Читаем Наша амнистия онлайн бесплатно

В 1904 году уже чувствовалось приближение революции. Вернувшись из ссылки, я не поверил своим глазам. В дни юности, когда я начинал революционную работу, нас была горсть; в 1904 году революционных рабочих уже были тысячи. Происходили демонстрации, митинги. На улицах раздавались революционные песни, кое-где появлялись красные флаги. За демонстрантами гонялась полиция, но она не могла справиться с рабочими. Разгонит в одном месте — соберутся в другом.

Первое время я только присматривался к тому, что происходило, но не прошло и месяца, как я включился в работу.

Горячее это было время. С митинга на митинг, с собрания на собрание, с демонстрации на демонстрацию. А когда в январе 1905 года мы узнали о выступлении петербургских рабочих, рабочая Варшава сразу приняла боевой вид. Даже мальчишки не остались в стороне. Метко брошенными камнями они разбивали уличные фонари, и преследовавшие рабочих казаки и жандармы в темноте не могли употреблять оружия.

Улицы преграждались баррикадами, бои с казаками участились. На выстрелы рабочие отвечали выстрелами.

В конце года мы узнали о московском восстании. Рабочие только и ждали известий из других городов, чтобы восстать и в Варшаве.

В это же время стало известно, что царское правительство собирается послать войска из Варшавы в Москву для подавления восстания. Этого нельзя было допустить. По указаниям партии в центре города была устроена демонстрация. Для того чтобы защитить демонстрацию от казаков, выделено было несколько десятков рабочих. Они должны были выступить против казаков и бросить бомбы, чтобы задержать казаков и дать возможность демонстрантам уйти.

Все было сделано так, как указала партия. После этой демонстрации власти не решились отправить войска в Москву. Но несколько человек, оберегавших демонстрацию и встретивших казаков стрельбой, были арестованы, преданы суду и приговорены к смертной казни.

Они содержались в подследственной тюрьме. О побеге из этой тюрьмы нельзя было и думать. Она помещалась в центре города, караульные находились и внутри тюрьмы, и снаружи, а на каждом углу соседних с тюрьмой улиц стояли цепи солдат.

Но однажды, когда я дежурил в бюро Центрального комитета партии, ко мне пришла партийка Юлия.

— Вит просит вас притти к нему на свидание.

— Что?

Я не верил своим ушам.

— Вит просит вас притти к нему на свидание.

Вит — испытанный партиец, бежавший из Сибири, член Центрального комитета, сидевший в знаменитой тюрьме Павьяк, меня, бывшего каторжанина, нелегального, разыскиваемого полицией, зовет «на свидание» в тюрьму!.. В первый момент это мне показалось диким.

Но звал Вит, серьезный деятель, взвешивающий каждое слово, обдумывающий каждое решение.

— Он вам не говорил, в чем дело?

Юлия, сестра Вита, во многом напоминающая брата, спокойно ответила:

— Нет. Он сказал только, чтобы вы пришли к нему вместе с нашей матерью в качестве родственника. Документы одного из родственников я вам на всякий случай доставлю завтра.

Кто-то вошел за инструкциями. Юлия ушла.

На следующий день я отправился с матерью Вита в Павьяк.

Не могу сказать, что я без волнения перешагнул порог тюрьмы, в которой в качестве каторжника сидел двадцать лет назад. Я понимал, что малейшая случайность, какая-нибудь непредусмотренная, неожиданная встреча, и я застряну в этой тюрьме уже не как посетитель, а как житель.

Нас ввели в канцелярию. За столами строчили тюремные чиновники, то и дело пробегали надзиратели, одних заключенных уводили, других приводили, а у перегородки, которой была отгорожена канцелярия, толпились посетители.

Мать Вита предъявила разрешение на свидание с ним для нее и для родственника.

Дежурный надзиратель, ничуть не сомневаясь, тотчас же отправился за Витом, и минуту спустя Вит уже стоял по ту сторону перегородки.

