Читаем Проспект Краснозвездный и другие онлайн бесплатно

Евгений Проворный

«Проспект Краснозвездный и другие»

Содержание:

Кафка в Николаеве

Маленький мальчик

Педагогика и м-я

Романы

Проспект Краснозвездный и другие

Слишком длинный отрывок

Кафка в Николаеве

Было утро, когда Франц Кафка приехал в Николаев. Хорошо прибывать к николаевскому

железнодорожному вокзалу летним утром – еще не жарко, не шумно, воздух тверд и чист.

Франц приехал киевским поездом в 5.45.

Пара заспанных таксистов лениво преградили ему дорогу. Кафка мягким жестом дал

понять, что в их услугах не нуждается. Выйдя на вокзальную площадь, он оглянулся на

здание – серый облупившийся фасад, немытые стекла, слово «Вокзал» над входом.

Кафка сразу поехал на Советскую. Когда охранники в летних кафешках еще помогали

барменам расставлять столики.

Писатель заказал кофе. На украинском языке. Да, так и сказал: «Кави, будь ласка».

Николаевские менты остановили Франца Кафку на одной из улочек. Кажется, это была

Лягина, да – Лягина. На пересечении с Макарова. Был вечер. Он показался им

подозрительным с таким большим саквояжем.

- А-а, - сказал безусый сержант, изучив паспорт писателя. – Ну, вы тут поаккуратнее…

У Франца Кафки был в руках саквояж. Большой коричневый саквояж с рукописями.

«Америка», «Замок»… С ним он присел на лавочку в Каштановом сквере. На аллейках

лавочки стоят одна напротив другой, спрятанные в тени взрослых каштанов. Напротив

сидела николаевская девушка. Обыкновенной николаевской красоты, доступной и

недоступной одновременно.

- Полно-те, сударь, я знаю вас, - сказала, грустно глядя на писателя.

Ответом был его вопросительный взгляд.

- Вы депутат Верховной Рады, - утвердительно сказала, но уже без грусти.

- Я писатель, - молвил робко в ответ.

- Вы депута-а-а-т, - ласково и мечтательно произнесла она.

Маленький мальчик

Я вынимаю свое сердце из груди и кладу в боковой карман. Подхожу к кучке людей на

трамвайной остановке и поочередно плюю каждому в лицо.

- Давай быстрее! – кричу подбегающему старичку, который спешит подставить лицо под

священный плевок.

- У вас нет сердца! – с восхищением бросает мне вслед какая-то дама.

Я поджег книгу. На улице, днем. Проходивший мимо маленький мальчик присел на

корточки возле меня. Мы разговорились и сошлись на том, что книга хорошо горит.

- Я еще принесу, - пообещал он и убежал.

Я тоже ушел и принес еще. Когда мальчик вернулся, костер разгорелся еще больше.

- Здорово! – весело сказал мальчик и подбросил пару новых книг.

Бумага горела. Говорить нам было не о чем. Наконец малыш спросил:

- А что у тебя в кармане?

Я достал прозрачный полиэтиленовый пакетик.

- Что в нем? – опять спросил он.

- Мое сердце, - ответил я и легонько потряс перед ним пакетом.

У меня и у маленького мальчика были общие знакомые – киллеры. Одного звали – Сашка,

другого – Пашка. Однажды, собравшись вчетвером, мы задались вопросом: а что же такое

смерть?

- Это деньги.

- Это деньги.

Так ответили сначала Сашка, потом Пашка.

- Смерть – это свобода, - соригинальничал я.

- А я не знаю, что такое смерть, - сказал маленький мальчик. – Я еще не умирал.

Маленький мальчик спросил у меня:

- А где сейчас твое сердце? В кармане?

- Нет. В груди.

- Тогда давай просто погуляем.

Мы гуляли с маленьким мальчиком по саду. Мальчик нашел жука и взял его в руку.

- А зачем нужен жук?

- М-м… нужен. Природа так решила.

- А если я его раздавлю?

- Совершишь плохой поступок.

Мальчик выпустил жука.

- А человека тоже кто-то может взять в руку и раздавить?

- Да.

- Кто, слон?

- Нет, наверное, Бог.

Маленький мальчик огляделся по сторонам.

Однажды мы выехали за город. Погулять. Уже отошли далеко от дороги, когда маленький

мальчик достал из куртки пистолет.

- Неплохая модель, - сказал я. – Где взял?

