Читаем Хлеб наш солдатский онлайн бесплатно

Саушин Ф. С. Хлеб наш солдатский. — М.: Воениздат, 1980. — 224 с., портр., 10 л. ил. — (Военные мемуары). Тираж 65000 экз.

Автор в годы Великой Отечественной войны, будучи политработником, был послан на важнейшую и ответственнейшую работу — обеспечение продовольственного снабжения войск — и посвятил этому делу многие годы службы, стал кандидатом технических наук. Интересно и убедительно рассказывает он о сложной деятельности организаций и людей, осуществлявших снабжение Красной Армии продовольствием в годы войны.

Нет ничего страшнее вынужденного безделья, наступившего после месяцев напряженного труда, когда каждая минута была на строгом учете. Еще совсем недавно выкроить пару часов, чтобы выспаться, казалось для меня делом несбыточным, любая возможность отдохнуть воспринималась как редкое везение. А теперь я мог спать сколько угодно, беззаботно гулять по гостиничному двору, наслаждаться природой, тишиной, мирно беседовать с кем-нибудь из персонала гостиницы. Давно ли над головой свистели пули, рвались вокруг снаряды, падали рядом погибшие товарищи… Сейчас все это казалось далеким и кошмарным сном. Как будто и не было ее, этой страшной войны.

Городок Валдай в марте 1942 года, казалось, жил обычной жизнью. В определенный час жители торопливо шли на предприятия, в учреждения, становились в очереди у магазинов. Затем улицы пустели. И только вечером их снова заполняли уставшие горожане. По их лицам можно было сразу же понять: нет, жизнь-то здесь вовсе не обычная, люди находятся в постоянном напряжении, в ожидании каких-то больших и важных событий. Шла кровопролитная война. На растерзание фашистам было оставлено множество городов, сел и деревень.

Где-то недалеко до последнего дыхания дерутся с врагом мои товарищи, друзья, тысячи советских людей. А я ем, сплю, отдыхаю, считаю дни и… на чем свет стоит кляну себя: что, мол, скажешь своим товарищам… А за что, собственно, казниться? Разве я по своей охоте пролежал несколько месяцев в госпитале, разве по своему желанию поселился в этой не по военному времени уютной гостиничной комнате? В госпиталь угодить любой может: и солдат, и офицер, и генерал. Хорошо еще, что все обошлось, подлатали мои пробоины — и теперь я снова мог бы вернуться к друзьям, к однополчанам. Скоро, видно, вызовет начальство, и все станет на свои места. Интересно, что мне предложат?..

Так я размышлял, стараясь хоть как-то себя успокоить, утешить. Времени было достаточно, чтобы обо всем подумать, взвесить, всему дать оценку. Многое воспринималось теперь иначе, чем раньше, более обостренно. Сказывалось все, что довелось увидеть, пережить за прошедшие с начала войны месяцы. И хотя не так уж много времени прошло, срок этот можно было приравнять ко многим годам обычной мирной жизни. На нас обрушилось сразу столько бед, невзгод, горя, больших и трудных дел, столько переживаний, что их хватило бы на десятилетия. И вместе с тем было столько неясного, неизвестного, что приходилось думать да думать. И конечно же прежде всего о своем месте в общем строю, о своей роли во всенародной борьбе с фашизмом, о той доле, которую ты обязан внести в обеспечение победы. А она, мы не сомневались в этом, должна рано или поздно прийти к нам.

Ожидание… Тягостные раздумья… Я начинал уже раздражаться: сколько же может так продолжаться? Что они там, эти кадровики, на самом деле? Неужели нельзя побыстрее решить судьбу человека? В конце концов, не в санаторий же тороплюсь, а на фронт! Разве с этим можно сейчас не считаться? И как-то не думалось о том, что таких, как я, тысячи, что кадровым органам приходится решать несметное множество самых срочных вопросов, что люди там сутками не уходят из кабинетов.

