Читаем Корнеты и звери (Славная школа) онлайн бесплатно

Настоящее издание является фотостатом с книги, изданной мною в 1929 году в Белграде. Первое издание (2.000 экземпляров) было быстро распродано. Приятно отметить, что интерес к родной старине не только не угасает, но усиливается. Если старая эмиграция читала мемуары, чтобы вспомнить пережитое, то новая читает, чтобы в правдивом изложении узнать о том, что было.

Эта книга вполне отвечает желаниям читателей.

Издатель.

Обложка работы художника С. И. Образкова.

Нас — человек двадцать пять.

Двадцать пять кадет одного и того же корпуса, которых ведет в военное училище последний раз сопровождающий своих питомцев кадетский офицер-воспитатель.

Последний раз на наших плечах кадетские шинели и мундиры.

Нас ведут к суровой юнкерской жизни.

За спиною — семь лет крикливого, веселого, беспечного, самоуверенного кадетства…

Впереди — строгая тайна знаменитой «гвардейской школы» и связанной с нею беспощадной кавалерийской тренировки в течение двух лет.

Жутко и торжественно…

Восемь часов утра.

Последний день месяца августа, уже заметно отдающий северною осенью.

Мариинская площадь, громадное здание Петербургской консерватории, Крюков мост и канал…

По темно-бурой воде канала плавают желтые листья.

Их сносит утренним ветром с деревьев Никольского сквера, окружающего церковь Николы Морского.

Мы идем и молчим.

Пересекаем Екатерингофский, входим на слегка качающийся под нашими шагами Египетский мост с привставшими на передних лапах темно красными сфинксами.

По обеим сторонам моста — широкая, немного волнующаяся, изобилующая барками и мелкими финляндскими пароходами Фонтанка.

Встречные подводы ломовиков, бородатые извозчики, открытые лабазы, приказчики в белых фартуках у их дверей, арбузы и сливы за зеркальными стеклами лавок, рыбные лотки с корюшкой и снетками, усатые городовые на углах, направляющиеся за покупками кухарки…

Утро — как утро…

Вот уже и Ново-Петергофский проспект, в конце которого цель нашего марша…

Настроение все серьезнее и серьезнее — и мы уже не можем скрывать друг от друга волнующих нас чувств.

Кое-кто пробует шутить — бросает какое-нибудь слово — но шутки и остроты не удаются, выходят «корявыми» и не в силах отогнать мысли, засевшие в голове.

Правда — не на казнь и не в тюрьму мы идем, в самом деле!

Впереди — «школа» — Славная Гвардейская школа, блестящий юнкерский мундир и шпоры настоящего кавалериста, конь под седлом и вольтрапом, Андреевская звезда на драгунке — и все остальное, что окружает будущего корнета.

Но не легко, очень нелегко дает к себе подступ лучезарная звезда офицера Российской конницы…

И не только она — не легко влезает на плечи и близкий уже мундир юнкера с обшитыми золотом воротником и красными обшлагами «стрелкой».

Ведь сейчас — через несколько минут — сомкнутся над нами жуткие своды уже хорошо известного по рассказам других здания исторического училища — полного особых традиций, с необычной для простого смертного кавалерийской жизнью и суровым «цуком», ожидающих нас юнкеров старшего курса, носящих наименование «корнет».

Они — корнеты, благородное корнетство, хранители священных заветов предыдущих выпусков, блюстители лихого кавалерийского духа — и, строго говоря — наши главные воспитатели и учителя.

Начальник училища, сменные офицеры, преподаватели военных и других наук, все это само по себе, на своем особом месте — но самое главное — непоколебимые традиции школы, «цук» и ожидающее нас «благородное корнетство»…

Они — корнеты; мы — звери, сугубые звери, вандалы, скифы, сарматы, пернатые, хвостатые, мохнатые.

Мы добровольно избрали себе наш путь, ведущий в ряды офицеров Российской конницы — и идем к огненному чистилищу, через которое с преклоненной головой должен пройти каждый будущий корнет.

Жутко!..

Где-то позади уже — веселое ребячество и корпус, каникулы в тихих усадьбах с уютными домами и детскими комнатами, заботливые мамаши, бабушки и тетки, нежности, мягкие подушки и теплые одеяла — и жесткое, строгое, неумолимое впереди…

Кончается Ново-Петергофский проспект. Уже виден Балтийский вокзал за Обводным каналом — и через минуту, другую мы уже заходим правым плечом в ворота железной ограды, отделяющей от внешнего мира нашу будущую «alma mater» Николаевское Кавалерийское Училище.

За оградой — прикрытое небольшим садом, высится длинное, трехэтажное здание с пристройками.

Над главным фронтоном здания — длиннокрылый и широкий Николаевский орел.

Вот она, школа!

Прощай детство и беспечные мальчишеские годы — здравствуй настоящая, суровая военная жизнь!

Мы — в большом, несколько низком вестибюле училища, в который входим через единственную большую дверь.

