Читаем Звездное вещество онлайн бесплатно

Черненко Е.И. Звездное вещество: (Мемуары А.Н. Величко): Роман / Евгений Черненко. – М. : Изд-во «СТ», 1996. – 336 с.

Редактор М.Л. Грозовский Художник Екатерина Гуркова

Сдано в набор 10.02.96 Подписано к печати 25.04.96 Формат 60x90 '/32. Печать офсетная. Усл. печ. л. 21 Тираж 5000 экз. Заказ № 761. Лицензия ЛР № 062423 от 16.03.93. Издательство "СТ\ Москва, 127247, а/я №4

Отпечатано в типографии № 9 Москва, ул. Волочаевская, 40

Внукам

Алексею, Марии и Марфе

посвящается

Автор

В 60-е годы рассказы и очерки Е.Черненко печатались в журнале "Вокруг света" и альманахе "Ветер странствий". В 70-х и 80-х гг. он предпочел работу по своей основ­ной специальности, выполнил несколько разработок в области электроники, получил ученую степень. В эти годы, впрочем, им была написана фантастическая повесть "Похищение Атлантиды" Некоторый избыток досуга, ставший уделом ученых в 90-е года, немало способствовал появлению предлагаемого читателям романа, герой кото­рого Александр Величко занят поисками "звездного вещества' управляемой термо­ядерной реакции. Особую ценность этой книге придает то, что автор знает психологию научного творчества изнутри, не понаслышке. Но вчитываясь в текст, читатель вскоре обнаружит, что держит в руках книгу не столько о науке, сколько о любви. Написанный в форме воспоминаний главного героя, роман пленяет глубоким лиризмом: Оставаясь по существу нравственного максимализма "шестидесятником", не скрывая ностальгиче­ской грусти по временам своей молодости, автор выражает нашу общую боль за судьбу России и ее науки.

Ученый не может не быть романти­ком.

Петр Капица

Не забывайте, что мы сделаны из то­го же вещества, что и звезды.

Морис Метерлинк

ПРЕДИСЛОВИЕ

Александр Николаевич Величко – "засекреченный физик", каких-нибудь два шага не дошедший до практического решения проблемы УТС, то есть управляемого термоядерного синтеза. Свои воспоминания Александр Николаевич начал писать неожиданно для самого себя в начале гайдаровской реформы, когда в одночасье прервалось финан­сирование оборонных программ, и его исследования в Синявинском НИИ были свернуты. Люди Величко разошлись в поисках лучшей до­ли, ему же самому руководство предложило заняться писанием обоб­щающей монографии. Зарплату ему сохранили прежнюю, в первые же инфляционные месяцы она сделалась почти нищенской.

Величко признавался потом дочерям, что тоска, охватившая его весной 92-го, была сродни только тому, что довелось испытать в 79-м после смерти жены Евгении Максимовны... Днем он еще как-то справ­лялся с бедой. Его рабочий стол в обезлюдевшей лаборатории был за­вален кипами старых отчетов, пожелтевших лабораторных журналов и оттисков журнальных статей. Засиживался допоздна, нарочно себя из­нуряя, чтобы вернее вечером смаривал сон. И действительно, засыпал намертво, едва добирался до постели. Однако среди ночи его подбра­сывало, он просыпался с пронзительной болевой мыслью: "Как же это я сдался без боя? Надо что-то срочно предпринимать! Ехать, что ли, к генералу Афанасьеву, убеждать, уговаривать..." Он понимал, что ге­нерал теперь ничем не поможет. И уже до утра не мог уснуть. Верте­лись, вертелись мысли, как шестерни механизма на холостом ходу, не выполняя полезной работы.

Выхода не было. Порою он чувствовал сеоя в ночи альпинистом, зависшим на скальной стене. Кончились крючья, выронил молоток, дороги к вершине больше нет, и нет сил для обратного спуска. Сейчас пальцы отпустят шершавый камень скалы... Нужно было встать и по­ходить по комнате, чтобы отогнать от себя эту галлюцинацию...

Позже, когда раздел к разделу начали складываться главы моно­графии, стало наваливаться другое наваждение. Строгий сухой текст научной работы казался похожим на засушенный гербарий, в котором живой цветок лишается своей влажной прелести и запаха. Нечто, ос­тавляемое за пределами текста, казалось, исчезало навсегда. Этим не­что были его живые воспоминания о годах жизни с Женей, возвращае­мые ассоциативной памятью в связи с той или иной подробностью его научной работы. В бессонные ночи мнилось ему теперь, что он лишил­ся воспоминаний. Головой помнил все, а живая память сердца исчезла. От этого прожитая жизнь казалась никогда не бывшей, будто бы при­думанной. Будто бы его, Александра Величко, жизнь поместили в скобки и умножили на нуль. Эта математическая метафора изводила с силой бреда... Снова и снова приходилось зажигать свет и ходить по комнате, чтобы утомить сердце и попытаться уснуть.