В дверь легонько постучали. Вошел человек в форме батальонного комиссара.

— Услышал, что вы в гостинице, вот и зашел! Я, знаете ли, по соседству с вами живу, — сказал он, протягивая руку.

Приход батальонного комиссара меня искренне обрадовал, надоело одиночество. К тому же, как мне показалось, мы уже где-то встречались с ним. Да не все ли равно, главное, что есть с кем поговорить, хоть немного отвести душу.

— Воронин моя фамилия. Николай Ефимович Воронин, — певуче, делая ударение на «о», представился гость, присаживаясь на стул. Он устало и смущенно улыбался, отчего лицо его казалось простым и приветливым. Воронин заговорил, пристально посмотрев на меня:

— Там, на фронте, воюют, а вас вот здесь держат… Признайтесь, поругиваете вы кадровиков? Такие, мол, рассякие, бюрократию разводят. Сами тут в тылу окопались и понимать ничего не хотят…

— Хоть и не думал я так, но, честно говоря, немного обидно…

— Немного! Знаю, что вы это только из вежливости. Я хоть и молодой кадровик, а уж наслушался много всякого…

Кадровик… Вот как! Воронин, видимо, заметил мое удивление, все так же «окая», тихо пояснил:

— Я ведь вас давно знаю и с делом вашим знаком. Не повезло вам, конечно. Начало войны — и такое ранение. Могут, знаете ли… — Он замолчал, не договорив, и, как мне показалось, не намеревался закончить фразу.

— Что же все-таки могут? — как можно спокойнее спросил я.

Воронин не откликнулся, а после небольшой паузы совсем вне связи с темой разговора спросил:

— Федор Семенович, скажите, как сейчас там, на передовой, с питанием? Только откровенно. Не удивляйтесь моему вопросу. Я привык все взвешивать, сопоставлять, анализировать. Как и вам, мне, знаете ли, не безразлично, что ест наш солдат, как и во что одет. Война, судя по всему, будет затяжной. И если бойцу и сейчас трудно, то что же потом?..

Конечно, вопрос меня удивил. И не только потому, что из всех проблем, связанных с боевыми действиями воинов Красной Армии, Воронина интересовала почему-то только одна — снабжение войск продовольствием. Батальонный комиссар и сам (я был уверен в этом) не хуже меня знал положение дел. Тогда к чему же этот разговор?

Но как бы то ни было, а я стал подробно рассказывать обо всем, что видел и знал. Говорил о трудностях, сложностях в организации снабжения частей, питания красноармейцев и командиров, о самоотверженной работе продовольственной службы, поваров, которым приходится выполнять свои обязанности в сложных условиях, об их находчивости.

Николай Ефимович слушал меня молча, откинувшись на спинку стула и полузакрыв глаза. Временами мне казалось, что он дремлет. Но стоило мне замолчать, Воронин тут же открывал глаза и выжидающе смотрел на меня.

Как только я закончил рассказ, он сказал:

— Да… Накормить бойца, одеть его — дело чрезвычайной важности. Голодным да раздетым много не навоюешь. Народ у нас это понимает, отдает все фронту… А вы интересно рассказываете, со знанием дела. Приходилось, конечно, общаться с продовольственной службой?

— Как всякому политработнику…

— Да, да…

Воронин поднялся, стал прощаться.

— Надеюсь, что здесь вы долго не задержитесь, — бодро заверил меня он. — Это хорошо, что сознаете высокую ответственность тех, кто призван обеспечивать бойцов питанием. Еще ведь находятся и такие, кто говорит: воюет, мол, только тот, кто в окопах, а остальные….

И батальонный комиссар вышел, оставив меня в недоумении. Я и подумать не мог, что эта наша короткая и, по моему мнению, несложившаяся беседа сыграет какую-то роль в моей судьбе. Пришел человек, посидел, задал неожиданный вопрос и, ничего определенного не сказав, удалился.