- Не важно.

Мальчик взвел курок и направил оружие на меня.

- Э-э! Подожди! Малыш, где твое сердце?

- Вот.

Он вытащил из кармана брюк полиэтиленовый пакетик со своим сердцем.

- Помнишь, ты что-то говорил о Боге? – спросил мальчик.

- Помню.

- Забудь.

И нажал на спусковой крючок.

Педагогика и м-я

Кровать в комнате подперта стопкой книг. Книги - вместо отломавшейся ножки. Мне не

важно, кто в стопке - Толстой ли, Чехов. На кровати Паша с гитарой. Я рядом в кресле.

Мы смотрим телевизор.

Вечер тихий, летний. Окно в комнате открыто. Из него долетают звуки двора: собачьи

торопливые шаги, закрывающаяся калитка.

Завтра начнется чемпионат мира по футболу. Мы уже заполнили таблицу результатами

матчей. В моей версии до финала доходит Нигерия. Паша подчиняется логике и у него в

финале – Бразилия.

Приходя сюда, я снимаю рубашку и вешаю на ключ. Ключ вставлен в замочек

деревянного шкафа, стоящего тут же у окна. Душно. Время от времени я дую себе на

грудь.

Однажды я подглядел в окно, как Паша целуется со своей девушкой. Сплетенные рты,

застывшие в напряжении тел а.Конечно, мне стало неловко. Конечно, я покричал со

двора, чтобы он открыл мне.

Это странная молодость. Мне - 20. Паше - 19. Мы студенты неведомого вуза. Мы

ежеутренне посещаем занятия. Наша учеба это не песня, не стих, даже не анекдот. Это –

бормотание умалишенного, клекот, невнятное рычание, случайные междометия и

отрыжки. Паша написал в блокноте и показал мне: «Работа учителя сегодня опустилась с

уровня призвания до уровня профессии». Или что-то в этом роде. Пафосно и верно. Наши

вузовские преподаватели это оболочки, огромные мыльные пузыри, раскрашенные в

человеческие цвета. Любой неосторожный вопрос взорвет их: «Вы дрочите, Терентий

Павлович?». Ах, конечно, дрочит. Каждую лекцию, каждый семинар все эти Терентии

Павловичи, вывалив свое хозяйство, дрочат, не переставая и возбуждаясь от собственной

речи. Они забывают о нашем существовании, самозабвенно ухватившись за свой

полувосставший член, полузакрыв глаза. Звенит звонок, и остывшее слюноподобное семя,

устремившись в потолок, каплет оттуда на наши головы. Добро пожаловать в

педагогический институт.

Главное, не считать Пашу другом. Иначе он ранит вас. «Подумаешь, быка кинули» -

реагирует на мой упрек, что в назначенное время его не было дома. Ах, эти милые

унижения, которых так много, эти славные сдавленные обиды! Мне хочется драться. Но у

меня никого нет, кроме него. Никто не возьмет меня в друзья, я так боюсь лишиться этой

дружбы. В моем городе пока никто не понял меня, как понял он. Обида застывшим куском

мяса застревает в горле. Холодным и твердым куском, отрезанным грубым поваром с его

грубым ножом. «…быка кинули» - да, это мясо и его не проглотить, если не запить тут же.

«…что там Лысый?» - перевожу разговор. Лысый – студент того же вуза. Тоже будущий

учитель.

На моем рисунке Лысый стоит спиной к нам. Он застыл на бордюре, собираясь

переходить дорогу – перекресток проспекта Ленина и Советской. Его голова наклонилась,

он подкуривает сигарету. Просторная яркая рубаха и узкие джинсы. Рубаху с

расстегнутыми верхними пуговицами раздувает ветер, от этого Лысый смотрится

широкоплечим. Затылок напоминает бритые затылки рецидивистов. Сзади Лысый

выглядит угрожающе… Я вспоминаю, как часа в четыре утра мы с ним идем по берегу

Черного моря, курортное Коблево, мы изрядно пьяны, и даже не столько от водки,

сколько от откровенности, проникшей в нашу кровь в то утро. «Паша тяжелый человек», -

говорит Лысый, ногами увязая в тяжелом пляжном песке, и мы останавливаемся отлить у

домика для отдыхающих на неизвестной базе.

Мы почти ежедневно встречаемся у Паши. И вряд ли Лысый считает меня другом. Только

Паша вне подозрений, вне критики. Вне. Наш дружеский треугольник – череда маленьких

предательств.