В одну из таких ночей он присел к столу и принялся записывать все, что приходило в голову. О чудо! – отданные бумаге воспоминания оживали, к утру он написал первые три десятка страниц о том, как пришел к открытию уип-эффекта... Может быть, эта его проба в ме­муаристике и осталась бы втуне. Но в выходные дни к отцу приехала Даша, обнаружила записки и бесцеремонно их прочитала.

– Оказывается, чукча у нас не читатель, чукча – писатель! – смея­лась Даша. – Я не ожидала, что все это так интересно. Пиши еще, па­почка, ради Бога.

И пошло тут у них, и поехало! Параллельно с писанием моногра­фии днем на рабочем месте писал Величко дома по вечерам воспоми­нания. Это вернуло ему душевное равновесие и нормальный сон. Даша в свои наезды с жадным интересом проглатывала очередные главы, отвоевывала право давать этим главам свои чуть ироничные названия, бережно направляла дальнейший ход повествования.

Мы публикуем мемуары А.Н. Величко по его рукописи, отредак­тированной Дарьей Александровной. Ей же принадлежит своеобраз­ный комментарий – курсивом диалоги с отцом.

Разумеется, мемуары ученого не могут не содержать доброй пор­ции специфически научного материала. Читателю, искушенному в фи­зике, эти страницы будут понятны не менее, чем все остальные. Чита­теля неискушенного просим сделать шаг навстречу мемуаристу, пытавшемуся максимально популярно изложить суть проблемы, зани­мавшей его. Вспомните известный портрет молодых Петра Капицы и Николая Семенова, написанный Кустодиевым. Один из будущих Но­белевских лауреатов держит в руках некий предмет, таинственно от­свечивающий зеленоватым стеклом. Человеку посвященному ясно, что это рентгеновская трубка, тщательно прописанная художником. Попробуйте-ка мысленно убрать ее с картины, тут же разрушится композиция, а с ней и притягательная сила портрета.

УТРЕННИЙ СЕРДОЛИК

Март 63-го. Наша свадьба в "ротонде" московского ресторана "Прага". Все уже были в сборе, ждали только Дымовых и без них на­чинать не хотели. Мы с Женей, молодые, все бегали к парадному вы­сматривать Дымовых со стороны метро, заодно подышать и немного пригасить волнение. Над Арбатом, над блестящими линзами черного льда на асфальте, над толпой и неуклюжими троллейбусами видится мне теперь низко и багрово висящее солнце... Да вот и Дымовы! Бегут Виталий со Светкой через площадь перед носами автомобилей, оса­женных светофором...

Получаса не прошло, а все уже пьяные. И весь круглый стол ро­тонды яростно спорит о Феллини и Бергмане. Где Дымов, там сразу же нелепые и бесконечные споры об искусстве. Никто ведь ни одного фильма не видел, даже и сам Дымов, давно вострящий лыжи в сторону Высших режиссерских курсов... Женя отрывается от спора и загляды­вает мне в глаза с легким озорством в своих раскосых "татарских".

– Идиоты какие-то, правда? Так целоваться хочется, а "горько" никто не кричит. Саш, давай инициативно, что ли.

Кружит голову поцелуй, а вслед кто-то кричит:

– Ребята, молодые озоруют, они уже и целоваться начали без спросу! Штрафной, штрафной! Горько!

Выпили и еще налили, и снова забыты жених и невеста. Круглое застолье неистово обсуждает байдарочный маршрут будущего лета ­по рекам и озерам заполярной Путораны. Шестидесятники, романти­ки, блестящие спецы и рисковые туристы...

Накануне, после регистрации, законными уже супругами с соответствующей отметкой в паспортах, поселились мы с Женей в гости­нице. Да так ничего и не поняли в свою первую ночь. И на собственной свадьбе испытывали смятение. И страшились, и нетерпеливо ждали ее конца, чтобы снова забраться в постель. Но почему это мне мерещится через тридцать лет, как удираем мы с Женей из ресторана черным хо­дом по каким-то коридорам, заставленным коробками и ящиками? О, да ведь так оно и было! Это же нас друзья-туристы к тому принудили. Намеривались выследить нашу гостиницу, чтобы спеть под окнами эпиталаму из "Нерона" и сплясать "половецкие пляски" во втором ча­су ночи. С них станется!.. Мы поймали такси на улице Воровского. Шальная компания напрасно ждала нас у парадного "Праги".

Как же отчаянно бездомны мы были той весной, если не считать недели в гостинице и еще одной недели в начале апреля, когда Женина сотрудница уехала в командировку и оставила нам ключи от своей од­нокомнатной квартиры в Измайлове... Напрасно ветер шелестел бахромой наших объявлений – никто не звонил и не предлагал молодым супругам жилье, ну хоть какое-нибудь. Немыслимо было жить и в Ста­роконюшенном у Жениной сестры Надежды в узенькой проходнушке, за шкафом, где втиснута была Женина кушетка и письменный столик. Мы даже для прощального поцелуя по-прежнему выходили на лестни­цу. Целовались, надо сказать, до одури. "Ну иди же, иди – шептала Женя. – Опоздаешь на электричку". Я летел со всех ног к метро, а потом еще целый час ехал до своего Синявина.

