Читаем Ганская новелла онлайн бесплатно

Из авторов данного сборника советскому читателю лучше всего известно имя Айи Квеи Армы (р. 1939) — по романам "Осколки" (1969) и "Целители" (1979), которые были опубликованы в журнале "Иностранная литература" в 1976 г. (№ 3, 4) и в 1982 г. (№ 1–3). А. К. Арма написал также романы "Прекрасные еще не родились" (1968), "Почему мы так благословенны?" (1972) и"2000 сезонов" (1974). Остальные авторы сборника группируются в основном вокруг университета Ганы; в большинстве это новые имена в западноафриканской литературе, хотя отдельные рассказы Амы Аты Аиду публиковались в советской печати (а на родине популярны и ее пьесы), а Селби Ашонг-Катай известен у нас по подборке стихотворений ("Иностранная литература" 1985, № 12). Рассказы молодых ганских писателей знакомят нас с жизнью современной Африки и — в форме аллегории — с ее прошлым, куда уходят корни многих достоинств и недостатков африканского общества.

Литература Ганы молода. Первый сборник национальной прозы и поэзии «Голоса Ганы» вышел в 1958 году, вскоре после обретения страной независимости.

Многое изменилось с тех пор и в самой стране, и в ее литературе. Гана, как и большинство африканских стран, прошла через смутное время военных переворотов, стояла на пороге гражданской войны, металась в лихорадке политической нестабильности. Былая зависимость страны от Запада отзывалась в годы мировых кризисов застоем в экономике.

И литература Ганы то знавала счастливые времена, то вдруг хирела и чахла. Из авторов того памятного первого сборника Эфуа Сазерленд и Камерон Дуоду до сих пор в строю: каждый из них выпустил несколько значительных произведений.

Однако в конце 60-х в литературу Ганы влился поток новых сил. Это уже не были «халифы на час» — они заявили о своих серьезных намерениях с первой же публикации. Кофи Авунор, Ама Ата Айду, Бедиако Асаре, Пегги Аппиа, Аму Джолето, Асаре Конаду, Атуквей Окай… Список этот можно продолжить.

В 1984 году, когда отмечалось 25-летие Ташкентской конференции писателей стран Азии и Африки, в качестве почетного гостя в нашу страну приехал ганский прозаик Айи Квейи Арма, два романа которого были переведены на русский язык. Автору этих строк довелось много беседовать с этим оригинальным художником и философом. Во время одной из таких бесед Арма заговорил о жанре рассказа, единственном жанре, по убеждению писателя, имеющем глубокие корни в традициях африканской словесности и влияющем на становление крупных эпических форм — романа и повести.

Нужно сказать, что и сам Арма начинал свой путь в литературу как новеллист: в начале 60-х годов рассказы Армы охотно печатали журналы «Презанс Африкэн», «Атлантик», «Харпере» и другие. Я спросил, не из его ли ранней аллегорической миниатюры «Африканская легенда» позднее родился роман об африканской истории — «Две тысячи сезонов». Пожалуй, это так, согласился Арма, от первоначального замысла, воплощенного в рассказе, осталась главная идея, пронизывающая роман: путь Африки к свободе был — долгим и трудным, континент захлестывали волны поработителей, и понадобилось пятьсот лет непрекращающейся борьбы, чтобы африканские страны стали наконец независимыми.

Стало уже банальностью говорить и писать, что Африка полна контрастов и противоречий. Но это между тем действительно так. Есть Африка традиций и патриархальной старины (особенно это относится к деревне) и Африка капиталистических городов, где даже национальный колорит сведен к минимуму; Африка чернокожих нуворишей, пришедших на смену белым эксплуататорам, и Африка «униженных и оскорбленных», пытающихся ответить на мучающий их вопрос: что же дала им независимость; Африка экзотических грез и Африка суровой действительности.

В данном сборнике, знакомящем советского читателя с современной новеллистикой Ганы, сделана попытка показать кусочек каждой из этих Африк, столь непохожих друг на друга, но по-южному ярких и сочных.

Когда читаешь рассказ А. Йебоа-Афари «В ожидании рейса», кажется, что сам изнываешь под жарким солнцем вместе с героями и тоже становишься невольным очевидцем шумной, суетливой жизни. Все вокруг столь реально и живописно, что хочется спрыгнуть с грузовичка, приспособленного для перевозки пассажиров, размять затекшие ноги, заскочить в привокзальную забегаловку, поторговаться с торговками, да боишься, как и герой-рассказчик: вдруг грузовик уйдет без тебя.

С интересом, до последней строки, читаются новеллы «Обычный случай» К. Эйи и «Предвкушение» М. Доув-Данква. Дело, наверное, в том, что для нас-то оба эпизода из повседневной африканской действительности как раз и необычны (бесчинства солдатни после военного переворота в первом рассказе, а во втором — традиции полигамии). Потому-то и не обманывает читателя ожидание какой-то неожиданной развязки.

