Читаем Не самый удачный день онлайн бесплатно

Кому первому пришла мысль о разводе, сейчас уже сказать трудно. Вполне возможно — Вере.

За полгода до разрыва семейных отношений она устроилась медсестрой в санаторий для нервных больных. Нервные вели себя очень вежливо, играли в карты, обожали всяческие процедуры, каждый день съедали по грузовику овощей и фруктов — накапливали витамины; ухаживали за женским персоналом. Все они были в годах, положительные, самостоятельные люди. Веру называли не иначе как Вера Васильевна.

«Извините за беспокойство, Вера Васильевна, мы тут с собой еще свои таблеточки привезли, как вы считаете, после ваших укольчиков и наших таблеточек не будет ли своеобразной ошибки в организме, не произойдет ли какая-нибудь парадоксальная реакция?»

Вера рассказывала им о вреде самолечения. Они слушали внимательно и с удовольствием, и это поначалу заставляло ее краснеть.

Но к концу полугодия освоилась, даже научилась грозить им пальцем: а ну-ка, шалунишки, кто сегодня тихий час нарушал?

И дородные, начинающие лысеть «шалуны» по возможности подтягивали отвисающие животы и в ответ говорили что-нибудь остроумное. И видно было по их лицам: каждый хотел, чтобы подумали о нем.

Вера была женщиной неглупой и понимала, что их добродушие временное. Просто они устали нервничать, месяц им хотелось прожить спокойно, очистить кровь, сбросить лишний вес, подышать свежим воздухом. В обычной-то жизни все они, наверное, энергичны. Душевная сила так и прет из них. Задумается иной отдыхающий, решит, что не смотрит на него никто, уставит в пространство взгляд, да какой… Веру первое время оторопь брала: не взгляд, а стальные рельсы, хоть поезд пускай.

У некоторых с первых же дней проявлялась особого рода душевная беззащитность: любили они посетовать на бессодержательную семейную жизнь, на свою верную и оттого, может быть, еще более унылую супругу. Все женщины как женщины, а вот своя — совестно говорить.

Вера смотрела на очередного поклонника — прямая прорезь глаз, припухшие нависающие веки придавали ее взгляду суровость и невольную значительность — и понимала: надо жалеть и разубеждать. И она говорила: а чего бы вы хотели от своей жены, уж больно вы сами строги, напрасно забываете — она моложе вас на два года, ее еще погулять тянет, сирень живую на кусточке понюхать, звездочки на небе посчитать.

«А ведь верно, черт возьми, — восхищался загрустивший товарищ, — сирень на кусточке… Погряз в делах, совсем позабыл об этом. А можно вам писать, когда вот так же соберутся тучи на душе?»

«Можно, — отвечала Вера, — только на санаторий, у меня муж ревнивый».

Писем, конечно, не приходило, и Вера не обижалась: что поделаешь, во время отпуска старички проявляют лучшие свои мальчишеские качества.

В свободные минуты, когда больные спали целебным послеобеденным сном, Вера выходила к беседке полюбоваться природой.

Белое длинное здание с башенками, в которых сейчас размещается санаторий, строили еще в прошлом столетии. Воля первых хозяев была такова, чтобы оно стояло на самом высоком месте в округе. Это место нашли далеко за городом, на вершине скалистого утеса, нависшего над рекой изодранным боком.

От беседки открывался таинственный в своей отдаленности, в вечной легкой дымке вид на другой берег реки. Там начинался лес. Темный сплошной ковер его, слегка поднимаясь, доходил до горизонта. На синей реке всегда были какие-нибудь вкрапления — то баржи, то теплоходы; но с такой вышины движение не замечалось.

Странными были эти недолгие размышления. Так получалось, что думала не голова, а сердце. Вера вспоминала мужа и горестно покачивала головой: Никита окончательно позабыл, что ей в тридцать пять лет самое время принимать букеты и флакончики духов по праздникам. Этот Никита, всем на зависть ухоженный человек, совсем не берет во внимание, что крыша над головой и достаток — еще не самое главное. Даже взрослый пятнадцатилетний сын — уже не самое главное. У него через год-другой пойдет своя самостоятельная жизнь.

