Читаем Лицом к погоне онлайн бесплатно

Евгений Блажеевский

Лицом к погоне

Издательство Юрия Кувалдина "Книжный сад"

Москва

1995 год

Книжная фабрика №1 Комитета РФ по печати.

144003, г.Электросталь Московской обл., ул. Тевосяна, 25.

Тираж 3.000 экз.

Из цикла “ПРОФИЛЬ СТЕРВЯТНИКА”

***

Те дни породили неясную смуту

И канули в Лету гудящей баржой.

И мне не купить за крутую валюту

Билета на ливень, что лил на Большой

Полянке,

где молнии грозный напарник

Корежил во тьме металлический лом

И нес за версту шоколадом “Ударник”

С кондитерской фабрикой за углом.

Веселое время!.. Ордынка... Таганка...

Страна отдыхала, как пьяный шахтер, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатер.

И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова “товарищ”

Тебя окликали: “Здорово, старик!”

И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста... коррида... крупье... кабаре...

А что еще надо для нищей свободы? -

Бутылка вина, разговор до утра...

И помнятся шестидесятые годы -

Железной страны золотая пора.

1992

МОСКОВСКОЕ ВОСПОМИНАНИЕ

В морозный вечер мимо гастронома

Рысцой веселой до пристройки низкой

Затерянного в переулках дома

Спешили мы с подругой по Мясницкой.

Малиново-сиреневые тени

Сгущались и, как помнится теперь, Вели в пристройку стертые ступени, И старую обшарпанную дверь

Нам открывала странная хозяйка -

Огромная, на тоненьких ногах.

Кипели щи. На кухне сохла байка

Ее рубах и кофточек, но, ах!..

Как хорошо картошкою печеной

Закусывать и верить, закурив

В компании бухой и обреченной,

Что это только краткий перерыв, Что не оставит пьяное подполье

В твоей душе тоски и синяков,

Что впереди раскидистое поле

И горы ненаписанных стихов,

Что женщина, которую привел ты, Минуя долгий темный коридор,

Войдет с тобою в комнату, где желтый

Огонь страстей ворвется в разговор.

И ты - студент, гуляка и бездомник -

Рукой рассеешь дыма пелену,

Чтоб трепетные груди, как приёмник, Настроить на безумную волну...

О, молодость!.. Давно совсем другие

Жильцы в пристройке каменной, но вот

Кривая тень внезапной ностальгии

Ползет за мной от Кировских ворот...

1991

1972 ГОД

1.

А жил я в доме возле Бронной

Среди пропойц, среди калек.

Окно - в простенок, дверь - к уборной

И рупь с полтиной - за ночлег.

Большим домам сей дом игрушечный, Старомосковский - не чета.

В нем пахла едко, по-старушечьи, Пронзительная нищета.

Я жил затравленно, как беженец, Летело время кувырком,

Хозяйка в дверь стучала бешено

Худым стервозным кулаком.

Судьба печальная и зыбкая

Была картиной и рассказом, Когда она, как мать над зыбкою, Спала, склонясь над унитазом,

Или металась в коридорчике,

Рукою шарила обои,

По сыну плакала, по дочери,

Сбежавшая с офорта Гойи.

Но чаще грызли опасения

И ночью просыпался зверь.

Кричала: “Сбегай к елисееву

За водкой!..”, - и ломилась в дверь.

Я в это время окаянное,

Средь горя и макулатуры,

Не спал. В окне галдели пьяные, Тянуло гарью из Шатуры.

И я, любивший разглагольствовать

И ставить многое на вид,

Тогда почувствовал, о Господи,

Что эта грязь во мне болит,

Что я, чужою раной раненный,

Не обвинитель, не судья -

Страданий страшные окраины,

Косая кромка бытия...

1973

2.

Как обозвать тот год, когда в пивных

Я находил забвенье и отраду

За столиком на лавках приставных, Вдыхая жизни крепкую отраву?..

Еще не зная, что и почему,

В квартире у татарина Джангира

Я пил вино в махорочном дыму

Жестокого расхристанного мира,

Где в подворотне властвовал кулак

И головы звенели от затрещин,

Где мутный бар напоминал бардак

И пахло рыбой от весёлых женщин.

Как обозвать тебя, безумный год

Москвы, уже исчезнувшей в овраге

Глухих времён, где шелудивый кот

Читал свои доклады по бумаге.

И ожидал тюрьмы да Колымы,

В Рязани не тоскуя по Вермонту, Писатель, будораживший умы;

И слух гулял, как ветерок по понту:

“Что выручил коллега по перу,

Что рукопись увез прозаик с Рейна...”

О, год, ушедший в черную дыру

Дымящейся Шатуры и портвейна!

Как обозвать тебя, как обласкать?..

