Читаем Тихая жизнь на улице Пирогова онлайн бесплатно

Почти всю свою сознательную жизнь я живу на улице Пирогова, если не считать короткого периода в четыре года, когда я пытался покинуть это место. Но не получилось. И я просто поселился в соседнем доме и даже в ближнем подъезде от того, где жил раньше. Мне кажется, что всю жизнь до самой смерти мне и суждено провести на этой улочке. Люди меняют работу, квартиры, города и даже страны, ищут, где лучше, просто путешествуют или ездят куда-либо в отпуска, я же прикован к этой улочке и никак не могу её покинуть! Не скажу, что она мне надоела или я её ненавижу. Я люблю её всем сердцем, мне знакома каждая царапина на стенах домов, каждая трещина в асфальте. Я оплакивал каждое спиленное старое дерево и радовался вновь посаженным молодым, я смотрел, как они взрослели и становились высокими и сильными, а с ними взрослел и я, становился сильнее, мудрее, опытнее, несчастнее…

Я много раз умирал и воскресал на этой улице и когда-нибудь умру здесь уже окончательно, и благодарные соседи, которым я так надоел своими выходками, понесут меня на руках до ближайшего мусорного бака, потому как там моему телу будет самое место. Хотя, шучу, кому же нужен труп в мусорке во дворе?! Кремируют меня по тихой грусти да еще помолятся, чтобы подобных жильцов никогда больше не знать и не видеть на нашей спокойной улице.

Я выхожу из подъезда и, огибая дом, попадаю на свою знаменитую улицу. У меня кончился хлеб, и, как 25 лет назад, я иду в пекарню купить свежую горячую булку. Проходя мимо соседнего дома, я внимательно читаю надписи на его стене. Какие-то из них процарапаны чем-то острым, какие-то сделаны просто мелом. Их не так много, но это истории, в них – судьбы людей, события, пророчества. Я помню их наизусть, но всё равно каждый раз смотрю. Иногда попадаются послания, адресованные мне, причем они были написаны еще более 30 лет назад, но вот только недавно они стали мне понятны. Кто-то же видел тогда меня в дурацкой кроличьей облезлой шапке и клетчатом ужасном пальто, отличника-задрота, далекого от всего, кроме книжек про путешествия и приключения, и думал: «Через 30 лет на тебя снизойдет великое озарение, и надпись «Все – дураки, но не мы» поднимет тебя к новым горизонтам и приблизит как никогда к истине!»

Читаю следующую надпись: «Андрей М. – голубой». Андрей М. – это Андрей Морозов. Мы жили в одном подъезде, он на первом этаже, а я – над ним, на третьем. Он был на пару лет меня старше, рос с матерью, без отца. Невысоко роста, коренастый, он рано начал курить, и характер у него был скверный, а еще он постоянно всех костерил за глаза, за что и получал частенько. Он любил технику и мог бесконечно ковыряться в гараже с мопедом, на нем его и сбил грузовик году в 93-м. И «голубым» он точно не был.

Мой взгляд падает на выцарапанный на стене номер сотового телефона. Это просто номер, просто 11 цифр: 89039… и так далее, причем ничего более. Ни имени, ни фамилии-прозвища, ни малейшей информации о владельце. Эта надпись появилась в начале 2003 года, и, мне кажется, что тогда просто стала лавинообразно распространяться у нас в городе сотовая связь, и некий счастливый обладатель первого в своей жизни мобильного телефона и сим-карты от радости написал свой номер на стене, дескать, звоните мне люди, я открыт для связи, я жажду общения. Уже потом, через несколько лет, у нас на стенах стали появляться номера телефонов с припиской типа миксы, соли и прочая наркотическая дрянь. Но эта надпись была еще до этого. И уже владелец номера, наверное, десять раз сменился. Я никогда не набирал этот номер, но хотелось. Мне кажется, что этот номер написан для меня. Когда я окончательно устану и мне все опостылет, я позвоню по этому номеру Богу. У меня будет много вопросов, а у него ко мне еще больше, но пока делать звонок еще рано, для меня заготовлено много сюрпризов и испытаний и еще есть желание дойти до конца, просто из праздного любопытства посмотреть, чем всё кончится…

Справа по пути следования к улице Пирогова примыкает тоже небольшая улица – Ушинского. Чуть дальше на этой улице расположена моя первая школа, в которой я проучился почти 6 лет и так люто ее ненавидел! Когда-то здесь на газонах росли огромные полувековые тополя, и четырёхэтажки улицы Ушинского просто терялись среди этих исполинов. Но в 99-м году тополя спилили и посадили безобидные рябины, березки, кусты барбариса и сирени. Сейчас они уже сильно выросли, но возвышаться над крышами домов им так и не будет суждено.

