом определяться мотивами, которыми руководствуются при разработке технологии, - тревожная мысль в эпоху расширяющегося распознавания лиц и целевой рекламы. Но если мы расширим наше видение ИИ и включим в него позитивное влияние на людей и сообщества - если наше определение успеха может включать такие вещи, - я был убежден, что ИИ может изменить мир к лучшему. И до сих пор убежден.
Эта вера в будущее, похоже, сыграла свою роль в моем приглашении дать показания. Недавно я стала соучредителем AI4ALL - образовательной некоммерческой организации, призванной способствовать более широкому вовлечению в STEM (наука, технологии, инженерия и математика) путем открытия университетских лабораторий для девочек, цветных людей и других недопредставленных групп, причем на уровне средней школы. На самом деле, мои усилия по диверсификации области были названы одной из ключевых причин заинтересованности комиссии в моем участии. Учитывая небезопасный характер темы, было приятно, что меня ассоциируют с чем-то, не вызывающим никаких надежд.
Мой шаг ускорился. Здание Капитолия теперь находилось в центре моего горизонта и было таким же живописным, как и вживую, хотя я все еще не до конца осознал, что это и есть мой пункт назначения. Однако я заметил заметное отсутствие бумажных карт, которые играли такую важную роль во время моего подросткового путешествия, - напоминание о том, насколько сильно смартфоны изменили повседневную жизнь, включая туризм, за прошедшие годы. Но и смартфоны начали демонстрировать свою темную сторону, поэтому 2018 год - не самое подходящее время для представителя мира технологий, чтобы проповедовать оптимизм, ориентированный на человека.
К лучшему или худшему, но моя статья появилась в самый разгар "техслэша" - растущего мнения о том, что амбиции Кремниевой долины достигли чрезмерных, даже хищнических пределов. В любой другой момент моей карьеры подобная полемика казалась бы далекой от малоизвестного академика вроде меня. Однако случилось так, что я находился в середине двадцатиодномесячного академического отпуска от профессорской деятельности в Стэнфорде и занимал должность главного научного сотрудника по искусственному интеллекту в Google Cloud, то есть находился в эпицентре событий. Google был моим первым работодателем, не связанным с академической деятельностью, со времен химчистки, которую я держал вместе с семьей, и до возвращения в университет на полный рабочий день оставались считанные месяцы. Но в тот день нельзя было изменить оптику.
Парадоксально, но мои опасения по поводу того, что меня примут за инсайдера в отрасли, шли параллельно с моей многолетней борьбой за статус аутсайдера. Как и многие иммигранты, я чувствовал себя скованным культурными разрывами, которые пересекали мою жизнь - от невидимых до очевидных. Большую часть каждого дня я проводила, говоря на втором языке. И я была женщиной в сфере, где доминировали мужчины, настолько постоянно символизируемой теперь архетипическим образом "парней в балахонах", что эта фраза потеряла всякий след иронии. После стольких лет, проведенных в раздумьях о том, где я нахожусь - где бы то ни было, - Конгресс казался маловероятным местом, где я могла бы ослабить бдительность.
Если у комитета были опасения по поводу будущего этой технологии, это лишь подтверждало, как много у нас общего. Я тоже. Я всегда был оптимистом в отношении силы науки и оставался им, но бурные годы, предшествовавшие этому дню, научили меня, что плоды оптимизма не стоит принимать как должное. Хотя будущее действительно может быть светлым, оно не будет таким случайно. Мы должны заслужить его вместе, и пока не совсем ясно, как это сделать.
Пока я прокладывал путь через город, на душе было неспокойно. Менее чем за двадцать четыре часа до этого я был рядом с матерью в больнице в Пало-Альто, как и в течение нескольких недель. На протяжении десятилетий она сталкивалась с бесчисленными угрозами своему здоровью, как хроническими, так и острыми, и мы все еще оправлялись от последней. Большая часть моих письменных показаний, по сути, была составлена на тесном стуле рядом с ее палатой в отделении интенсивной терапии, в окружении синих халатов и белых халатов. Я даже участвовал в совещаниях по подготовке к слушаниям дистанционно, наши разговоры сжимались в экран ноутбука, противостоя суете санитаров и прерывистым гудкам больничной пейджинговой системы.
