Читаем Вячик Слонимиров и его путешествие в непонятное онлайн бесплатно
Федор Чернин
Вячик Слонимиров и его путешествие в непонятное
(навеяно старинной публикацией).
Повесть
Всякий, кому когда-нибудь приходилось заблудиться ночью в нью-йоркской подземке, знает, как нелегко оттуда бывает выбраться. По свидетельству путевых обходчиков и прочих лиц, спускающихся в ее темное чрево по служебной обязанности, там, случается, люди пропадают бесследно и среди бела дня.
Ну, а если это приключилось с вами что называется по пьяному делу, последствия вашего легкомысленного поведения могут оказаться и вовсе непредсказуемыми, мало того - просто чудовищными. Чаще всего, конечно, в этой мистической ипостаси человека оберегает сам Господь Бог, включая так называемый автопилот, доставляющий сирую душу в многогрешном и пьяненьком теле домой более или менее в целости и сохранности, потому что терпение Его и сострадание бесконечно, и Он в Своем милосердии прощает нам и такое. Однако, поскольку по ночам в нью-йоркской подземке безраздельно властвуют бесы, даже Ему иногда не под силу бывает своевременно призвать их к порядку.
Но это только так, присказка. Сказка впереди. И не сказка вовсе, а сущая правда (в частности, участникам сохранены их подлинные имена и фамилии), местами украшенная элементами ненаучной фантастики, как и полагается сказке. Если вывести за скобки наиболее ходульные аллегории, такая или похожая история, хотя бы чисто гипотетически, могла случиться с каждым из нас. А с некоторыми, скажем по секрету, уже и произошла. Кроме того, как всякая сказка, эта леденящая душу история поучительна. Судите сами.
1
В жизни творческого интеллигента, обычно по утрам субботы и воскресенья, наблюдается некое промежуточное состояние между сном и бодрствованием, присутствием и неприсутствием (оно так и называется - полуприсутствие), когда ты вроде бы уже проснулся, но еще официально не открыл глаза, окошечки в мир, сквозь которые в душу готовы политься потоки ясного, задорного света, а ты стремишься насколько возможно отдалить этот мучительный и постыдный момент. Организм не понимает, что происходит, и очень страшится смерти, поэтому на всякий случай стремится во что бы то ни стало оставить потомство (так многие мужчины испытывают в состоянии полуприсутствия сильнейшее эротическое возбуждение), жизненные системы находятся в диссонансе, а бедный мозг пытается ухватить за хвостики разбегающиеся, как мелкие пушные животные, не мысли даже, а смутные отблески мыслей. Таким образом, успешно притворяясь для окружающих спящим или без сознания, можно некоторое время оттягивать встречу с реальностью, в случае необходимости, до разбора полетов с женой или гражданской сожительницей, припоминать, что происходило с вами вчера, и в зависимости от этого готовить отмазки.
Именно этим занимается сейчас Вячик (Вячеслав) Слонимиров, находящийся как раз в состоянии полуприсутствия, не решаясь пока разомкнуть карие очи, выйти навстречу миру и честно посмотреть ему в глаза. Вячик лежит на животе, с головой укрытый чем-то плотным и пыльным, и, как ни старается, не может припомнить того, как окончился день, имевший место быть для него накануне. Поэтому нам придется сделать это за него.
А накануне произошло буквально следующее. Вячик, действительно интеллигентный тридцатипятилетний мужчина, со своею супругою Кошей, примерно такого же возраста, поехал на автомобиле (это важно) в гости к Кошиному товарищу Александру Пицункеру. Был и соответствующий повод. Александр (он же Арик) Пицункер хотел познакомить Кошу и Вячика с новой подругой, согласившейся к этому времени переехать к нему постоянно. Пицункер гордился своею возлюбленной и хвастался в мужской компании, что даже... впрочем, подробности интимной жизни Пицункера выходят за рамки нашего повествования. Арик проживал в новом, светлом и просторном доме в Ривердейле. Добираться туда было что-то около часа.
Знакомые с географией Большого Нью-Йорка подтвердят, что Ривердейл, хотя и располагается за городом, переходя в элегантный зеленый пригород, имеет при этом один существенный недостаток. Чтобы попасть туда, необходимо проехать через пресловутый Южный Бронкс и Гарлем, который немногим лучше. Из-за такого расположения Ривердейл является локализацией "географически нежелательной" (так переведем существующий по этому поводу емкий англо-американский термин "geographically undesirable", сокращенно - "гад").
С самого начала дело стало поворачиваться неблагоприятно.
Во-первых, сама по себе эта дальняя поездка была совершенно необязательна. Если уж так хотелось пообщаться, Арик с подругой могли бы спокойно приехать в Бруклин. Поглядеть на новую возлюбленную Пицункера было, конечно, любопытно (о ее красоте ходили легенды, распространяемые, впрочем, самим Ариком), но не настолько, чтобы оторвать аллегорическое седалище от метафорического дивана[1].
