Читаем Мастер волшебного слова (СИ) онлайн бесплатно
Annotation
Для внеконкурса "СК-6. Точки переломов"
Блинчик Евгения
Блинчик Евгения
Мастер волшебного слова
- Гой еси ты, добрый молодец..., что значит "жив будь ты, хороший молодой человек, в возрасте не старше тридцати лет...", - Евшиков вздохнул и спросил, - а что, нельзя просто сказать: здравствуй, юноша?
Ягишна Никитична, стремительно ринувшись вперёд, хлопнула его жёсткой ладонью по затылку, и, выставив у него под носом костлявый палец, принялась наставлять:
- Вьюноша есть субъект несамостоятельный, глупый и от родителя зависящий. Добрый же молодец, по летам от вьюноша не отличаясь, отличается от оного своей самостоятельностью, умом и исполнением подвига богатырского... А "жив будь" и "здравствуй" - есть два разных пожелания, потому как, здравствовать можно желать только живому, а "жив будь" и живому и мёртвому. И только такой неуч, как ты, может этого не знать!
Евшиков почесал ноющий затылок и со вздохом уставился в потемневшую от времени берестяную грамоту, сплошь покрытую причудливой вязью древнеславянской кириллицы. Он вздохнул и попытался прочесть пояснения к "гой еси": "гой еси есть обращение к вооружённому молодому человеку не старше тридцати лет, замеченного при выполнении долга богатырского. Не рекомендуется употреблять сие обращение к детям, изгоям разного рода - племени, а такоже к нечисти и иноземцам, русского языка не знающим".
- Заканчивай, пока что! - Ягишна Никитична пихнула его в спину кулаком, - обед уже скоро, поди-ка, воды натаскай в котёл!
Грамота послушно свернулась в ладонях Евшикова в трубочку, на кожаной тесёмке закачалась печать из красного сургуча. На печати было вытеснено всё той же кириллицей: "Пособие по былинному этикету". Этикет Евшиков изучал уже три месяца, но успехов особых пока ещё не сделал. Свои трудности доставлял и древнеславянский язык, на котором было составлено подавляющее количество грамот, по которым он учился. Положив свиток на стеллаж и задув лучину, он подхватил два деревянных ведра и пошёл за водой.
- Ты смотри, - крикнула ему вслед Ягишна Никитична, - из Козлиной лужи не набери! От какого ключа брать будешь: от горючего, от кипучего иль от колючего?
- От кипучего, - буркнул Евшиков, - холодную ключевую воду принесу, не беспокойтесь.
Но Ягишна Никитична, будучи вредной и от рождения и по должности, не успокоилась, и, высунувшись из окна избушки, добавила:
- Да как же не беспокоиться, коли ты, аз с буки не вяжешь и по сей день сам воду таскаешь? Одно слово, неуч!
На этом она с грохотом захлопнула окно, отчего с резных наличников упал целый куст поганок. "Ягишна Петровна вернётся и расстроится", - подумал Евшиков, глядя на упавшие поганки, - "она целый месяц их лелеяла...". Ухмыльнувшись своим мыслям, он повернулся и пошёл за водой. Воду брали в соседней ложбинке, где кто-то, а, по словам Ягишен, лично леший, соорудил три деревянных колодца над тремя самородными источниками. В участие лешего Евшикову мало верилось, но свои сомнения он на всякий случай держал при себе. Воду следовало набирать из среднего колодца или, по местной терминологии, ключа кипучего, где холодная вода буквально "кипела" от большого количества родников. В левом колодце была какая-то маслянистая жидкость с запахом плохо очищенного бензина и периодическими самовозгораниями на поверхности. Что было в правом колодце, Евшиков и не догадывался, так как из колодца, не смотря на запах сырости и звучный шум текущей воды, торчали самые настоящие заросли ежевики. Ягоды на этих кустах были маленькие, редкие и всегда зелёные, зато колючек, длинных и крепких, было огромное множество. На другом краю ложбины лежала большая Козлиная лужа, а точнее, маленькое озерко с кристально чистой водой и белыми лилиями на зеркальной поверхности. На подходах к луже стоял большой камень, на котором жёлтой охрой, от руки, было написано: "Не пей, не то станешь", далее следовало двоеточие, а после двоеточия шёл перечень возможных превращений из двадцати пунктов, который начинался банальным домашним козлом, а заканчивался американским белоголовым кондором.
Евшиков шёл по извилистой тропинке, которая осторожно пробиралась через заболоченный лужок, потом поднималась в маленькую редкую берёзовую рощицу на пригорке и, наконец, ныряла в ложбинку с тремя колодцами и Козлиной лужей. День был светлый, какой-то лёгкий на ощупь, в воздухе стоял вкусный запах неизвестных Евшикову трав, в кронах берёз звонко чирикали птицы. Поддавшись общему настроению, Евшиков забылся и перестал следить за тропинкой. А зря. Характер у тропинки был мерзкий, что она и не преминула показать, резко вильнув у него под ногами и приложив головой к здоровой берёзе, которая росла на краю рощи, но теперь, волей злокозненной тропы, находилась прямо на пути неудачливого водоноса. Держась за голову, Евшиков сел на землю и сказал, обращаясь к вёдрам, которые выронил из рук в момент удара:
- Сходили бы за водой сами, что вам стоит?