Но разве предательства могут быть маленькими? Они огромными валунами свалены в

кучу в моем маленьком сердце. И сейчас я, отодвигая многотонные камни, выбираюсь из

завалов, иначе не выживу, иначе задохнусь.

«…он рассказывал уже», - отвечает Паша на мое признание, что вчера я нехорошо

поступил с Лысым.

У кого есть цель в жизни, не ходит по Советской. Мы же почти живем там, периодически

отвлекаясь на пьянки и сон. Советская – большая канава, где тунеядцы, бляди и

бездомные вечером медленно плывут от кафе «Ассоль» к БАМу. Кто был тот иронизатор,

придумавший аббревиатуру для бульвара адмирала Макарова? Людская жижа, доплыв до

бульвара, возвращается к «Ассоль». Потом снова к БАМу. И так весь вечер, пока не

подворачивается очередное приключение. Мы с Лысым идем по центру Советской.

Осматривая лица встречных, не торопясь и принюхиваясь. Два молодых шакала.

Встречаем чувака, работавшего со мной в детском оздоровительном лагере. Теперь

понятно – вечер завершится пьянкой. Но Лысый – лишний. Он без денег, как и я. И он не

работал целое лето в лагере. Я слышу голос Иуды у себя в голове. Он такой с хрипотцой, с

заметными паузами между словами. Незаметно толкаю локтем коллегу, прошу подыграть.

Отрава льется с губ моих. Сладкая николаевская отрава. Да, еще один квартальчик

пройдем, и по домам, Лысый, ты же тоже домой..? Он все сразу понимает. Конечно,

сколько раз мы так избавлялись от ненужных хвостов, без денег и скучных. Избавлялись и

Паша, и я, и Лысый. Да, горько. Подло. Но какая же милая подлость! Совершенная и

необходимая. Ты избавлялся – теперь избавляются от тебя. Но не обольщайся, Лысый, ты

не Христос. Ты просто хороший друг. А это настоящая дружба. Крепкая и мужская.

Мы с Лысым сидим у Паши. На разложенном диване в проходной комнате. В ней

единственное окно выходит на стену соседнего дома, белеющего в полуметре. Лениво

переругиваемся. Подъ…бываем. Меня. Это такие удары по воротам. С близкого

расстояния тяжелым и твердым мячом. Я вратарь. «Не молчи, отмазывайся», -

подсказывает Лысый. Я не умею быстро реагировать, выставлять впереди себя руки, и мяч

попадает мне в лицо. Как больно! «Было бы перед кем отмазываться», - отвечаю. Комната

слабо освещена. Что я делаю здесь? Паша уничтожает меня подъ…бками. Это не

стремление забить гол, это желание попасть во вратаря. Кто там будет в финале, а, Паша?

Бразилия? Я вечный мечтатель, и в моем финале будет играть Нигерия! Никому не

известная и не опытная, без традиций и футбольных звезд, чернокожая и когда-то

угнетенная. Я медленно подхожу к одиннадцатиметровой отметке, ставлю мяч. Теперь

мой черед… Замолчавший на несколько минут Лысый, вдруг тихо вклинивается: «Бля, так

страшно только что стало. Такая измена, что сегодня меня убьют».

Лето, и мы едем на море. Кроме Паши, меня и Лысого, с нами Лёсик и Макс – прекрасные

студенты нашего прекрасного вуза. Вселенский закон первого вечера в Коблево

принуждает как следует выпить. Мы законопослушные отдыхающие. Длинная дорога,

идущая вдоль всего побережья, уставлена бабушками с платками на головах, мужиками в

майках, чумазыми пацанами – они продают вино. Сладкое вино, пахнущее спиртом.

Впереди сверкает огнями самая большая дискотека, она расположилась на огромной

заброшенной барже. С пляжа огни кажутся такими близкими. Мы уже слышим буцание

басов в динамиках, представляем красавиц в коротеньких шортиках и с загорелыми

ногами. Это рядом! Густеет людская толпа на дороге. Но походки наши необычайно

привлекательны. На нас обращает внимание милицейский патруль. Еще бы не заметить

такие танцы. Я думаю это любовь. Как можно не полюбить пятерых пьянчуг,

разбредшихся по всей ширине дороги, со все время убегающим куда-то вперед Лёсиком?