Последнее время Вере стало казаться, что у нее нет настоящего положения, так себе, что-то среднее: мать не мать, посудомойка не посудомойка. Захочет она голос на Никиту повысить — он не возражает: повышай на здоровье, сколько хочешь повышай голос, только по дому успевай крутись… Один больной сказал: моя семейная жизнь безвкусна, как водоросль. Вот именно, очень точно сказал больной.

С тех пор как Вера закончила медицинское училище — а было это лет шестнадцать назад, — она толком нигде не работала. То сидела с ребенком, то попадала под сокращения, то болели ноги: ни ходить подолгу, ни стоять. Года два назад устроилась медсестрой в областную больницу, но опять двадцать пять: Никите практиканты не понравились, больно развязные акселераты. А тут еще ночные дежурства… Сидела, говорит, дома — ничего, выжили, вот и продолжай в том же духе. А то рубахи плохо поглажены, суета, спешка, да пошли они, твои сто рублей! Так рассудил Никита.

И вот теперь она как бы заново окунулась в трудовой коллектив. Муж, как ни странно, не возражал — стареет, что ли?

Сотрудники приняли Веру доброжелательно и уже одним этим сильно приподняли ее в собственных глазах. Она стала сравнивать: как он относится к ней, а как они здесь. Тот — придет с работы и развалится, как барин, на диване, глаза закроет, но Вере все кажется, что щелочки остаются, чтобы видеть, как она крутится… А здесь — не откажите в любезности, Вера Васильевна, будьте так добры, Вера Васильевна… Есть над чем задуматься. Да и материальная независимость: сто двадцать рублей — тоже деньги, и отчет те них никому давать не нужно.

Никита иногда поварчивает, правда, не так сильно: она еще справляется с домашними делами, сверкает, как молния, как гром гремит — то кастрюлями на кухне, то тазами в ванной.

Но покорность из души уходит: к несчастью, к добру ли, но уходит. Пора перестраивать жизнь, чтобы все дела в семья были на равных: и стирка, и полы, и магазин, и отдых с газетой. Теперь, как поняла Вера, надо бы и газеты читать, запоминать основные события, которые происходят в мире. В тридцать пять лет да на таком месте нужно быть не только красивой, но и развитой. Большинство мужчин сердятся на своих жен потому лишь, что те запустили себя, полностью погрузились в домашнее хозяйство.

Равноправие в семье Вера стала устанавливать решительным образом: она сказала мужу Никите такие суровые слова, на которые раньше не решилась бы ни за что. Готовясь к этим словам, она вначале нервно походила по комнате, подергала пальцы, чтобы они щелкнули в суставах, и уж только тогда выпалила единым духом:

— Завтра будешь идти с работы, купи стиральный порошок, вечером стиркой займемся.

— Вот и занимайся, — спокойно ответил Никита. — И порошок купи, когда пойдешь с работы.

— Мне надоело, — сказала Вера, чувствуя, как мелко затряслись руки.

— Порошок покупать?

— Быть у тебя прислугой.

— Ну и не будь, — ответил Никита и пошел на кухню выпить стакан чаю.

— Тогда сам стирай, сам готовь! — закричала она ему вдогонку.

— Мой полы и вытряхивай коврики? — с улыбкой продолжил он, обернувшись.

— Да! Да! Да! — закричала Вера, с радостным удивлением отмечая, как неудержимо тянет ее столкнуть с подоконника горшок с цветком.

Никита посмотрел на тяжелые веки жены.

— Ну, хорошо, допустим, я приготовлю, постираю, вымою пол и вытряхну половики. А ты тогда для чего будешь? Пойми, глупенькая, обнаружится полная твоя ненадобность.

— Тогда развод, — упоенная вдруг обретенной душевной свободой, Вера столкнула цветок на пол.