Я прохожу около детской поликлиники. Ох, и частым гостем был я здесь когда-то! Нелюбимая школа давала свои плоды, и я был на больничном половину из учебного времени, хотя и не симулировал, а был действительно очень слаб здоровьем, и любой сквозняк немедленно отправлял меня на лечение то горла, то кашля. Во времена моего детства дом, в котором располагалась поликлиника, был покрашен в зеленый цвет и как-то нелепо выделялся среди остальных домов рыжего кирпичного цвета. Сейчас он покрашен в тон остальным зданиям и уже не бросается в глаза. Много надписей было удалено с его стен, но такова селяви.

Далее, через пару домов, улицу Пирогова пересекает крупная улица Строителей, на перекрестке даже стоят светофоры. Зато после улица становится совсем узкой. Настолько, что две легковушки расходятся с трудом. Газонов с деревьями почти нет, с правой стороны – невзрачные дома, а с левой – какие-то конторки, склады, непонятные офисы, огороженные производственные территории, охраняемые собаками. Далее улица просто теряется в рядах гаражей.

Пекарня располагается в здании на пересечении улиц Пирогова и Строителей. Переходить Строителей не надо, можно просто перейти на другую сторону самой тихой в нашем городе и, наверное, во всем мире улицы Пирогова.

* * *

Может быть, прошла пара дней, и я снова выхожу прогуляться по своей улочке. Опять иду в сторону пекарни, но хлеба мне не надо. Раньше, когда у меня была семья, жена и двое детей, я ходил за хлебом почти каждый день, а сейчас мне одному так много уже и не надо. Я сразу перехожу на противоположную сторону улицы Пирогова и иду мимо техникумовского общежития и коррекционной школы для слаборазвитых детей. Когда-то, когда я учился в другой школе неподалеку, учителя постоянно пугали нас этой школой и даже двух моих одноклассников во втором классе туда перевели, но они были, конечно, дебилы еще те. А сама эта школа считалась в городе местом-заповедником у этих дебилов . В детстве у нас несколько раз происходили стычки с учениками из этого заведения, ну не любили мы здесь даже гулять рядом. Иногда мои одноклассники обзывали через ограду учеников этой школы, а те отвечали соответственно, за словом в карман не лезли.

Судьба жестоко надо мной посмеялась: мой младший сын оказался аутистом, который наотрез отказался разговаривать и соответственно после специального детского сада был приписан к этой школе и под присмотром посещал занятия. Самое интересное, что местных детей он нисколько не раздражал, как остальных. Скажем, когда мы гуляли где-нибудь на детской площадке, все с ним здоровались, спрашивали как дела, хотя и знали, что он ничего не ответит. Зато он научился кивать головой и пожимать протянутую ему руку.

У меня подкатил ком к горлу, а на глаза навернулись слёзы. Я свернул с улицы и зашёл через приоткрытые ворота на территорию школы. У детей сейчас были каникулы, ведь на дворе конец июля, поэтому школа выглядела заброшенной. Я пошёл по асфальтовой дорожке вглубь весьма большого школьного участка. За школой, невидимый с улицы, располагался небольшой стадион – просто бетонная дорожка для бега, а посередине – подобие небольшого футбольного поля. И если на стадионе траву еще как-то скашивали, то вся остальная территория была сильно заросшей и запущенной. Я обратил внимание, что вырубили кустарник, росший вдоль ограды и спилили большой старый тополь. Ветки вывезли, а ошкуренные бревна тополя трогать не стали, они так и лежали. Несколько штук, напиленных на разную длину, наверное, оставили для собственных нужд. Древесина была белая и плотная.

Я почувствовал волнение! Это уже была не тоска по ребенку и тем счастливым временам, которыми меня всё же успела побаловать жизнь. Это было хорошо знакомое чувство, что за мной пристально наблюдают. Я стал озираться по сторонам, ища источник, но тут же почувствовал, что он как бы удаляется, причем очень быстро по улице Пирогова к перекрестку с улицей Строителей. Мне надо убедиться, что выработанное за годы интуитивное чутье побеспокоило меня обосновано. Я почти выбегаю с территории школы и озираюсь по сторонам. Улица пустынна. Вечером в будние и выходные дни здесь вообще сложно встретить обычного прохожего, а летом так улица и совсем вымирает. Объект уже пересек перекресток! Эта мысль подгоняет меня, и я бегу к улице Строителей. Светофор. Конечно. Ждать полминуты. «Пикающие зелёные человечки» и я пересекаю улицу. Я потерял связь. Я не чувствую! Что это было? Показалось? Просто иду быстрым шагом, скоро начнутся гаражи, и улица кончится. Хаотично ищу подсказку, смотрю во все стороны, и вверх, и вниз. Вот надпись на стене. Маленькими буквами процарапано «УМРИ». Понятно. Чутьё снова возвращается, я понимаю, где объект моей тревоги, и будто в подтверждение моих догадок далеко за бетонным забором начинает лаять собака. Я прохожу по инерции еще полдома и вижу еще одну надпись: «МЫ ЗДЕСЬ», останавливаюсь, понимаю, что сейчас я просто бессилен – страх, азарт, ярость переполняют меня. Я разворачиваюсь и быстрым шагом, постоянно оглядываясь, спешу домой.