Сухо, кратко, деловито он разъяснил, зачем меня вызвал. Речь шла об освобождении из подследственной тюрьмы десяти товарищей, приговоренных к смерти за оборону демонстрации. Пока приговор не утвержден генерал-губернатором, они будут содержаться в Павьяке, но, для того чтобы совершить над ними казнь, их перевезут в Варшавскую цитадель.

Время еще есть, и этим нужно воспользоваться, чтобы их спасти.

В фантазерстве Вита нельзя было заподозрить, и тем не менее все, что он говорил, мне показалось такой фантазией, что вряд ли можно было серьезно ее обсуждать.

Но Вит спокойно развивал свой план:

— Смотрителю надо отправить за подписью обер-полицмейстера Майера бумагу с извещением о том, что в таком-то часу явится в тюрьму жандармский ротмистр с конвоем за приговоренными к смерти арестованными такими-то и что к этому времени и арестанты должны быть подготовлены к отправке, и тюремная карета должна быть наготове. Подобрать людей для выполнения этого плана нетрудно: смелых, решительных и, главное, находчивых людей найдете.

Ничего фантастического в этом плане нет,— добавил он спокойно, но категорически, словно догадываясь, какое впечатление произвело на меня его предложение. — Но надо торопиться.

Минуту спустя Вит стоял по ту сторону перегородки.

Я был настолько ошеломлен, что далее не возражал Виту. Умолк и он, но не надолго.

— Это надо сделать и можно сделать, — настаивал Вит. — Кружок портных изготовит обмундирование, жестяники — бляхи на шапки, военные подготовят «полицейских» или «жандармов».

Я отдавал себе ясный отчет в трудности и опасности этого дела (Варшава была тогда на военном положении), но сознавал вместе с тем огромное значение успеха.

— Попытаемся.

Вит только и ждал этого заявления.

— Я уверен в успехе, — сказал он на прощание.— Да, еще одно: смертникам об этом ни слова. Их волнение может провалить дело.

С этим я согласился, и мы попрощались.

В этот же день я доложил на заседании Центрального комитета о своем свидании с Витом. Меня выслушали не перебивая, но, узнав, в чем дело, подробностями уже не интересовались — до такой степени это казалось всем фантазией.

— И это предлагает Вит?— недоверчиво спросил степенный Ян, один из виднейших членов Центрального комитета.

Но неожиданно для всех проект Вита горячо поддержала присутствовавшая на заседании Анна.

— Это не так фантастично, как на первый взгляд кажется, — заявила она спокойно.

С мнением Анны считались. Ее заявление всеми было понято, как предложение участвовать в этом деле. 

— Во всяком случае нужно попытаться, — настаивал и я в ответ на скептические улыбки других членов Центрального комитета.

Дел было много, и они, чтобы отмахнуться от этих, по их мнению, фантастических планов, решили поручить выполнение их нам.

— Попытайтесь. Предлагаю, — заявил Ян,— возложить это дело на Болеслава (мой тогдашний псевдоним) и Анну и отпустить на это необходимые средства.

— И пусть нам время от времени докладывают о ходе дела, — вставил другой член Центрального комитета.

— Незачем, — отмахнулся Ян. — Предоставим это на их усмотрение.

Все предусматривающая Анна потребовала, чтобы нас, пока дело не будет доведено до конца, освободили от других партийных работ.

Это уже менее пришлось по вкусу, но все же было принято:

Мне трудно передать, что я в этот момент переживал. С одной стороны, в Павьяке томились в заключении десять человек, приговоренных к смерти, жизнь которых зависела от того, удастся ли их увезти; с другой — для этого надо было такое же число находившихся на воле активных и самоотверженных партийцев подвергнуть такой же опасности и дать возможность правительству в случае неудачи вместо десяти виселиц воздвигнуть двадцать. А что, если они, уже проникнув в тюрьму, очутятся в западне, тюремные ворота закроются за ними, и они даже с оружием в руках не смогут из этой западни вырваться, так как, кроме тюремных надзирателей и караульных, при первом же выстреле тюремный двор заполнят сотни солдат?..