«Непокорный» Ашонга-Катаи — рассказ-аллегория. Если читатель станет все воспринимать так, как в нем описано, то вскоре он неизбежно подумает, что писатель запутался во временных пластах: мы видим здесь в одной художественной реальности и рабов, и бойскаутов, строительство современной паромной переправы и ритуальные действа колдунов и жрецов… Автор умышленно прибегает к условности, перемешивая реалии прошлого и настоящего: его цель — показать, что с приходом белого человека, колонизатора, африканец стал несвободен и уже в давние времена появились люди, которые восставали, боролись против угнетателей.

Рассказы «Амулет Яу Ману» Айи Квейи Армы, «Притворщик» Ашонга-Катаи и «Чувство справедливости» К. Ньяку обличают религию и суеверия, до сих пор имеющие сильную власть над людьми, порой даже получившими современное образование.

Ама Ата Айду, одну из немногих в Африке писательниц-профессионалов, больше всего волнует положение женщины в современном мире. Она — автор двух сборников рассказов, нескольких пьес, множества стихотворений. Ее героини — домохозяйки и медсестры, секретарши и крестьянки. Пожалуй, и в рассказе «Деньги для матери» главным действующим лицом является не молодой человек, рассказывающий о случаях из своей жизни, а его мать, неграмотная крестьянка, все силы отдавшая, чтобы ее дети получили образование.

В герое другого рассказа Амы Аты Айду, «Перемены», читатель узнает того «маленького человека», который, бесхитростно повествуя о своей жизни, хочет узнать у своего образованного собеседника, какие же реальные изменения произошли с тех пор, как ушли прежние хозяева — белые.

У каждого из писателей, чьи рассказы помещены в сборнике, различная тематика и манера письма. Но все же заметны, при всей их несхожести, общие черты: во-первых, сильнейшие традиции фольклора, устной литературы, сказовый характер; во-вторых, реализм, лежащий в основе жанра, который благодаря своей оперативности позволяет делать «снимки» окружающей действительности или помогает выхватить из темноты истории эпизоды прошлого своей страны.

Евг. Суровцев

Проведя юность в скитаниях по бескрайним просторам земли, Воин никак не мог уразуметь, что влекло его именно в эти места и почему воля его была столь послушна этому влечению.

Стремясь к заветной цели, Воин побывал везде: высоко в горах, где пронзительные ветры давали ему почувствовать вкус вечности — сладко-горький, словно это единство сладости и горечи было семенем всего сущего; в саваннах срединных земель; в дебрях влажного тропического леса, где любое живое существо в конце концов перестает чувствовать свою обособленность и заключает союз с окружающим внешним миром — бесконечной чередой предметов и явлений, существующих вне его собственной телесной оболочки. И вот наконец ступил он на плоские прибрежные равнины и вышел к океану, перед лицом которого лишь глупец не задумается хоть на мгновение о бесконечности начал и концов, соединяющихся в круге жизни.

Одинокий, с нетерпением в сердце вышел Воин на берег океана и сразу понял, что за неведомая сила влекла его сюда: на песке сидела Женщина.

Она устремила взор за море, и ей, казалось, открывались недосягаемые дали, седая, печальная глубина веков. Женщина эта не была ни молода, ни красива. Молодость и красота как-то не вязались с ней, ведь они преходящи, а в Женщине, сидевшей на берегу, все говорило о вечности, о постоянстве круговорота жизни, где начало соединено с концом, рождение — со смертью и снова с рождением…

Итак, та, которую он увидел, сидела, глядя вдаль, и в глазах ее крылось знание вечности, недоступное большинству живущих на земле. Воин сердцем понял, что именно знание, хранившееся в ее душе, сделало лицо Женщины столь отрешенным и в то же время столь терпеливым. Это было лицо пленницы, порабощенной неведомыми силами, измученной порывами собственной души и тщетно — уже давно и тщетно! — ждущей своего спасителя. Многих, подобно этому новому пришельцу, встречала она раньше с радостью ожидания, но со временем пепел разочарования покрыл ее душу, печать печали легла на чело.

Однако глаза Женщины все же вспыхнули надеждой на счастье при виде Воина, но тут же память о пережитых разочарованиях погасила радость, сменив ее тихой грустью. Перед глазами Женщины словно еще раз повернулся круг жизни — от начала до неизбежного конца. И печально упали веки, и поникли протянутые в восторге надежды руки. И сомкнулись губы, приоткрывшиеся было в естественном приветствии и улыбке радости; печальное знание, хранившееся в ее душе, убило улыбку, и вместо звонкого приветствия из уст был исторгнут вопрос-стон: «Опять?.. Опять?..»

Руки Женщины непроизвольно приподнялись навстречу Воину в искреннем приветствии, но жесту этому не позволено было завершиться: память о былых разочарованиях остановила руки, и они безвольно упали на колени, словно внутренний голос еще раз напомнил Женщине о тщетности всяких надежд.

И взгляд ее вновь устремился в дальние дали, в печальные глубины древних, забытых веков.