В последний раз он убегает настолько удачно, что возвращает его нам патруль – четверо

сержантов с дубинками и нежными ликами. Отдел, куда нас доставляют – мимо шумной

дискотеки, мимо девичьих стаек, мимо летних столиков с веселыми кампаниями; нас

ведут, как опасных преступников – отдел такой же, как и в нашем родном Николаеве - с

добрыми ментами и скучной краской на стенах.

- …тоді плати штраф, - негромкие слова усталого прапорщика обращены к Паше.

- Дебильная страна!! – мой друг бросает деньги на стол.

Прапорщик аккуратно складывает их в стопочку. Это все наши деньги на сегодня. Первый

вечер на море закончен.

Когда мы в городе и хотим выпить, идем к Паше. Его дом – маленький алкоголический

храм. Домашние Пашины шорты и футболка - риза священника. Трепет охватывает нас,

предвкушение обволакивает сладкой пеленой. После передачи из деревни в Пашином

холодильнике есть домашняя колбаса, соления. В кастрюле варится картошка, чтобы быть

растолченной в дымящееся пюре. Хозяин садится за стол, разламывает для меня и Лысого

круглый хлеб, купленный в магазине возле кинотеатра «Пионер». Большая двухлитровая

бутылка с наклейкой «Лимонад» наполнена вином. Прекрасным деревенским вином. Оно

ехало к нам почти сто километров. Тряслось в старой «Волге» Пашиных родственников.

Сто километров! Одной рукой хозяин придерживает большое упругое тело бутылки,

второй откручивает пластмассовую крышку. Мы с Лысым замираем. На секунду в доме

устанавливается тишина… Внезапный шипящий звук и серая пена. Еще мгновение и

улетевшую крышку сменяет на горлышке Пашин палец. Но это деревенское вино,

трясшееся в дороге сто километров! Что ему - чей-то палец! Кроваво-красный фонтан

рождается в маленькой кухне. Опрокидывая табуретку, хозяин бросается к раковине. Еще

мгновение и бутылка укрощена. Она обмякает и затихает во властных и сильных руках.

Недавно выбеленные стены оказываются в кровавых подтеках. Красные капельки стекают

с лба и щек на наши губы. Мы зачарованно хватаем их языком и впервые задумываемся о

Таинстве Причастия.

Наши девушки прекрасны. У Паши – Ира, у Лысого – никого, у меня – и подавно. Когда

Ира приходит к Паше – он никого из нас не принимает. Мы тоскуем и расходимся по

домам, каждый с мыслью о том, чтобы он делал, будь у него такая же девушка. Не знаю,

как Лысый, но я усиленно дрочу. Хотя тоски во мне не убавляется. Даже наоборот.

Уверен, Лысый тоже дрочит. И Паша дрочит. Весь мир усиленно дрочит. Мы в поисках

своей половинки. Своего бездонного стакана. Вливать в него и из него же пить. Вечная

дрочка и бесконечная любовь к себе. В нашу недавнюю морскую поездку, нет, не в

Коблево – в Луговое – Лысый оказывается настолько пьян, что употребляет пришедшую к

нам в гости девушку. Начинается с того, что она заявляет: «У нас с тобой шортики

одинакового цвета…». Лысый наутро рассказывает, что ничего не помнит, но у него

порвалась уздечка. «Значит, что-то было», - заключает он. Я завидую ему вот уже две

недели.

«…кто его знает, может, там сейчас будет сборище жаб», - говорит Паша в маршрутке. В

наших руках букеты. Они обернуты упругим целлофаном. Мы ловим на себе взгляды

рядом сидящих женщин. Это первый день нашего знакомства, и мы приглашены на день

рождения Пашиной одногруппницы. Во время застолья приезжают из Турции ее мама и

брат. Они просят помочь принести из автобуса сумки с товаром. О, эти славные баулы.

Ручки одного из них на уровне моей головы. Нам с Пашей выпадает нести его. Что в этом

клетчатом кубе, размером с горбатый «Запорожец»? Турецкое золото, дубленки? Может, в

нем живые турчанки, и нам с Пашей за помощь полагается одна из них? На мне белый

однобортный пиджак. На Паше - двубортный изумрудный. Элегантный клетчатый друг

между нами. Проспект Космонавтов. Полночь. Все только начинается.

Собаку Лысого зовут Деспотом. Стаффордширский терьер. Умный, почти человеческий