Варшава была в то время на военном положении. На каждом перекрестке выстроены цепи солдат, по улицам днем и ночью шмыгают казаки.

Повидимому, об этом думала и Анна.

Сидеть больше на заседании было незачем, и я поднялся, чтобы уйти. Анна очнулась.

— А где и когда мы встретимся?

— Сегодня у вас, в восемь часов вечера.

Мне надо было наедине продумать весь план, и я поторопился уйти.

Вит, собственно говоря, дал лишь наметку плана. Самый план предстояло еще выработать, предусматривая при этом даже мельчайшие детали. И вот первое, что составляло основу плана, — бумага за подписью обер-полицмейстера. Сама подпись нас не смущала: нам не раз приходилось ставить подпись обер-полицмейстера на паспортных бланках; в этом мы уже набили руку. Но на каждой бумаге должен быть исходящий номер. Смотритель тюрьмы получал каждый день пакеты от обер-полицмейстера. Если номер на нашей бумаге не будет соответствовать номерам на полученных им бумагах, это может возбудить сомнение, он снесется по телефону с полицией, и из-за этой мелочи может все провалиться.

На свидании с Анной я ей указал на это затруднение.

— Исходящий номер достанем, — сказала она бодра. — Вит в тюрьме узнает номера последних бумаг, а там накинем сотню-другую, и исходящий подойдет. Меня смущает другое: не нравится мне проект заблаговременной посылки бумаги. Надо действовать врасплох, не дать смотрителю ни на секунду одуматься. Я уже придумала, как это сделать. Тут пригодится приобретенное вами в ссылке знание русского языка. За час до прихода нашего «ротмистра» в тюрьму вы от имени обер-полицмейстера отдадите по телефону распоряжение все приготовить, предупредив смотрителя, что бумагу ему лично вручит ротмистр. Так будет надежнее, — добавила она в заключение.

Мы приступили к обсуждению других вопросов.

На следующий день Анна должна была снестись с представителями портных и мобилизовать нужное количество опытных и надежных «работников и работниц иглы».

Гораздо труднее был вопрос о том, кого привлечь в качестве полицейских и, в особенности, кого назначить «ротмистром».

Вопрос осложнялся тем, что дело происходило в Польше, где даже хорошо владевшие русским языком говорили с польским акцентом.

Мы наметили одного бывшего офицера.

На следующий день я побывал у него. Он посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Что вы, это несомненный провал! Я кончать самоубийством не собираюсь. Ни за что!

Обескураженный этим ответом, я направился к Юру, о котором мы накануне только вскользь упомянули в беседе.

Я вкратце рассказал ему, в чем дело. Он заволновался.

— Десять человек, говорите? Верная смерть? Вот что делают, мерзавцы.

Я терпеливо выслушал все восклицания, полагая, что он в конце концов перейдет к сути моего предложения. Но на его воображение больше подействовало сообщение о предстоящей казни десяти человек, чем проект их спасения. Он все повторял:

— Десять человек... Десять человек...

Я перебил его:

— Их можно спасти. Согласны принять в этом участие?

— Пойду, на все пойду! Мерзавцы!..

Я объяснил ему, какая роль возлагается на него. Он не возражал.

— А как вы с русским языком?

— Плохо.

Он перешел на русский язык. С построением фраз еще можно было мириться, но акцент... И тем не менее, за отсутствием другого подходящего кандидата, пришлось остановиться на нем.

Впоследствии, для того чтобы как-нибудь оправдать этот предательский акцент, мы вновь испеченного «жандармского ротмистра» сделали нерусским и наименовали его «бароном фон-Будбергом», а «знаток» русского языка заставил его зазубрить несколько фраз, которыми ему предстояло щеголять при исполнении столь необычных для него служебных обязанностей.