Вёдра улыбнулись ему в ответ одинаковыми улыбками, но никуда не пошли.
- Неучёному воду самому таскать, - ухмыляясь, сообщило в ответ одно из вёдер, - не зря тебя Никитична неучем костерит, три месяца уже в избушке живёшь, а всё ещё сам делаешь. Так что, делать нечего, трудись.
В словах ведра заключалась горькая и обидная правда. Ягишнам только стоило посмотреть на вёдра, как у тех вырастали ноги, а при необходимости, крылья или пропеллер. Евшиков же безуспешно бился над бытовыми заклинаниями, но, не смотря на его старания, редкая вещь в доме слушалась его приказов. Кряхтя, он подобрал вёдра, буркнул им:
- Заткнитесь! - и сказал тропинке, - я, может, и дурак, но если бабки останутся без обеда, а у меня будет новый фингал, возьму лопату и перекопаю тебя траншеями, как ты не вертись. Поняла?
Тропинка с фырканьем распрямилась и к источникам Евшиков подошёл без приключений и с хорошим настроением, которое тут же испортилось - у ключа горючего сидел Булат-багатур. Этого смуглого, худосочного, наглого и липучего двенадцатилетнего пацана Евшиков терпеть не мог, а Булат платил ему тем же, что выражалось в постоянных придирках и насмешках. Можно было, конечно, надавать багатуру деревянным ведром по голове, но делать этого не стоило, так как багатур был приставлен к Евшикову Ягишной Никитичной в качестве няньки и спарринг-партнёра в изучении богатырских навыков. Хуже богатырских навыков Евшикову давался только былинный этикет, что тут же сказалось на ситуации самым отрицательным образом.
- Гой еси ты, добрый молодец, - на всякий случай прикрывшись ведром, произнёс Евшиков, - куда путь держишь или просто так сидишь? М-м..., слышь, багатур, я дальше не помню...Может, просто привет?
- Ты неуч, ещё и тупой, - игнорировал вопрос багатур, - ты пояснения к "Гой еси" читал? Твоё счастье, что я к нечисти и к изгоям не отношусь, так что быть тебе битым только два раза.
- Ни разу, - быстро сказал Евшиков и, неожиданно для себя, процитировал, - "и к иноземцам, русского языка не знающим", а ты, вон как, по-русски чешешь!
- Эх, Евшик, Евшик, - после минутной запинки отозвался багатур, - да разве ж тебя это спасёт? Был бы ты нормальный русский богатырь, так и жизнь у тебя по-другому б шла...По-первости, мы бы с тобой на булавах богатырских столкнулись. Потом распили бы чашу зелена вина и помчались бы на подвиги богатырские... Я понимаю, батюшка Кощей приказал с тобой возиться, но быть нянькой у дурачка, который даже воду сам носит! Видишь, Евшик, душе моей больно! Так и ты страдай, пока ничему не научишься...
Тут багатур зашипел и, в мгновение ока, запрыгнул своему подопечному на плечи, после чего пребольно укусил за макушку. Но этого двенадцатилетнему гадёнышу показалось мало и, соскочив на землю, он вырвал у Евшикова вёдра и с силой бросил их в сторону Козлиной лужи.
С мучительной тоской наблюдал Евшиков, как вёдра приближаются к кристально чистой воде Козлиной лужи. А что сделает с ним за это Ягишна Никитична? Багатуру что, он почти каменный. Стукнул его недавно и руку отшиб. А, вот, ему, Евшикову, как быть? Вредная старуха, однажды, сильно рассердившись, пообещала, что засунет его, неуча, в печь и съест. А то и сырым съест. Мол, тоже ничего, сойдёт... И, хотя, Никитична никого при нём ещё не съела, Евшиков почему-то ей верил. И страшно боялся. И, когда вёдра почти коснулись воды, он, распираемый отчаянием, закричал неведомые, но, с глубоким чувством произносимые, слова. От этих слов по Козлиной луже пошла рябь и потускнело солнце. А вёдра, у которых выросло по два пропеллера, принялись черпать в ключе кипучем воду и с невероятной скоростью таскать её к избушке. Багатур смотрел на Евшикова какими-то лихими блестящими глазами, ноздри его раздувались. Несколько раз он порывался что-то сказать, но всякий раз закусывал себе нижнюю губу и потирал то лоб, то подбородок.
Затянувшееся молчание нарушили вёдра, рухнувшие в полном изнеможении к ногам Евшикова.
- Не позволишь ли нам, успокоиться? - спросило то самое, разговорчивое, ведро, - мы уж семь котлов наполнили: для конька, для царя и для дурака, для барана, для ларца на дубе, для зелья и для ягишниного обеда. Во все миски, кадушки и черпаки, даже в ступу Никитичной налили.... Некуда больше воду наливать, смилуйся! И, без того, нам за ступу влетит со всей строгостью!
