Читаем «ДЕНЬ и НОЧЬ» Литературный журнал для семейного чтения N 11–12 2007г. онлайн бесплатно

Читающая публика знает Анатолия Чмыхало как автора серьезной исторической прозы. На протяжении всего своего творческого пути (а это уже более полувека!), писатель подробнейшим образом воссоздавал на страницах повестей и романов самые драматические, переломные моменты жизни Енисейского края — будь то годы гражданской войны («Половодье», «Отложенный выстрел»), или освоение Сибири казачьей вольницей («Дикая кровь», «Опальная земля»). Зоркий глаз, скрупулезность ученого, предельно внимательного к факту, обостренное психологическое чутье художника и прежде позволяли Чмыхало развернуть под неожиданным углом уже определенным образом интерпретированные события и факты — так возникали картины и характеры, в которых действительность далекого прошлого прочитывалась, как минимум, неоднозначно — прославленные герои иной раз открывались читателю в достаточно неприглядных поступках, а заведомые враги оказывались людьми, не лишенными достоинства, человеческих чувств и собственной правоты. В годы единственной и единой для всех — партийной — точки зрения на отечественную и мировую историю так показать Колчака, как это сделал Чмыхало в «Половодье», а позднее — бандита Ивана Соловьева в «Отложенном выстреле», было делом нешуточного риска и требовало от писателя личной отваги. Сегодня, когда позади уже несколько «волн» ошеломляющих разоблачений и реабилитаций, новых возвеличиваний и посрамлений известных исторических персон, те, старые, книги Чмыхало читаются неожиданно свежо — как будто само время, снимая злободневность читательского ожидания, обращает твое внимание к тому, что раньше оставалось в тени, таилось где-то в подтексте (может быть, даже неявно для самого Анатолия Ивановича). Это «что-то» — сознание, мысль, личность автора, поневоле участвующего во всем, чего касается его перо. Каюсь, когда нынче летом я снова перелистывала «Половодье», больше всего меня занимал именно этот «персонаж» — сам Чмыхало, как тот, кто распутывает клубок исторической интриги.

Виной тому — два его последних романа, в которых как раз этот герой выступает на первый план, причем — свободно, во всю мощь своего незаурядного темперамента и — выпестованной десятилетиями жадного чтения, путешествий и встреч — эрудиции. Познакомившись с автором-героем «Ночи без сна» и «Плача о России», совсем по-иному воспринимаешь коллизии, которые он исследовал в своих «старых» книгах.

Оба романа знаменуют переход автора к новой для него форме. Это и мемуары, и эссе, и публицистические очерки, и афоризмы, и стихи — в причудливом, но органичном сплаве. Это вовсе не эклектика. Нет! Мозаикой, которую «выкладывает» здесь Чмыхало, создается картина, целостность которой свидетельствует о присутствии строгого авторского замысла — о работе «композитора», а не просто исполнителя отдельных «пьес».

Романы «Ночь без сна» и «Плач о России» нужно читать один за другим — по сути дела, это единое произведение, которое к тому же не имеет фиксированного конца… его рамка — в принципе разомкнута. Как «рамка» дневника или письма, написанного в надежде на ответ. Веяние времени — писатели сейчас, особенно те, кто «в возрасте», все чаще — почти без обработки — «эксплуатируют» животрепещущий документ: переписку, собственную и чужую, СМС-ки, «кусочки» разговоров в Интернете. Внутренняя жизнь, интимные связи человека, как никогда прежде, — у всех на виду. И — странное дело! — это никого не пугает, мы, словно нарочно, раскрываемся навстречу другим, — такими, как есть, без страха и стыда. Как в «Приглашении на казнь» Набокова, — становимся «прозрачными». Хорошо это или дурно? Как посмотреть… Исписанная бумага, говорят, дороже или дешевле чистой, в зависимости от того, кто ее исписал. Так и здесь: «обнаженность» писателя, его раскрытость «до печенок», оправданы настолько, насколько читатель готов душой присоединиться к нему в сопереживании, стать умнее и опытнее, благодаря его размышлениям и опыту… А ведь в случае с Анатолием Чмыхало речь идет о размышлениях и опыте человека, которому перевалило за 80! Однако, «в здравом уме и твердой памяти», коим, право же, можно позавидовать, Анатолий Иванович разворачивает в последних романах «метаисторическую логику» собственного понимания русского пути на протяжении нескольких столетий, ведет эту линию рукою мастера и оживляет детально выписанными эпизодами, которые читаются, так сказать, «на одном дыхании» (Господи!