Немытый, словно кружка в общепите, Ты был прекрасен!.. Если обыскать

Словарь, то не найду другой эпитет.

Ты был прекрасен!.. Хоть в чужом дому

Я ночевал и пиво пил в подвале, Но молодость была и потому

Со мною времена не совпадали.

1988

***

Любитель ножа и перца,

Даритель тюремных благ

Несёт в груди вместо сердца

Рыжий слепой кулак.

За ним, вдоль ночных становищ,

Идут в толпе старожилов

Угодливый Каганович,

Подвыпивший Ворошилов.

Сейчас начнется охота,

Опричники выловят план...

В тумане кровавого пота

Залег ночной котлован.

Хозяин молчит надменно,

Но, прежде чем сделать знак,

Капризной ноздрей нацмена

Занюхивает табак.

Так вот она - русская прерия!..

В просторы ее босые

Ягода, Ежов и Берия

Скулят, словно псы борзые.

И в местности неухоженной,

Где ветер свистит во мраке,

Сидят на перчатке кожаной

Соколики-вурдалаки.

Сейчас начнется потеха:

За совесть, а не за страх

Побор коллективного меха

На голых крестьянских полях.

Сейчас в небесах бабахнут,

В ночи запоет рожок

И разом от боли ахнут

Житомир, Ростов, Торжок,

И двинется, как пехота,

Колючая ночь сквозь сон...

От страшного поворота

Я временем отнесён.

И что мне имбирные башни

И мускус испанской печали,

Упавшему в русские пашни,

Глядящему в русские дали...

ФРАГМЕНТЫ ДИАЛОГА С АНТОНИНОЙ ВАСИЛЬЕВНОЙ

- Лаврентий Берия мужчиной сильным был.

Он за ночь брал меня раз шесть...

Конечно,

Зимой я ела вишню и черешню,

И на моем столе,

Представь, дружочек,

Всегда стояла белая сирень.

- Но он преступник был,

Как вы могли?

- Да так,

Я проходила мимо дома Чехова,

Когда "Победа" черная подъехала

И вылезший полковник предложил

Проехать с ним в НКВД...

О Боже,

Спаси и сохрани!..

А за углом

Был дом другой,

И я ревмя ревела,

Когда меня доставили во двор.

Но расторопно-вежливый полковник

Помог любезно выйти из машины,

По лестнице провел проходом узким

И в комнате оставил у бильярда

Наедине со страхом ледяным.

Прошло минут пятнадцать...

Я пришла

В себя,

Когда раскрылась дверь внезапно, И сам Лаврентий вышел из-за шторы

И сразу успокоил,

Предложив

Сыграть в "американку" на бильярде.

- Как это страшно!..

- Поначалу страшно,

Но я разделась сразу, -

В этом доме

Красавицы порою исчезали,

А у меня была малютка-дочь.

Да и к тому же это был мужчина -

В любое время деньги и машина,

Какая широта,

Какой размах!

Я отдавалась, как страна - грузину, Шампанское - рекой,

Зимой - корзины

Сирени белой,

Он меня любил!..

- Но он сажал,

Расстреливал, Пытал!..

- А как бы ты с врагами поступал?

Не знаешь...

И поймешь меня едва ли.

А он ходил в батистовом белье,

Мы веселились,

Пили "Цинандали"

И шел тогда

Пятидесятый год...

1977

***

Сегодня проносятся бесы

Над мокрою мостовой.

Мой город, без интереса

Расстанемся мы с тобой.

Метель окружает, свищет

С пронзительною тоской.

Незримое пепелище:

Козицкий... Страстной... Тверской...

Несбыточность кажется жалкой:

Так в десять, в пятнадцать так

Пытаются зажигалкой

Рассеять вселенский мрак.

Но тут появляются гости,

Бутылка на пьяном столе

С наклейкой, где - кожа да кости -

Ведьма летит на метле.

Но гости уже, как потери,

О коих не стоит жалеть.

Прощайте, друзья из артели,

Желающей голос иметь.

Прощайте, поэты-Корейки!..

Вперед протянув пятерню,

Тяжелые бедра еврейки

Устало к себе притяну.

Родная, о прошлом ни звука...

К чему канитель и возня,

Когда нас разводит разлука,

Тоску под лопатки вонзя!

Мне холодно в этом просторе,

Где пусто - зови, не зови -

И ложью попрали простое

Понятье добра и любви.

Мне холодно в шумной толкучке,

Где роком больна молодежь,

Где ты до горячки, до ручки

Вдоль сточной канавы дойдешь.

Где нам, захлебнувшись минутой, Не выжить в строке и в мазке.

О, бесы, что рыщут в продутой

И полубездомной Москве!..

1973

ДРУГУ

1.

По улице Архипова пройду

В морозный полдень

Мимо синагоги

Сквозь шумную еврейскую толпу,

Сквозь разговоры об отъезде скором, И на меня - прохожего -

Повеет

Чужою верой

И чужим презреньем.