12 марта я получил долгожданный приказ прибыть в отдел кадров. Трудно передать словами те чувства, с которыми я входил в небольшое здание, где располагалось политическое управление Северо-Западного фронта. Вроде бы и не было сомнений в том, что мне дадут возможность вернуться в свой 759-й стрелковый полк, но нет-нет да появлялась тревога: а вдруг откажут? Тот, кто прошел сотни километров трудными дорогами войны, делясь с товарищами последним сухарем, последней пригоршней табака, кто видел рядом умирающих от ран друзей, которым обязан жизнью, знает, что значит расстаться с родным полком.

Кабинет, в который я вошел, выглядел очень скромно. Стол буквой «т», несколько стульев, сейф, портреты на стенах — и все. Член Военного совета фронта по тылу дивизионный комиссар А. М. Пронин встретил меня у порога, крепко пожал руку, пригласил сесть за приставной стол и сам занял свое место. Напротив меня, углубившись в какие-то бумаги, сидел человек в зимнем пальто с черным каракулевым воротником. Он не поднял голову, ни разу не взглянул на меня.

А. М. Пронин расспрашивал меня о службе в полку, о ранении, интересовался, как я себя чувствую.

— Принято решение, товарищ Саушин, назначить вас комиссаром управления продовольственного снабжения фронта, — сказал он потом, не спуская с меня внимательных глаз.

Наступила пауза. Я понимал, что не могу, не имею нрава прямо и открыто сказать: «Не хочу. Пошлите меня в свой полк». И согласиться с предложенным назначением не мог: совершенно не знал этой работы, никогда ею не занимался.

— В чем будут заключаться мои обязанности? — спросил я.

Член Военного совета коротко и довольно доходчиво объяснил, какую работу мне предстоит выполнять, какие задачи решать.

— Пост очень ответственный, товарищ Саушин. Очень! — сказал он в заключение. — Вопросы продовольственного снабжения фронта — это проблемы боевой готовности войск, тесно связанные с их способностью противостоять врагу и побеждать его. Надеюсь, вам не надо объяснять, что снабжение войск продовольствием во все времена имело первостепенное значение…

— Я это понимаю, товарищ дивизионный комиссар. Но я инженер и службу снабжения знаю слабо. Если возможно, то направьте меня в полк, на прежнюю должность…

До сих пор не понимаю, как я решился сказать такое. Ведь мне же сразу было сказано, что решение принято — значит, все продумано, взвешено.

Человек, сидевший напротив меня, резко поднялся и быстро подошел ко мне вплотную. Я заметил, что поднялся и А. М. Пронин.

— Мы вызвали вас не для того, чтобы узнать, хотите ли вы исполнять обязанности военного комиссара управления продовольственного снабжения. Вовсе не для того. Нам важно знать, годитесь ли вы для этой работы. А вы «хочу, не хочу»… Идите…

Я вопросительно взглянул на Пронина. Лицо его было непроницаемо, разве только чуть порозовело. Он молча кивнул мне: дескать, можете быть свободны. Вышел в приемную, закурил и тут только заметил, что на меня пристально смотрит командир для особых поручений.

— Кто это у члена Военного совета?

— Член Государственного Комитета Обороны товарищ Булганин, — ответил многозначительно порученец и, заметив растерянность на моем лице, подошел ко мне и, улыбнувшись, тихо сказал: — Не волнуйтесь, все будет в порядке…

Раздался звонок. Командир, попросив меня подождать, скрылся за дверью кабинета. Минуты ожидания показались мне вечностью. Но вот дверь отворилась, и он снова появился в приемной. Улыбаясь, подошел ко мне, протянул руку:

— Поздравляю, вы назначены военным комиссаром управления продовольственного снабжения фронта. Вам присвоено воинское звание старший батальонный комиссар. Поезжайте и принимайте новую должность.

В коридоре мне встретился Н. Е. Воронин.