И смешно и грустно было слушать, как он мучился, чтобы правильно и внушительно произнести панически действующее на нижестоящих чинуш слово «пошевеливайтесь».

— Ударение на четвертом слоге от конца! — восклицал он с недоумением. — Никогда я не смогу этого выговорить. 

 По внешнему виду Юр вполне подходил к роли «ротмистра»

Но зато по своему внешнему виду он вполне подходил к предназначенной ему роли: широко в обе стороны расчесанная борода, очки в золотой оправе... Я взглянул на Юра и представил его в синем жандармском мундире с погонами, аксельбантами, даже с орденом Станислава в петличке. Он подходил, вполне подходил.

Надо было подумать о «конвое», и я отправился к Анне.

Назначение «старшого» имело не меньшее значение, чем назначение «ротмистра». В то время как «ротмистр» будет иметь дело только с тюремным начальством, «старшой» должен наблюдать, чтобы при сношениях «нижних чинов» под его управлением с тюремными надзирателями и стоящими на часах солдатами были соблюдены все формы.

Роль «ротмистра» была в том отношении легче роли «старшого», что он имел дело с смотрителем тюрьмы, то есть с чином ниже, в то время как отношения между «конвоирами» и находившимися в тюремном замке надзирателями и часовыми были отношениями равных к равным. Мало того, у «ротмистра» не должно быть никаких отношений с намеченными к увозу заключенными, а «конвоирам» предстояло при их приемке обращаться с ними не лучше, чем обращаются неподдельные конвоиры.

Но в данном случае мы с Анной действовали наверняка. Мы знали подходящего человека. Это был товарищ Марцелий. Спокойный, стойкий, уравновешенный, находчивый, сознательный революционер, уже не раз в минуты опасности проявлявший полное хладнокровие, он вполне годился для этой ответственной и опасной роли. Явившись по нашему зову, он, не перебивая, выслушал нас, обстоятельно расспросил обо всем, что ему в плане казалось неясным, а затем, без всякой рисовки, спокойно заявил:

— Согласен.

Вместе с ним в этот же день мы наметили будущих «конвоиров», вызвали их, договорились. Рабочие по-рабочему отнеслись к нашему предложению:

— Надо выручить. Согласны.

Только «Лысый», увлекающийся, стремительный, уже перед самым уходом потребовал:

— Одно условие, товарищи: после увоза я буду внутри кареты и первый объявлю, что мы увозим их на свободу.

Подготовка подвигалась вперед.

Я снесся с нашей военной организацией, и она немедленно выделила офицера-инструктора, который должен был в самый короткий срок обучить будущих «конвоиров» да и самого «ротмистра» всему, что по военной линии им может понадобиться, и перед самой отправкой проверить, нет ли какого изъяна в форме. Мы знали о провалах из-за несоблюдения установленной формы и заранее приняли меры, чтобы с этой стороны полностью себя обезопасить.

Инспектору я велел явиться на квартиру, куда должны были собраться все его будущие питомцы, и в этот же вечер, придя на эту квартиру для проверки, все ли в порядке и движется ли дело, я был свидетелем единственной в своем роде муштровки.

И инструктор и все инструктируемые, без сапог — кто босиком, кто в одних носках, чтобы не производить никакого шума, — по команде то поворачивались, то сдваивали ряды, то шагали гуськом, один за другим, то строились по-двое, по-четверо. Все это проделывали молча, сосредоточенно, и только полушопотом произносимая команда нарушала тишину. Мое появление на несколько минут прервало занятия. Офицер-инструктор до такой степени проникся своей ролью, что скомандовал:

— Смирно!

Но тут же спохватился и под дружный хохот всех участников муштры поправился:

— Нет, нет. Вольно!