Направо — дежурная комната, за нею — коридор, ведущий в цейхгауз и карцера, налево — «приемка» и дверь в квартиру начальника училища.

Прямо в глубине — вход в «гербовый» зал и по его сторонам две уходящих ввысь лестницы, ведущие в заветные и таинственные еще для нас помещения «эскадрона» и казачьей сотни.

Из дежурной комнаты, извещенный о нашем прибытии — выходит дежурный по училищу сменный офицер в форме Смоленского драгуна[1].

— Пока — в баню! — распоряжается «Саша».

— Кто из вас старший, господа? Постройтесь и идите…

Это — «милый Саша» ротмистр Александр Иванович Сорокин, бывший дежурным в этот знаменательный день.

Вас проведет служитель!

Покорные всему и всем — двигаемся в баню.

Нас проводят среди различных построек, заполняющих внутренние дворы «школы», среди конюшен, манежей и предманежников — баня ютится где-то совсем в глубине.

За нашей группой, сохраняя чувство собственного достоинства, движется высокая и плотная фигура сверхсрочного кавалерийского солдата, с вахмистерскими шевронами на рукаве.

Это — Нарежный, каптенармус училища, ведающий юнкерским обмундированием.

Горы этого обмундирования уже навалены в предбаннике, где сразу и происходит пригонка.

Раздеваемся, моемся и опять выходим в костюмах Адама в предбанник.

От прошлого на нас уже нет ничего, кроме нательных крестов.

Юнкерское белье, юнкерские шаровары и куртки, высокие, грубые юнкерские сапоги с широкими, как буква «п» — носами.

Сапоги — без шпор.

До шпор — еще очень, очень далеко!

Молодежь — ходит в стенах школы без шпор до того времени, пока не заслужит их по приговору начальства в манеже за хорошую и достойную езду верхом, а это не так легко дается.

Мы одеты — но вид у нас всех, несмотря на кавалерийское обмундирование — весьма и весьма плачевный.

По училищному выражению — «сугубый».

Казенные куртки (бушлаты) без галунов сидят некрасиво и грубо; еще некрасивее — сине-серые рейтузы, вправленные в сапоги с голенищами, и уже совсем нехудожественно выглядят эти последние…

Одеты…

Каптенармус Нарежный — бывший простой уланский солдат, дослужившийся до вахмистров Гвардии и прикомандированный теперь к училищу для исполнения своей должности хранителя всех наших шинелей, мундиров и сапог — с едва уловимой усмешкой в глазах поворачивает и осматривает наши фигуры — фигуры таких теперь неуклюжих и робких «господ барчуков», добровольно делающихся солдатами.

— Шароварчики узковаты! — говорит Нарежный деловито. — Беспременно перемените, барин! — Нешто можно в таких штанах сесть в седло?! Один смех будет!

С Нарежным — спорить трудно.

Этот высокий и довольно красивый мужик из под Полтавы, добившийся вахмистерских шевронов — лучше знает, что хорошо и что плохо для кавалериста, что нужно и что не нужно.

И когда все что следует пригнано, одето и прилажено — нас, уже облеченных сверху в серые солдатские шинели — ведут обратно в «эскадрон».

Опять вестибюль.

Около дежурной комнаты — опять группа новых кадет — наших будущих товарищей по курсу.

Это — провинциалы, кадеты корпусов, расположенных в других городах, вне Петербурга.

Орловцы — Бахтина, Нижегородцы графа Аракчеева, Полтавцы, Полочане и, конечно, Москвичи с Лефортова…

Сбор со всех концов Империи…

В этот день выпускных кадет привозят в Питер специальными поездами, разбивают, «по училищам» на дебаркадерах вокзалов и разводят по всем направлениям столицы…

Прибывших провинциалов в свою очередь отправляют в баню, а мы — уже очищенные и переодетые — останавливаемся посреди вестибюля и покорно ждем своей участи…

И она теперь близка, эта участь…

Сверху, по левой от входа каменной лестнице — корнетской лестнице — лихо стуча шашкой по ее ступенями гремя шпорами — спускается он.

Он — первый юнкер — «корнет», исполняющий сейчас обязанности дежурного по эскадрону.

Его, по-видимому, вызвал к себе дежурный офицер, т. к. юнкер деловито подходит к последнему, «отчетливо» щелкает шпорами и подносит руку к головному убору.

— Примите эту группу молодых, Авалов! — говорит офицер. — Проведите во взводы и назначьте временные койки… Окончательную разбивку сделает завтра командир эскадрона!..

— Слушаюсь! Пожалуйте, господа!

Покорные и молчаливые движемся мы вслед за нашим вождем в шпорах.

Поднимаемся вверх — но поднимаемся по правой, зверской, лестнице, следуя традиции, теряющейся во мгле веков.

Кто первый ввел в Николаевском Кавалерийском Училище его традиции — установить трудно — хотя передаваемые из уст в уста предания гласят, что многие из юнкерских обычаев и чудачеств были введены никем иным, как Михаилом Юрьевичем Лермонтовым и его сверстниками, также прошедшими в качестве питомцев это учреждение Императора Николая I-го, носившее в то время наименование «Школы Гвардейских Подпрапорщиков и Кавалерийских Юнкеров».