Никита крякнул баском:

— Опять за старое?

На желтом паласе лежали красные черепки, горка земли и белые обнажившиеся корни — тонкие, переплетенные между собой.

«Словно клубок нервов», — философски подумал Никита. Ругаться он не стал, взял пиджак и отправился в гараж.

Во дворе он остановился и посмотрел на свои окна. В одном торчала любезная супруга. Увидела, что муж смотрит на нее, и отвернулась, пропала в комнатном сумраке.

Никита крякнул еще раз и такую пустоту почувствовал в душе, такую обиду, ну, прямо дальше некуда. Сколько сил и здоровья было положено на эту самую семейную жизнь… Ему уже казалось, что все наконец-то приведено в порядок: супруга стала шелковой, то есть научилась понимать что к чему, ценить его, Никитино, положение, а следовательно, и свое тоже — порядочной замужней женщины. Все шло как и полагается, пока Вера не устроилась в этот санаторий. И сразу что-то стало происходить, какие-то пошли перемены. Тут ошибиться невозможно.

«Есть вещи, которые надоело прощать, — прошептал Никита. — Значит, о разводе задумалась? Ну что ж, ну что ж, посмотрим…»

Развода Никита не боялся: считал себя мужиком самостоятельным — сам на земле крепко стоит и других еще поддержит. А женщин сейчас, слава богу, в достатке, выбирай на любой вкус: и молодые, и перестарки, и незамужние, и разведенные, и блондинки, и брюнетки…

Никита вздохнул, остывая, и мысль закончил так:

«А вот на тебя, дорогая Вера Васильевна, только инвалид может польститься или какой-нибудь придурок — старовата ты уже для невесты».

В том, что никому она, кроме него, больше не нужна, Никита ничуть не сомневался. Надо ей еще раз сказать, что он за нее не держится. Наоборот, как раз ей самой надо за него держаться, хотя бы потому, что без него она теперь пропадет, как тепличное растение. Ей теперь невозможно начинать новую жизнь. Никита понемногу успокаивался.

На воротах гаража он открыл сперва верхний замок, потом нижний, распахнул стальную створу. Оттуда, словно полотенцем по лицу, ударило застоявшимся родным запахом бензина.

Он обошел машину: вот кто не подведет. Где только не мотались они, в каких переделках не побывали… Прямо одушевленной стала за это время его старушка. Когда Никита с ней разговаривал, ему казалось, что она понимает его.

— Разводиться решила, — сказал он вслух и уже беззлобно. — А о сыне ты подумала, Вера Васильевна? Ему сейчас не мамкины поцелуи требуются, а отцовские плечи. Сыну сейчас на ноги становиться да чтобы не по ковру ходить, а по земным колдобинам. Через год-другой его нужно учить хлеб зарабатывать. Так-то вот. А ты как считаешь? — спросил он машину и шлепнул по крышке капота. Машина ответила коротким жестяным голосом.

Никита постоял у стеллажа с разной металлической дребеденью, прикидывая: сделать внизу еще пару полок или тумбочку поставить? Тумбочка-то хорошо, но полки, пожалуй, лучше, вместительней.

За последние десять лет спокойной семейной жизни он крепко оброс автохозяйством. Сначала жена противилась покупке машины: да зачем она нужна? В городе это просто блажь, общественный транспорт ходит надежно.

В утренние и вечерние часы в автобус не втиснешься, одежду издерут в клочья. Так что за десять лет только на одной одежде сколько сэкономлено.

Работал Никита водителем автобуса на междугородной линии. Пять часов туда, короткий отдых в чужом, но уже привычном городе, пять часов обратно. Трасса хорошая, не разбитая, движение ослабленное по сравнению с другими направлениями. Да… Все было бы хорошо, если бы не одно «но»: если бы за спиной у Никиты не было сорока пяти человек, полностью доверившихся ему. Сорок пять жизней в руках! И он не забывал об этом ни на минуту. Он мог думать о своем, но все равно в глубине сознания постоянно горела красная лампочка — за спиною сорок пять доверенных ему жизней.