Поскольку я была единственным ребенком и единственной финансовой опорой двух родителей - не говоря уже о том, что я была переводчиком между английским языком наших воспитателей и их родным мандаринским - невозможно было избавиться от ощущения, что неправильно даже думать о подобной поездке. Однако болезнь не сравнится с гордостью матери-иммигрантки: возможность увидеть, как ее дочь выступает в Конгрессе США, спустя чуть более двух десятилетий после приезда в эту страну, была слишком велика, чтобы упустить ее. Она была неизменным источником поддержки на протяжении всей моей карьеры и, как я и ожидал, настоятельно требовала, чтобы я присутствовал на мероприятии.
Ее поддержка убедила меня пойти, но этого было недостаточно, чтобы успокоить мои страхи. Что, если я ей все-таки понадоблюсь? Что, если мне позвонят, которого я боялся с того момента, как сел на рейс, доставивший меня сюда? Что, если по причинам, не имеющим отношения ни к технологиям, ни к культуре, ни к политике, все это окажется ужасной ошибкой?
И тут, словно заставляя меня отбросить размышления, я впервые увидел место проведения слушаний: огромный серый экстерьер здания Палаты представителей Рэйберна. Его облик не такой знаковый, как ротонда здания Капитолия, возвышающаяся над Молом через дорогу, но он в той же степени соответствует неоклассическому стилю города, который я оценил еще на первых уроках американской граждановедения. И оно не менее внушительно для посетителя, приближающегося к его фасаду с возвышающимися колоннами и фронтоном, украшенным орлом.
Внутри, за похожими на металлические ворота двойными дверями, я занял свое место в медленно движущейся процессии посетителей. Регистрация, бейджи и проверка безопасности. Вихрь, приведший меня сюда, - поспешные приготовления к поездке, беспокойная подготовка, невроз гиперактивного воображения - казалось, наконец-то утих; оставалось только ждать, когда начнется процедура. Я сел в кресло и впервые с момента пробуждения полностью выдохнул, повернув шею к сводчатым потолкам и флагам, которые, казалось, свисали отовсюду, куда бы я ни посмотрел. Даже вестибюль создавал ощущение национальной экстравагантности.
Моя мать была права, требуя, чтобы я посетил это мероприятие. Я был уверен, что будущее ИИ будет зависеть от институтов, выходящих далеко за рамки науки, включая образование, активизм и, конечно же, правительство. Каким бы причудливым ни казался Вашингтон со стороны Кремниевой долины, подобные места будут иметь такое же значение, как Стэнфорды и Гуглы в мире. Основополагающие идеалы этой страны, как бы несовершенно они ни воплощались в жизнь на протяжении веков, казались мудрым фундаментом, на котором можно построить будущее технологий: достоинство личности, неотъемлемая ценность представительства и вера в то, что человеческие начинания лучше всего осуществляются под руководством многих, а не немногих.
Мысль о том, что ИИ формируется такой коалицией - государственной и частной, технологической и философской, - зарядила меня энергией, а прогулка по городу сменилась волнением. Заметив, что вход в палату открыт, я не удержался от возможности оглядеться, пока слушания не завладели моим вниманием. Поэтому, бросив лукавый взгляд в обе стороны, чтобы убедиться, что берег чист, я шагнул внутрь.
В дверях я обнаружил величественный интерьер с окнами от пола до потолка, деревянными ставнями и занавесками с кистями. Здесь были ряды зрительских мест и места для прессы, а на стенах висели портреты в рамах. Над всем этим возвышался богато украшенный помост, мягкие сиденья которого были оснащены микрофонами и табличками с именами членов комитета, которым предстояло их занять. В центре комнаты стоял стол для свидетелей, ожидая меня. Меня позабавило, что мое имя, ДР. LI, бесцеремонно напечатанное шрифтом Times New Roman на листе бумаги размером 8,5 на 11 дюймов и вставленное в многоразовую табличку с моим именем. Это было очаровательно - даже немного обнадеживающе - найти что-то столь скромное посреди такой пугающей сцены.