Во-вторых, совершенно не обязательно было надевать это новое платье с нескромным декольте и высоким разрезом. Эта претензия, понятно, была адресована Коше, обычно не склонной к экстравагантным нарядам, а тут... (хотела новой подруге Пицункера показать, что и сама не лыком шита, что же еще).
В-третьих, спокойно могли бы себе позволить проехаться на такси, так как с самого начала было понятно, что в гостях они собираются выпивать, а забирать назавтра машину из "гадской" местности - это целое дело!.
И в-четвертых, конечно: совершенно излишне было покупать этот (по словам Коши, любимый Пицункером) вискарь со странным названием "Христианские братья" (несомненно сатанинская природа этого лейбла ни тогда, ни впоследствии не давала Вячику покоя), можно было обойтись бутылкой хорошего сухого вина. Впрочем, у Арика был прекрасного состава и разнообразия бар, так что и эта претензия была, в общем, неактуальна. Поэтому приводим все вышесказанное только для того, чтобы описать атмосферу крайнего раздражения, изначально сопутствовавшую поездке. Ничего хорошего из этой затеи выйти просто не могло.
По дороге они попали в пробку, где простояли еще около часа. Потом, на съезде с хайвея, Вячика подрезал дикий латин на помойном пикапе (они чуть не ударились бамперами). И, наконец, уже в самом Ривердейле их остановил полицейский и выписал штраф за превышение скорости. После всего пережитого в этот вечер Вячик не мог не приналечь на виски.
Действительно неописуемой красоты новая сожительница Арика, сибирская девушка-блонд с характерным именем Наташа, рано ушли почивать, сославшись на необходимость завтра работать в модельном агентстве и быть в хорошей форме. Кошу это заявление, понятно, порадовало. Впрочем, банкет после Наташиного ухода продолжался, а еще через некоторое время Вячику показалось, что Арик как-то излишне любезен с женой его, Кошей, и как-то преувеличенно приударяет за ней, воспользовавшись состоянием Вячика (он к тому времени насосался уже вискаря).
Не будем вдаваться в подробности, однако справедливости ради необходимо отметить, что все это существовало исключительно у Вячика в голове. Арик и Коша социализировались вполне корректно, хотя и вспоминали кое-что из бурной фарцовой юности, в которой они с Пицункером действительно были знакомы. Коша, кстати, на вопрос о том, было ли что-то между ней и Пицункером в прошлом, всегда только отмахивалась и смеялась, но это не было однозначным ответом, и могло означать что угодно, от невинного озорства до продолжительного сожительства. Тот факт, что все это, если вообще происходило, осталось в другой жизни, до эмиграции, лет двадцать назад, и Арик, как и Коша, давно перестали быть жадными до сладостей жизни плотоядными юнцами, было для Вячика "не оправданием", в том смысле, что не облегчало душевных мук, связанных с описываемыми событиями (несмотря на то, что они, повторимся, происходили исключительно в его воображении).
С каждой новой рюмочкой он все более пух (или пухнул?) раздражением и ревностью, подозревая, что и в рюмочку-то они ему подливают специально, чтобы он поскорее выпал в осадок, а они могли бы без помех флиртовать, а там и уединиться, скажем, в уборной. Для Вячика в последнее время вообще были характерны маниакально-параноидальные состояния.
Поэтому он взорвал ситуацию изнутри, среагировал на выдернутое из контекста их вполне светской беседы и промелькнувшее в воздухе словосочетание "пассивный педераст" (Арик и Коша как раз говорили о нелегкой судьбе знакомого собачьего парикмахера), почему-то воспринял его как обидную характеристику на свой счет, в том смысле что он, мол, ленивый мудак и мало зарабатывает (или просто требовался какой-то формальный предлог), и бросился в атаку, буквально, то есть с кулаками. При этом переколотил в гостиной много посуды, выкинул в окно антикварную люстру и некоторое время бесновался на осколках сервиза. Кроме того, он, кажется, порвал на Арике красивую дорогую рубашку.
Мешает Бахус, и никто другой, так, кажется, сказал поэт. Выпивающего человека, это известно, постоянно преследуют демоны, даже, и особенно, если человек этот очень хороший. Ибо сказано: одна святость только у скучных разумом бывает, а человеку с искрою Божьей намеренно тяжкие искушения и испытания посылаются. Кроме того, как в метрополии, так и в кругах русскоязычной иммиграции за границей выпить иногда и покуролесить - нормально, и по традиции, восходящей еще к Киевской Руси, особым грехом не считается. А восторг похмеления в русской культуре нашел отражение даже в классическом балете.