Жизнь не за баранкой стала для Никиты не жизнью, а непонятным состоянием, которое даже и отдыхом не назовешь; как у матроса, между рейсами сошедшего на берег: и неосознанное томление души, раздражение вялостью и нерасторопностью «сухопутного» бытия, и постоянное ощущение своего личного превосходства над теми, кто не знает, что такое простор, движение, одиночество.

Настоящий шофер-профессионал одинок.

После рейса он приходил домой отяжелевший, с негнущейся спиной. И желание было только: плотно поесть, выпить стакан крепкого чаю и полежать. Тут барином не назовешь, разве что жена…

Вера за последнее время сильно изменилась. Недавно в дорогу ему она завернула не бутерброды с колбасой и сыром, а сладкие пирожки. Он их терпеть не может, и она знает об этом. Когда вернулся, намекнул насчет дурости. Она расплакалась: на тебя, вроде того, вечно не угодишь, а когда успокоилась, стала, как шаровая молния: не прикоснись — взорвется.

Никита посидел, покурил, выправил кожух у паяльной лампы. Домашний скандал подействовал на нервы гораздо сильнее, чем он предполагал. А сегодня с двух часов работа. Трудный будет рейс, как и всегда, когда плохое настроение. Ну почему у Веры именно сегодня выходной?

Взглянул на часы и вдруг забеспокоился: как она там без него, дражайшая половина? Наверняка переживает, ходит по комнатам с видом потерянным, и все-то валится у нее из рук. Был бы хоть Колька, но он отправлен к бабушке в Пензу. Каникулы парень заслужил: дал торжественное обещание учиться дальше, в девятом классе. А Вера…

По сути дела, на развод навела. Разболталась в санатории. Красивую жизнь увидела. Мы тоже в санаториях деньгами швыряем и оказываем внимание смазливым сестричкам. Но это ведь не всерьез. Интересно, как она будет оправдываться, как в глаза смотреть? Совесть должна оставаться. Пожалуй, придется ей уволиться. Пусть дома сидит.

С такими, на его взгляд, дельными мыслями Никита вернулся домой. На лестнице он придержал шаг.

«О н а  б у д е т: прости, дорогой.

А  я  е й: извини и подвинься. Хватит. Молодость вспомнила, когда всякие свои сцены закатывала?

О н а: я больше не буду.

Я: ты что, дитя неразумное? Наш Колька и то умнее.

О н а: ну прости, вот тебе чистенькая, свеженькая рубашка.

Я  е й: ты мне рубахой зубы не заговаривай, тут жизнь калечится.

О н а: я понимаю, давай все плохое забудем.

Я  е й: ладно, давай забудем, только напиши заявление об уходе с работы».

Никита открыл дверь и зашел в квартиру. К его неописуемому удивлению, Вера лежала на диване и читала газету, а рядом виднелась еще целая пачка газет.

«В киоск бегала, покупала, — подумал, наполняясь гневом, Никита. — Не то чтобы встать — глазом не повела».

Он переступил порог комнаты, встряхнул головой, как после тяжкого сна.

— Р-руба-ха! — рыкнул пересохшим горлом.

— Чего? — высунулась Вера из-за газеты.

— Где свежая рубаха в рейс?

— Свежая? В шифоньере. Я тебе полку выделила. Там и возьми. А утюг на кухне.

Это, разумеется, ни в какие ворота не лезло. Волшебная сила приподняла Никиту над полом и понесла: сначала к шифоньеру — действительно рубахи неглаженые, затем на кухню — термос не помыт, завтрак не уложен в полиэтиленовый пакет. Та-ак! Ясно! Доходчиво и наглядно. Никита подвел итог: рубаха — ладно, можно и в этой съездить; кофе есть растворимый, кипятком залить, и вся недолга, а завтрак — черт с ним, в столовых тоже научились готовить. Он быстренько подогрел воду, приготовил кофе и слил его в термос.