Бессмертный и Великий творец «Демона» как известно, по окончании юнкерства вышел в Лейб Гусарский полк, откуда, впоследствии, был переведен на далекий Кавказ, вдохновивший его для целого ряда замечательных произведений.

Но муза навешала Лермонтова уже и во взводах школы — чему является свидетельницей знаменитая юнкерская молитва, входящая в собрание его стихотворений:

Кто решается идти в «школу», избирая своим жизненным путем путь офицера конницы — тот должен знать — для чего и на что он идет.

Он должен молчаливо, покорно и сознательно согласиться со всем, что ждет его в грядущем в виде всевозможных моральных барьеров, канав и ирландских банкетов.

Сегодня ты — «зверь», «вандал» и «скиф», трепещущий под зорким взглядом благородного корнетства, едва садящийся на учебного коня, представляешь собою только подобие юнкера кавалерии, — а через год — ровно через год в это время — ты сам уже благородный корнет и хранитель всех традиций школы!

Терпи же, молодой вандал!

Иди через все огни — и стремись к одному:

Быть ловким, «отчетливым», «лихим», благородным, дисциплинированным и верным.

Верным Богу, Царю, Отечеству, долгу, оружию, товарищам, полку, штандарту — и коннице, родной коннице, лучше и величественнее которой нет ничего на свете!

Не в одной «школе» был и есть «цук».

Его подобие существует везде — и везде оно в своем роде — начиная от «фуксов» в студенческих корпорациях немецких университетов и кончая знаменитым Сен-Сиром прекрасной и республиканской Франции.

Кто хочет — пусть проверяет!

Нужно стать кавалеристом, а не только обучиться езде и ношению той или другой формы.

Надлежит — впитать в себя весь дух конницы, понять его истинную сущность, сделаться кавалеристом манежа и полей, а не гостиных и ресторанов.

Нужно влюбиться — и влюбиться страстно, до гроба — в свою профессию, в свой будущий полковой штандарт, в искусство езды, в густую пыль летних учений, в тревожные звуки сигналов, в гармонию «генерал-марша», в пряный и милый запах конюшен, в ласковое ржание коней — влюбиться во все это так, чтобы все остальное считать на земном шаре второстепенным и мало интересным…

— Пусть другие будут кем угодно, но я всегда буду тем, чем есть и чем хотел быть! — сказал как-то Скобелев, выезжая на рекогносцировку. — Ни в обер-прокуроры, ни в обер-контролеры я не пойду!..

Шествуйте же покорно за ведущим вас в помещение эскадрона дежурным юнкером, господа сугубые звери и будущие корнеты!

Не вы первые, не вы последние.

Многих уже выпустила в ряды российской конницы славная гвардейская школа и не мало славных имен дала она истории…

Средняя площадка училища, на которую нас выводит Авалов — пустынна и тиха.

Это место ежедневного сбора юнкеров эскадрона на утреннюю и вечернюю молитву, на перекличку, на сборы перед завтраком и обедом.

Во внутренней стене, — сейчас же около лестниц — наглухо закрытая дверь в церковь, икона с лампадой над этою дверью, по сторонам — мраморные доски с именами юнкеров, наиболее успешно окончивших школу в разные времена ее существования.

Прямо перед глазами, у наружной стены — в промежутке между большими окнами, выходящими на Ново-Петергофский — портреты Императоров, начиная с Николая Павловича — все они в форме частей кавалерии.

Тщательно натертый паркет, торжественный блеск золотого багета на портретных рамах.

— Пока распределите себе койки во взводах временно, господа!.. — говорит Авалов. — Завтра утром разбивку сделает полковник… Полковник Карангозов… Сейчас еще никого нет в школе… Корнетство еще в отпуску после лагерей…

Мы облегченно вздыхаем…

Наши «корнеты», действительно, еще не вернулись из летнего отпуска. Они все еще в пути и прибудут только к вечеру.

Уже более спокойно мы разбираем койки, вешаем на них карандашные записочки и возвращаемся к «корнету».

Последний, приехавший из отпуска на сутки раньше — по-видимому мягок и благодушен.

— Будете мне представляться, господа! — говорит он, усаживаясь на тумбочку при одной из коек. — Представляйтесь по очереди, останавливаясь передо мною за четыре шага!

И наше «представление» начинается.

Это «представление» молодых юнкеров старшим заключалось в том, что младший или «молодой» идет ровным шагом по направлению к сидящему в непринужденной позе принимающему его «корнету», и, остановившись по всем правилам строевого устава в четырех шагах от него, отчетливо докладывает:

— Господин корнет, честь имею представиться: прикомандированный к Николаевскому Кавалерийскому училищу кадет такого-то корпуса (или гимназист такой-то гимназии, или даже студент такого-то университета) такой-то!