Как мы соскучились просто по хорошему литературному языку! Спасибо «старикам-шестидесятникам», без них мы уже, наверное, забыли бы, как пишут и говорят по-русски!). Чего стоят хотя бы легенда о встрече Пушкина с кобзарем Чмыхало, рассказы о В. Ф. Войно-Ясенецком, о Я. Д. Брюхане, о человеке, придумавшем капитана Врунгеля, писателе А. Некрасове!.. Да! Чмыхало здесь не беспристрастен! Да! Со многими его оценками — резкими и даже подчас жестокими! — нелегко согласиться. Читатель последних романов Чмыхало должен быть готов к разговору нелицеприятному, к такой беседе, которую не следовало бы вести, на ночь глядя: вряд ли уснешь! Как я не могла уснуть — до утра переворачивая в уме собственные соображения, приводя аргументы и предвосхищая контраргументы по поводу наиболее острых мест… При этом я все время видела перед собой лицо самого Анатолия Ивановича, с которым знакома более тридцати лет, — нет, я не рискнула бы спорить с ним! Да этого и не требуется! Удивительным образом в своих самых откровенных вещах Чмыхало-писатель умудряется сохранять ту грань, то «чувство рампы», которые опытный художник — видимо, уже совершенно инстинктивно, — никогда не переступает, соблюдая великий закон «условности искусства». «Ночь без сна» и «Плач по России» — не дневники, не записные книжки, а романы, художественные произведения, и писатель отвечает головой за художественную правду, за эстетическое качество созданной им вещи, а никак не за отдельные слова и поступки своего героя! Я готова спорить с героем романа, отдавая должное его смелости, искренности, культуре духа. Что же касается писателя Анатолия Чмыхало, то я, читатель тоже далеко не беспристрастный, искренне благодарна ему за несколько часов живого, напряженного, «катарсического» общения! Хочется, чтобы писатель не оставлял пера, чтобы начатое продолжалось. А поэтому давайте пожелаем ему здоровья и долгих лет!

И новых увлекательных встреч с друзьями-читателями.

г. Красноярск

Это что за напасть такая! Испокон веков нет от нищих отбоя. Ходят они то унылой ватагой, то разнокалиберными парами, то нескончаемой чередой, то каждый сам по себе. Истово крестясь, просят ради Христа ломоть хлебушка и вдобавок одежку или обувку, по твоему усмотрению. Как говорится, не хлебом единым…

Коль пожалеешь несчастных, так сунешь им какие-нибудь стоптанные вдрызг опорки или подобную ситу рваную сермягу, а не дрогнет привычное к людской беде твое сердце — не печалься, видно, так тому и быть. И то правда, что всех не обогреешь и всем мил не станешь. И потому не очень расстраивайся, встретив на себе короткий взгляд исподлобья. Бродяги бывают всякие: одних не пощадила матушка — судьба, и они сразу же сникли телом и душой, а потом опустились до положения червей или прочей земной мрази. Другие, которые с фартом, сами бросили судьбе дерзкий вызов, этих не пускай к себе на порог — грабители и душегубы. А вот пожалеть их нелишне, потому как и они — тварь божья. Не для них ли сибиряки завели расхожий обычай — прорезать из сеней маленькое оконце и оставлять в нем на ночь еду для непрошеных гостей? Не случайно же эти оконца зовут ланцовками в честь не раз убегавшего с каторги неисправимого татя Ланцова, царство ему небесное и вечный покой!