И будет солнце в медленном дыму

Клониться над исхоженной Солянкой, Над миром подворотен и квартир, В которых пьют "Кавказ" и "Солнцедар"

По случаю зарплаты и субботы.

И будет воздух холодом звенеть, И кучка эмигрантов в круговерти

Толкаться,

Выяснять

И целоваться,

И будет дворник,

С видом безучастным,

Долбить кайлом.

Лопатою скрести.

И ты мне будешь объяснять причину

Отъезда своего

И говорить

О праве человека на свободу

Души и слова,

Веры и судьбы.

И будем мы стоять на остановке, Где гражданин в распахнутом пальто, Такой типичный в этой обстановке, Зашлепает лиловыми губами,

Но только кислый пар,

И ни гу-гу.

И ты меня обнимешь на прощанье, А я увижу рельсы,

По которым

Уедешь ты

Искать и тосковать.

Ох, это будет горькая дорога!..

И где-нибудь,

В каком-нибудь Нью-Йорке

Загнутся рельсы,

Как носы полозьев...

Свободы нет,

Но есть еще любовь

Хотя бы к этим сумеркам московским, Хотя бы к этой милой русской речи, Хотя бы к этой Родине несчастной

Да,

Есть любовь -

Последняя любовь.

1976

2.

Обращаюсь к тебе, хоть и знаю - бессмысленно это, Из осенней Москвы обращаться к тому, кто зарыт

На далеком кладбище далекого Нового Света, Где тебя Мандельштам не разбудит и не озарит.

Твои кости в земле в тыщах миль от московских околиц

И прощай ностальгия - беда роковая твоя!

Но похожий лицом на грача или, скажем, на Мориц, Хлопнул крышкою гроба, души своей не затворя.

И остался твой дух - скорбный вихрь иудейской пустыни, Что летает по свету в худых небесах октября, Что колотится в стекла и в души стучится пустые, Справедливости требуя, высокомерьем горя.

Но смолчали за дверью в уютной квартире Азефа, Чтобы ветер впустить - не нашлось и в других чудака.

Лишь метнулась на лестницу кошка сиамская Трефа -

Ей почудился голос в пустых парусах чердака.

Это голос хозяина звал ошалевшую кошку

И ушел по России, и сгинул за гранью границ, И оставил раскрытым в ночи слуховое окошко, Словно вырвалась стая каких-то неведомых птиц.

И навеки пропала за серой стеной небосвода, И растаяло эхо, идущее наискосок...

Поколение это другого не знало исхода: Голос - в русское небо, а тело - в заморский песок.

И когда колченогий режим, покачнувшись, осядет со скрипом, То былой диссидент или бывший поэт-вертопрах

На развалинах родины нашей поставит постскриптум: Только прах от разграбленной жизни остался, лишь пепел да прах...

1977

***

Беспечно на вещи гляди,

Забыв про наличие боли.

- Эй, что там у нас впереди?..

- Лишь ветер да поле.

Скитанья отпущены нам

Судьбой равнодушной, не боле.

- Эй, что там по сторонам?..

- Лишь ветер да поле.

И прошлое, как за стеной,

Но память гуляет по воле.

- Эй, что там у нас за спиной?..

- Лишь ветер да поле.

***

А. Васильеву

Мы - горсточка потерянных людей.

Мы затерялись на задворках сада

И веселимся с легкостью детей -

Любителей конфет и лимонада.

Мы понимаем: кончилась пора

Надежд о славе и тоски по близким, И будущее наше во вчера

Сошло-ушло тихонько, по-английски.

Еще мы понимаем, что трава

В саду свежа всего лишь четверть года, Что, может быть, единственно права

Похмельная, но мудрая свобода.

Свобода жить без мелочных забот, Свобода жить душою и глазами,

Свобода жить без пятниц и суббот, Свобода жить как пожелаем сами.

Мы в пене сада на траве лежим,

Портвейн - в бутылке, как письмо - в бутылке.

Читай и пей! И пусть чужой режим

Не дышит в наши чистые затылки.

Как хорошо, уставясь в пустоту, Лежать в траве среди металлолома

И понимать простую красоту

За гранью боли, за чертой надлома.

Как здорово, друзья, что мы живем

И затерялись на задворках сада!..

Ты стань жуком, я стану муравьем

И лучшей доли, кажется, не надо.

1976

ОБСТАНОВОЧКА

Вы не ругайтесь,

Я сейчас уйду.

Я на подъем необычайно легок -

Лишь рукопись да выходной костюмчик, Лишь только фото бабушки да мамы, Лишь простыню

Засуну в саквояж.

Вы не ругайтесь из-за чепухи.

Пустое.