Однако тут был случай особый, и питавшая его энергетика, несомненно, происходила от того, кто украсил ядовитый вискарь этикеткой "Христианские братья". Не зря продвинутые мыслители утверждают, что главной задачей и главным достижением Сатаны было убедить человечество в том, что его не существует. Иллюстрация: известное выражение "сам черт не страшен": т.е. когда обычно после третьей-четвертой рюмашки русский человек не боится ни черта, ни дьявола, ни прочей нечисти, даже если бы ее существование было научно доказано.
Коша кричала и плакала. Арик, в недоумении от такого резкого выпада, утирал тем, что недавно было рукавом дорогой красивой рубашки, поврежденный профиль (единственный нацеленный удар, который прошел по Пицункеру). А сам Вячеслав, как валькирия, пронесся из дома, захватив макинтош, и через некоторое время бессистемного плутания вышел к вполсвета светившемуся в ночи огоньку станции метро. К Валгалле своей, стало быть.
Трезвая мысль о том, что следует взять такси, не пришла ему в голову, потому что была мыслью именно трезвой, то есть по определению для основательно налегавшего на вискарь человека нехарактерной. Он опоздал и на тот самый, последний, полуночный троллейбус. В метафизическом, понятно, плане, поскольку троллейбусы, особенно по ночам, в Нью-Йорке не ходят. Вот и ломанулся в метро, через огромный и потенциально опасный под покровом ночи город. "Не дождетесь!" - время от времени произносил он, сжимая кулачки и глотая слезы. Что и кому он этим хотел доказать?
* * *
На этом месте, впрочем, наступила амнезия, и как он ехал, на каком именно транспорте, каким таким хитрым маршрутом и где пересаживался, он, как ни старался, припомнить, увы, не мог. Кажется, на пересадке "Манхэттен Трансфер" он еще пил из пакета у незнакомого опустившегося субъекта что-то удивительно мерзкое, типа абсента, а вокруг смеялись какие-то гнусные хари (впрочем, не хари, вполне симпатичные лица, правда, чернокожие). Потом Вячик исполнял дикий танец на рельсах, пытаясь преградить дорогу бруклинскому экспрессу, его хватали за пальто и куда-то тащили под руки. Вырвавшись, он убежал в темноту коридоров и, каким-то образом снова сев в поезд, орал: "Следующая станция Петушки!", распугивая ночных пассажиров. Дальше была темнота. Умолкаем и мы, в наивной попытке замаскировать неизбежные москва-петушкинские ассоциации.
Итак, полуприсутствие. Пока, на всякий случай не открывая глаз, Вячик пытается оценить тяжесть своего состояния. Что и говорить, состояние типа "чудо-колокол" - голова из бронзы, упал, раскололся, встать не могу, все гудит. По десятибалльной шкале хорошие восемь с половиной баллов, т.е. ни петь, ни рисовать. Обязательное в этой ситуации обещание себе и Богу, что больше к отраве не притронется никогда, мы, что называется, оставим без комментариев. Жизнь хотя и преподнесла ему сигнальчик (как любил говорить его папа, жареный петух еще не клюнул, но уже с интересом поглядывал из-за угла), однако надо было прежде всего жить и, следовательно, выпутываться из данных конкретных обстоятельств. Он прислушался, пытаясь выяснить, рядом ли находится Коша, но из-за отсутствия звуков, шорохов или дыхания этого определить не сумел. Вполне возможно было, кстати, что он просто-напросто лежит в своей постели, прибыв на автопилоте, о чем смотри выше, в части о бесконечном милосердии Божьем.
Призвав на помощь обоняние, Вячик установил запах плесени, тлена и даже, кажется, некоторого блевонтина. Полежав еще немного и убедившись, что находится не в полицейском участке (иначе яркий свет резал бы глаза даже сквозь прикрытые веки) и не в больничной палате (тут обязательно пахло бы карболкой), он полуприоткрыл глаза, действуя по примеру одного директора варьете, в свое время также попавшего, помнится, в дикую переделку примерно в аналогичном контексте. С полуприоткрытыми глазами, чередой вычурных движений шеей и головой, притворяясь, что все еще находится в области бессознательного, Вячик состроил угол зрения поудобнее и осмотрелся. Убедившись, что находится в помещении один, он приподнялся и сел. Что за бомжовские хламиды? Вячик осмотрел заляпанный грязью и треснувший по шву макинтош, в который был одет и в котором, очевидно, ночью лежал. Спасибо, кстати, макинтошику с кашемировой теплой подкладкой, так и замерзнуть можно было, к чертям собачьим. К тому же, очевидно во сне, Вячик откуда-то нагреб и зарылся чуть не с головой в какие-то тряпки, служившие ему одновременно одеялом, подушечкой и подстилкой. Они-то и распространяли запах разложения. А наблевал или, выражаясь интеллигентным языком, "показал закуску" в уголке - это он все-таки сам.