— Здравствуйте, Федор Семенович! — воскликнул он. — Ну вот и дождались. Поздравляю с новым назначением. — Поняв, что я вовсе не в восторге от случившегося, Николай Ефимович совершенно серьезно добавил: — Знаете ли, не боги горшки обжигают. Партполитработа для вас дело не новое, а остальное приложится…

Слушая Воронина, я почему-то подумал, что еще вчера, беседуя со мной, он уже знал о моем новом назначении. Собственно, это роли не играло. Я был искренне благодарен этому несколько суховатому, но, как мне показалось, доброму и чуткому человеку за его поддержку, за добрые слова.

Когда я вышел из политуправления, наступал вечер. Тихий, безветренный. Весна еще не вступила в свои права, но снег вокруг уже потемнел, осел, с крыш свешивались сосульки. Деревья освободились от белых снежных шапок и стояли теперь голые и мрачные.

Я медленно брел по пустынной улице. Мысли сменяли одна другую. Думал о том, как все-таки крутит нас всех судьба. Мечтал об одном, а жизнь заставила делать другое, и вот теперь…

Незаметно дошел до гостиницы, поднялся в свой номер. Вечер был целиком в моем распоряжении. Хотел почитать — не читалось…Военный комиссар управления продовольственного снабжения фронта. Вот ведь как жизнь круто повернулась! Разве мог я когда-либо думать о том, что мне будет доверено такое дело. Начинал-то я, как любой мой деревенский сверстник, с самой скромной крестьянской работы, не думая ни о каких начальственных должностях. В трудный 1925 год окончил профессионально-техническую школу и годичные курсы механиков тракторов. Молодая Страна Советов в те годы уверенно набирала силу. Рождались новые заводы и фабрики, укреплялись, начинали полнокровную жизнь колхозы и совхозы. На полях гудели тракторы. Правда, было их мало, очень мало, да и те в большинстве случаев с заграничной маркой. И не было на селе человека, более уважаемого крестьянами, чем тракторист. Мечта сесть за руль трактора завладела и мною. И чтобы она стала явью, готов был, как говорится, своротить горы. А когда впервые проехал по селу на совхозном «Фордзоне», счастливее меня не было на земле человека.

Потом работа в техникуме механизации сельского хозяйства инструктором производственного обучения, заведующим учебными мастерскими, женитьба…

В жизни часто бывает так, что встретившийся на пути человек вдруг становится частицей тебя самого, оказывает определяющее влияние на твой характер. Да что там характер — на всю дальнейшую судьбу! Неутомимый в деле, тактичный в обращении, добрый в поступках, не навязчивый в советах, он входит в твое сердце и остается там навсегда. И сколько бы ты ни жил, где бы ты ни был, что бы ни делал, память о нем всегда с тобой.

Александр Иванович Шашкин преподавал в техникуме механику. Этот, тогда уже немолодой, очень эрудированный, знающий свое дело, умеющий находить контакт с учащимися человек пользовался непререкаемым авторитетом. Студенты любили его уроки, несмотря на всю сложность предмета, сотрудники видели в нем доброго и отзывчивого товарища.

А. И. Шашкин нередко заходил ко мне в мастерскую просто так, поговорить о том о сем. Он был интересным собеседником, многое знал и обо всем умел увлекательно рассказать. Я всегда с нетерпением ждал его прихода.

Однажды он зашел ко мне чем-то озабоченный. Сразу протянул сплошь увитую резьбой шпильку.

— Вот какая загадка: надо завернуть шпильку и при этом не помять резьбу. Как бы это сделать?

— Очень просто, — ответил я. — Надо навернуть гайку, потом контргайку, которая станет головкой своеобразного болта. И делу конец. Можно заворачивать как самый обыкновенный болт.

Шашкин удивленно и смущенно смотрел на меня. Странно? Да. Но факт: отлично зная сложнейшую теорию механики, он почти не имел практических навыков простой слесарной работы.