Странствующий Воин заглянул ей в глаза и был потрясен и обрадован их красотой: сверкающей белизной белков и радужкой, вобравшей в себя темноту ночи. А меж чуть приоткрывшихся на мгновение губ он успел разглядеть жемчуг зубов, и это тоже наполнило его чувством глубокого удовлетворения и радости. Само же ее темнокожее тело вызвало в нем восторг совсем иного рода: это была красота ночи.

Ночь может быть до боли прекрасной, но ее возлюбленный не испытает полного удовлетворения — скорее досаду, потому что тьма не позволяет воспринять всю прелесть ночи и насладиться ею. Это бессилие страждущего тем более трагично, что во тьме-то и заключена подлинная красота ночи, томная, влекущая, не сразу позволяющая познать себя и навсегда оставляющая в плену своего очарования. Однако ночь неизбежно сменяется светом дня — ведь всякая красота преходяща, — и жизнь продолжает свое вечное движение по кругу: начало, конец и снова начало.

Ум и сердце Воина пребывали в смятении: эта безвозраст-но печальная Женщина ни словом, ни намеком не намеревалась дать ему понять, что же гнетет ее и чем он, Воин, может ей помочь. Да и в его ли силах было изменить что-либо, если все вокруг нее казалось столь непобедимо-постоянным? Причина же тихой печали Женщины, видимо, крылась в ней самой, а безвозрастность ее была лишь признаком вечности.

Любуясь красотами океана и набегающими на берег волнами, странник испытывал некое удовлетворение — правда, с легкой примесью горечи, — но можно ли было долго предаваться созерцанию вод в присутствии Женщины?

Воин повернулся и зашагал навстречу утреннему солнцу. Он надеялся, что тоска в его душе постепенно рассеется. Но чем дальше бежал он от этого места, тем сильнее билось его могучее сердце, тем слышнее звучал в нем голос, который, казалось, мог принадлежать одной лишь ей — Женщине, там, на берегу. Осуждение ли звучало в ее зове или мольба о помощи — понять было трудно, однако чем дальше уходил он, тем сильнее слышен был голос Женщины.

И вот чувство это стало непереносимым, и Воин побрел обратно вдоль берега. И тогда смятение в его душе вдруг улеглось. Он увидел.

Даже издали было ясно, что Женщина больше не одна. И уже не сидит в прежней позе, глядя на безбрежный простор вод, словно в безвременье.

Рядом с ней на песке лежал какой-то огромный человек.

Подойдя ближе, Воин ясно увидел, кто это, и сердце его сковал страх.

С первого взгляда можно было предположить, что Женщина, распростертая на песке рядом с мужчиной, предается наслаждению страсти. Однако это было не так. Из глаз ее струились слезы, но то были не слезы любовного восторга, который порой кажется своей противоположностью. Женщина действительно страдала, была терзаема болью, и Воин не мог не понять смысла ее зова. И он готов был броситься ей на помощь… но все же боялся.

Теперь он подошел совсем близко и видел, что тот, другой, хоть и был старше, но обладал богатырским сложением. Какая сила таилась в нем — этого Воин знать не мог. И еще его останавливало выражение глаз Женщины, говоривших о тщетности любых попыток освободить ее, о безнадежности сопротивления. Снова сильнее зазвучал тот зов, но невозможно было понять, хочет ли Женщина, чтобы Воин спас ее или чтобы он ею обладал. Взгляд же богатыря, лежащего с ней рядом, насмехался: «Ты не посмеешь!» И Воин испытывал страх.

Однако какая-то древняя память вдруг проснулась в душе Воина и разбудила надежду на успех, и соперник постепенно стал как бы уменьшаться, теряя свое величие и превращаясь в обычную частичку круговорота вселенной, того бесконечного цикла, где конец соединен с началом, где даже самое удивительное и огромное — лишь капля в бескрайнем море. А тот, другой, в это время ощущал себя наверху своего могущества. И Женщина все еще оплакивала свое, на роду написанное несчастье.

Воин не испытывал больше страха. Рука его обладала теперь твердостью клинка — ей передалась безысходная потребность его души во что бы то ни стало выиграть сражение. И он ударил соперника.

Возраст и дурман наслаждения сделали свое дело: его враг оказался значительно слабее, чем этого можно было ожидать, и один удар, нанесенный Воином, решил все. Изо рта богатыря, все еще приоткрытого в любовном экстазе, хлынула кровь и залила левую грудь Женщины. Воин понял, что сломал противнику шейные позвонки. Бояться было больше нечего.

Исполненный сострадания, Воин нагнулся, чтобы стереть ненавистную кровь с груди Женщины, но ощутил, что душа его переполнена чувствами: недавний страх, и сменившая его решимость, и нерастраченные после того единственного удара силы, казалось, кипели в нем и готовы были взорваться. А красота Женщины — красота ночи, позволяющей лишь созерцать себя, но не обладать собой, — не облегчала, а лишь усугубляла смятение, царившее в душе Воина и захватившее все его существо целиком.