Евшиков позволил им успокоиться. Для этого хватило невнятного мычания, растерянного пожимания плечами и разведения рук в разные стороны. Тут, в ключе горючем, произошло очередное самовозгорание, которое сопровождалось звучным хлопком и выбросом длинного языка пламени. Евшиков вздрогнул и пришёл в себя. Постоял ещё минуту, почёсывая в затылке, потом нагнулся, подошёл к ключу кипучему и начал набирать воду. Багатур молча покрутил пальцем у виска и, сорвавшись с места, стремительно припустил по тропинке в сторону избушки. "Крути - не крути, за водой послан, значит, с водой и придти должен", - думал Евшиков, вспоминая жест багатура, что, кстати, было очень неприятно, - "а Булат жаловаться побежал, гадёныш...надаю, всё-таки, ему ведром по маковке...".
Так размышляя, пришёл он к избушке. Там было шумно. На пороге безостановочно орала Никитична, потрясая над головой подмоченной ступой, под окнами трубно рыдала Петровна, орошая слезами упавшие поганки, а в кустах, возле поленницы, размазывая по лицу слёзы, дико визжал багатур.
- Разве Булатка виноват, что Евшик слова такие знает? - верещал он, перекрикивая обеих Ягишен, - как можно багатура крапивой по голому седалищу хлестать?! Ты, Никитична, очень, очень дурной старуха!
- Вот, ещё воды принёс, - сказал Евшиков, - куда поставить?
Во дворе сразу наступила тишина.
- А ты, дурень, не знаешь, где вёдра стоят, - ответила, меряя его огненным взглядом, Ягишна Никитична, - ставь, где положено и в сарай под замок! За ступу ответишь!
- А обед? - жалобно спросил Евшиков.
Никитична в ответ только фыркнула и показала ему дулю. В кустах угрожающе зашипел багатур. Евшиков вспомнил укушенную макушку, поставил вёдра на землю и быстро побежал в указанном направлении. Сараем назывался большой трёхэтажный дом, сложенный из огромных брёвен, с массивными железными дверями. Двери распахнулись перед ним сами и, захлопываясь, поддали ниже спины. "У, железяки тупорылые", - выругался про себя Евшиков. Про себя. Потому что в прошлый раз он подумал это вслух, вследствие чего выходить пришлось с крыши, посредством ступы Никитичны.
В горьком одиночестве сидел он на душистом сене и слушал свой голодный желудок. Вечерело. От избушки тянуло ужином. Вредные старухи явно задались целью довести Евшикова до отчаяния, распространяя по округе ошеломительные запахи, но, не дав ему даже корочки хлеба.
- Я же есть хочу! Пусть неуч, но живой же! Хлеба сироте дайте!!!
В последнем восклицании заключалась горькая правда: кроме своей фамилии Евшиков о себе больше ничего не помнил. Ни имени своего, ни возраста, ни чем раньше занят был. А вот, как Кощей его за руку к Ягишнам привёл, помнил. Помнил, как Ягишны его отмывали в большом деревянном корыте, а Булат-багатур, злобно шипя, брил ему лицо и голову кривым кинжалом. Кощей долго о чём-то говорил с Никитичной, та энергично кивала и упорно показывала рукой на ключ колючий. Кощей явно был против. Петровна, наоборот, потерянно жалась к крыльцу и участия в разговоре не принимала. Воспоминания испортил образ перекошенной физиономии багатура, который явно хотел убить Евшикова на месте без суда и следствия. Очнувшись, движимый желанием поужинать, Евшиков с силой пнул деревянную стену сарая рядом с воротами. Сами ворота он пинать опасался. Ворота оскалились в гнусной улыбке и, многообещающе поигрывая засовом, вкрадчиво поинтересовались:
- Кушать, поди, хочешь?
- Хочу, - с надеждой в голосе ответил Евшиков, - отпустите?
- Диета - лучшее средство для просветления ума! - ворота явно смаковали ситуацию, - ты есть арестованный, так что, наслаждайся предоставленной возможностью!
- Плохие вы, - ответил арестант, понуро ковыряя пальцем стену, - недобрые. Железные...
- Не без того, - отозвалась правая дверь, - мы никого и не обманывали. Мы - честные!
- А ты обыщи сарай, - посоветовала левая дверь, - может, найдёшь корочку хлеба или горстку муки!
И обе двери зашлись в довольном звякающем смехе.
Евшиков повернулся и пошёл вглубь сарая. Его душила обида. Из глаз капали слёзы.
- Неуч плачет, - веселились ему вслед ворота, - неуч не знает отворяющего слова! Нет слова - нет ужина, нет слова - есть сарай!
- А пошли вы!
Наступила настороженная тишина. Евшиков вздохнул - его посетило чувство, что он действительно не помнит какое-то важное слово. Он пожал плечами и пошёл дальше. У него за спиной раздался железный вздох облегчения.