Но в прежние времена иногда встречались на Руси и бродяги совершенно другого рода. Обычно их называли странниками. Они никого не убивали и не грабили, а очищались в пути от всякой духовной скверны и молились за отпущение людских грехов. Таких любили в народе, внимательно слушали их наставления, угощали нехитрой крестьянской снедью. Странников божьих вычисляли по их уважительным и благородным манерам. Догадывались, что это когда-то были достаточно обеспеченные люди, презревшие чины и богатство ради служения простому народу. И за их праведные слова и дела некоторые из бродяг впоследствии причислялись к лику святых. Но такое наблюдалось довольно редко, и каждая встреча с благородным бродяжкой становилась настоящим чудом, которое широко разносилось по России, опережая странника на многие сотни верст.

А добрые бродяги всё шли по Руси, добираясь до самых глухих мест. И их зазывали к себе домой, угощали, чем Бог послал, и топили для них баньку. Они не обременяли ничем своих благодетелей, а это главное, потому как забот у крестьян хватает и без божьих людей.

Правда, не все с бродягами начиналось и кончалось благополучно. Случались и смерти на их неблизком и трудном пути. Иной приляжет отдохнуть в избе или на крыльце у тебя, глянь, а он уже и готов. Вот тогда и появляются большие неудобства: надо же хоронить человека, каким бы он ни был. Спасибо хоть за то, что могилку копать придется всей деревне, таков уговор. И поминки не собирать, потому как странник тебе не родня. Часто ведь не знаешь даже его имени и отчества.

Бродяги в России не новость. Старые и молодые, конные и пешие. Пробираются они глухоманью, в стороне от больших дорог, по лесам и болотам. Не хочется им ложиться под розги или плети и возвращаться туда, откуда бежали. Такая уж у них печальная доля. А бабы одинаково плачут над каждым, кто бы он ни был:

— Ой, да что же стряслось с тобою да на чужой-то сторонушке! Ой, да простит Господь все твои грехи!

И стоит над широко распахнутой страною великий плач о заблудших российских душах. Всех жалко. И всем жалко, разве что кроме заматерелых, очерствевших сердцем служилых людей. И то надо понять, что служилые к розыску и поимке бродяг приставлены самим царем. Если что, так с них и весь спрос.

Беглые бродяги обычно идут в одну сторону — на закат солнца. Где-то там их родные места, там и родительские позабытые могилы. А Сибирь для них что? Каторга и злая неволя. И законы тут неписаные, можно сказать, волчьи.

Однако бывает и наоборот. Воры и разбойники бегут в Сибирь от царского сыска. Чем больше их вина, тем дальше за Урал забирается эта людская нечисть. Попробуй потом отыскать ее. Да ни за что на свете!

А тут, на удивление всему православному люду, по каторжному тракту промаршировали в Сибирь пехотные полки, которые должны были свергнуть с престола царя Николая Первого. Император оказался умнее — перехитрил их. Он вроде как показал бунтовщикам, что боится смуты, те приободрились, принялись целоваться по случаю победы. Да не тут-то было! Загрохотали пушки — и многие полегли под картечью. Которые же оказались живы и здоровы, были пожалованы вечной ссылкой.

Так под Ачинском появилось село Тарутино, а под Канском — Бородино. Осели бравые солдатушки на сибирской земле и стали вольными крестьянами. И не нарадуются никак: тут тебе и хлеба вдоволь, и охота с рыбалкой, и опять же богатые дары бескрайней тайги. Первое время была нужда в бабах, а потом и это наладилось, плодиться пошли.

Старожилы рассказывали, что вскоре после пехотных полков тем же путем прошагал на восток человек почтенных лет, высокий, широкоплечий, кроткого нрава. Кто видел его, тот не забудет до конца жизни. На многоводной реке Оби бродягу встретил тамошний перевозчик. Обменялись короткими приветствиями, разговорились. Оказывается, путнику надо на другой берег. Что он оставил там? А ничего, потому как никогда не бывал в этих местах. Куда направляется? А на восток, туда, где всходит солнце.

— Как я тебя перевезу, когда у тебя нет даже ломаного гроша? — спросил его перевозчик.