А ведь выходит, как ни поворачивай, что открытием "уип-эффекта" я обязан этому бездомью, этим ночным громыхающим электричкам. Я вынимал затрепанную тетрадку со своей Задачей и с голо­вой уходил в нее. То была, как мне казалось, именно Задача с большой буквы, тем особенно замечательная, что никто до меня не догадался ее хотябы сформулировать. Я пытался найти условия для динамической самофокусировки электронного потока. Грезилось порой: да вот же оно, решение, описывающее желанную гармонию электронного роя и электромагнитной волны, этим же роем, порождаемой! И уже проси лась на свет божий конструкция небывалого СВЧ прибора. И я настолько зримо предвкушал свой успех в родном НИИ и за его пределами, что начинало тошнить от сыплющихся на мою голову благ – ученая степень, высокая зарплата, машина и квартира... Где-то на последних перегонах перед Синявиным я обнаруживал в своих выкладках очередную неувязку и выходил на перрон таким разбитым, что едва добредал до койки в общежитии.

Днем на работе и получаса не находилось для этих заветных раз­мышлений. Иногда только удавалось сбежать от обязаловки в читаль­ный зал. У стенда с иностранными журналами я дико волновался, страшась обнаружить, что кто-то уже догадался и копает, копает мою золотую жилу... И весь день я жадно ждал вечера, ждал свидания с Женькой, и потом – упоительного, почти наркотического балдения над Задачей в ночной электричке...

В хорошую погоду часами бродили по Москве. Женя открывала мне свой родной город, будто книжку с картинками листала. В непо­году тепло и свет нам дарила Консерватория. Недорогие билетики "без места", бархатная скамья на балконе. Можно сидеть, держась за руки и прикасаясь плечами. И такое нам рассказывала музыка о мире и о нас самих! Ничего, казалось, уже и не нужно было бездомным молодоже­нам для счастья. Если бы только...

Если бы только не эта постоянная, хоть и не очень внятная, тре­вога от чего-то еще нераскрывшегося или непонятого нами в нас са­мих. Мы вынесли эту тревогу из первых дней близости. Она же по­вторно настигла нас и в ту, счастливую в общем-то, неделю в чужой квартире... В то утро я проснулся и увидел, что Женя, приподнявшись на локте, всматривается в мое лицо, будто старается что-то во мне раз­гадать. Я поймал остаток тревоги в ее взгляде и мог бы точно назвать причину, но Женя быстро закрыла мне рот горячей сухой ладонью, будто бы вылетевшее слово было бабочкой. Я понял этот жест: "Есть, мой миленький, такие материи, о которых нельзя говорить, потому что они не выносят прикосновений, как пыльца на крыльях бабочки". Ах, Женька моя, Женька! Виновато и горько я поцеловал ее ладонь и узкое запястье с пульсирующей жилкой.

...Утренняя порывистая нежность не принесла нам облегчения. В том сокровеннейшем, ради чего двое соединяют свои жизни, было у нас что-то не так. Вроде бы даже и тень разочарования набегала вся­кий раз. Каждый из нас был у другого первым, мы не владели шкалой относительных оценок, но ждалось всякий раз, что должно быть куда беспамятнее и жарче, чем выходило. И холодело в груди от мысли: "Что, если при удивительном духовном притяжении мы в чем-то несо­вместимы биологически, и любовь никогда не соединит нас по-настоящему?" В отчаянии я прижимал к себе жену, и она целовала меня в закрытые зеки. Или же вдруг начинала шептать тут же и рождавшие­ся стихи: "Вечер, ночь ли? Загадочен лик бытия – ты и я. Кто из нас в ночи огоньком свечи? Т-с-с... Молчи. Кто ночной мотыль – я ли, ты ль?".

Всего тяжелее дался холодный дождливый июнь. Был конец квар­тала, горел план поставок "Эллинга". Приходилось вкалывать по ве­черам и по выходным дням. С Женей виделись редко. Были только те­лефонные разговоры в обеденный перерыв, когда Женины сотрудницы убегали в соседнее кафе. Однажды Женя приехала ко мне в Синявино.

Ходили над речкой, по мокрым тропам. В облачном разрыве на севере лилово светилась долгая заря. Омытые дождями леса дышали запаха­ми молодок еловой поросли и ландышами и еще, леший знает, чем. Казалось, черные эти леса одни только и знали, что нас ждет впереди... На перроне Женя, легонько стуча мне пальцем в грудь и глядя в эту же точку, прочла свои или чужие, никогда у нее не разберешь, стихи: "Ты и сам не заметишь, друг, как меня потеряешь вдруг..."

Вот тут я переполошился. Я торопил последние июньские дни. Когда же последний плановый "Эллинг", выдержав все придирки во­енпреда, ушел на склад сбыта, я кинулся по отделам кадров подмосковных НИИ... Красный диплом, три изобретения... Кадровики с видимой неохотой возвращали мне документы, но ни Зеленоград, ни Фрязино, ни Черноголовка не могли дать комнату тут же, незамедлительно. Где-то в электричках тех дней я сошелся с ватагой шабашников. Их ждал Южный Казахстан, строительство зимних отстойников для овец. Меня приняли в артель, гарантируя "минимум два куска".