* * *

Мне не удалось попить чай из-за охватившего меня волнения. Переложив с кухонного стола остатки грязной посуды в раковину и тщательно вытерев скатерть, я положил на него прямоугольный кусок ДВП и пошёл в темнушку, где у меня хранились инструменты за бруском и кинжалом. Этими двумя предметами я не ограничился и полез с лестницы-стремянки на антресоли, откуда достал большую картонную коробку, а из нее – стопку рукописей. Всё это я отнес на кухню и приступил к уже давно знакомому обряду: я расположил перед собой точильный брусок размером с кирпич, идеально ровный, достал из плотных ножен кинжал – единственное оружие, которое досталось мне от Валентина Михайловича, а всё остальное место на ДВП заняли открытые рукописи. Что надо делать я уже давно знаю наизусть, просто не хочется ошибиться со звуком при повторении заговора-мантры и получить недостоверные результаты. Кинжал иссиня-чёрного цвета, трехгранный, очень древний и искусно сделанный. Со временем, конечно, на нем появились зазубрины, бережно заточенные владельцами, и прочие следы боевого использования, но он всегда внушал мне благоговение и гордость за то, что я стал очередным обладателем этого бесценного артефакта. Я нараспев, подобно молитве, читаю непонятные, но до боли знакомые мне слоги, изредка подглядывая в разложенные чуть поодаль листы и аккуратными круговыми движениями точу кинжал на бруске. Лезвие и так очень острое, но ритуал есть ритуал. Проходит немного времени, может, минута, может, и десять. Между кромкой кинжала и поверхностью бруска начинают проскакивать меленькие искорки, как будто от трения, но я-то знаю, что оно тут ни при чем, просто уже начинает действовать то, для чего я всё это и делаю. Закрепив достигнутое еще минутой, я делаю пятисекундную паузу и прикладываю большой палец к лезвию, проверяя остроту кинжала. Лезвие колет меня за палец как пчела, я инстинктивно отдёргиваю руку и смотрю на подушечку пальца. На нём будто нехотя появляется большая капля бордовой крови. Я ничего не делаю, просто наблюдаю за процессом. Капля становится очень крупной и уже не может держаться на пальце, она срывается и с весьма внушительным шлепком приземляется на поверхность ДВП. «Раз», – говорю я. Далее еще за полминуты с пальца капают две капли поменьше, а на месте ранки остается тёмный сухой мазок. «Трое в этот раз», – думаю я. Это много или мало? Один раз было пятеро. Тяжело мне тогда пришлось. Еле выжил, потом еще полночи прибирался, и какой-то сердобольный бомж мне помог тогда, я был сильно ранен. Два раза было по четыре. Там тоже была еще та песня, хотя… один раз был вообще один, но какой! Мы бились с ним прям в реке Абушке, стоя по колено в воде. Он сражался заточенной арматурой, мастерски ей владел, задел меня несколько раз, крови я тогда потерял!.. А в конце мне просто повезло, просто случай помог. Ну или Бог. Спасибо! Не устану благодарить. И с тех пор я стал очень тщательно обходить улицу Пирогова и собирать всё, что может быть в дальнейшем использовано против меня как оружие – кирпичи, железки, ветки. Трое в этот раз. Ну, что ж, трое было много раз, наверное, чаще всех остальных. Я прибираю на свои места все предметы, надо заготовить лечебное зелье и убедиться в том, что я еще в достойной физической форме.

* * *

Я надеваю удобную для тренировки одежду – сильно заношенную майку и трико, обрезанное посередине голени. Начинаю с движений рук. Сначала медленно. Тело как бы противится, оно очень инертно и не успевает за теми командами, которые посылает ему мозг. Но дело тут не столько в физических возможностях, которые всегда будут ограничены нашими несовершенными костями, мышцами, связками, а сколько в пробуждении внутренней энергии, которая должна наполнить меня как сосуд и напитать силой. Я вспоминаю свои первые тренировки в детстве. Какие-то приемы и упражнения показал мне отец. Я их все отработал и прекрасно помню до сих пор, какие-то запомнил на секции дзю-до, потом около года я прозанимался самбо и рукопашным боем, с 15 лет стал адептом восточных единоборств. Я никогда не участвовал в соревнованиях, занимался всегда просто для себя, но спарринги любил, и все удары и защитные блоки много раз отрабатывал на практике. Я чувствую, как по телу начинает разливаться жар, мои движения становятся более сильными и резкими, кончики пальцев покалывает.       Постепенно всё начинает получаться, и помимо внутренней энергии я чувствую какой-то прилив ее извне. Мои руки движутся все быстрее и быстрее, я их уже не вижу, иногда перебивается дыхание, но это нормально, минутный отдых, и я перехожу на ноги.