Я однажды не ужился

В квартире,

Где бутылки -

Вместо книг -

На стеллажах стояли

И висела

На гипсовой,

Такой бугристой шее

У шадровского пролетария

Зачем-то

Медалька чемпиона Украины.

Вы не ругайтесь из-за чепухи.

Ведь комната - не женщина,

Оставить

Брюзжащих

Матерящихся соседей

Большое удовольствие,

Поверьте.

Я ухожу.

Пожалуйста, проверьте

На кухне газ

И потушите свет.

Я ухожу,

Вы только не ругайтесь.

Моя квартира не имеет стен,

Ее картины не имеют рам.

Она свистит,

Смеется

И течет,

Визжит на поворотах

И кричит.

Мои диваны в скверах,

А комоды

Мои -

Многоэтажные дома.

В одном из них,

Любезные соседи,

Сидите вы,

Как черти - в табакерке.

Я ухожу.

Вы только не ругайтесь.

Мне весело.

Какой блаженный бред -

Поставить кошке клизму под диваном

И вылететь из ванной в вентиляцию, И пригласить любимую под крышу!..

Дивана нет.

И ванной нет.

И крыши нет.

Целуй меня на площади Восстания!

Гостиную мне эту предоставили

И жизнь,

И ЖСК,

И Моссовет!..

1976

ПЕРВЫЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

В шашлычной шипящее мясо,

Тяжелый избыток тепла.

И липнет к ладони пластмасса

Невытертого стола.

Окурок - свидетельство пьянки

Вчерашней - в горчичницу врос.

Но ранние официантки

Уже начинают разнос.

Торопят меню из каретки,

Спеша протирают полы

И конусом ставят салфетки,

Когда сервируют столы.

Меж тем посетитель фронтально

Сидит от прохода левей

И знает, что жизнь моментальна, Бездумна, как пух тополей,

Легка от ступни до затылка,

Блаженно опустошена...

К руке прикипела бутылка,

И хочется выпить вина.

И он вспоминает, как силою

Желанья

завлек ее

Кустодиевски красивую

В запущенное жилье.

Туда, где в матрасе вспоротом

Томилась трава морская,

И злым сыромятным воротом

Душила тоска мужская.

Туда, где немыслимо пятиться,

И страсть устранила намек,

Когда заголяла платице,

Слепя белизною ног,

Когда опрокинула плечи,

Когда запрокинула взгляд...

Казалось, в Замоскворечье

Он любит сто лет назад.

Казалось, что в комнате душной

Сквозь этот ленивый стон, Услышится стук колотушный

И колокольный звон...

Красавица влажно дышала

И думал он, как в дыму,

Что не миновать централа

И Первого марта ему...

Что после,

Под пыльною каской,

Рукой зажимая висок,

Он встретится с пулей китайской

И рухнет лицом на Восток.

Что в спину земная ось ему

Вопьётся,

а вдоль бровей,

Как пьяный - по зимнему озеру,

По глазу пройдет муравей...

В толкучке трагедий и залпов,

В нелепом смещении дней

Безумие бреда!.. Но запах,

Идущий от кожи твоей,

Но шорох Страстного бульвара,

Но жажда ночной наготы...

Вошла симпатичная пара,

Неся в целлофане цветы.

Сидит посетитель фронтально

К окну от прохода левей

И знает, что жизнь моментальна, Бездумна, как пух тополей,

Легка от ступни до затылка,

Блаженно опустошена...

К руке прикипела бутылка

И хочется выпить вина.

1976

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ НОЧЬ

Как хорошо в рождественскую ночь

Лежать в обнимку с милым существом, Которое смогло тебе помочь,

Все беды отодвинув "на потом".

Как хорошо не числиться, хоть миг, В составе городского поголовья, Захлопнуть время - худшую из книг -

И нежный воск зажечь у изголовья.

И что бы там ни ожидало вас, Но не пройдет сквозь временное сито

Со шлаком жизни просветленный час, В котором и единственно, и слитно: Жены уснувшей тихое тепло,

Шажки минут и беглый запах елки.

А за стеной морозно и темно,

И кажется, что где-то воют волки.

1978

***

На горестном ветру

В начальных числах марта

Бессилие души

Не описать пером.

Проносится такси

И хриплый голос барда

В приемнике поет

Про Волгу и паром.

Проносится такси

По улице Волхонке,

Рекламы мельтешат,

Шофёр к рулю припал.

Хохочет за стеклом

Красавица в дубленке,

Но смеха не слыхать -

Проносится оскал...

А ледяная ночь

Уже летит на зданья

И хрупкий мир висит

На скрюченном гвозде,

И возникает дом

На площади Восстанья,

Как будто крокодил,

Застывший на хвосте...

1978

***

Дается с опозданьем часто,

С непоправимым иногда,

Кому - взлохмаченная астра,