Читаем DC: Переродился в бога ужаса онлайн бесплатно

*Где-то на земле эллинов. Примерно II век до нашей эры — хотя кто их там тогда вообще считал, эти века.*

Представьте себе место, которое рисуют на коробках с дорогой крупой, когда хотят продать вам не кашу, а ощущение, что жизнь у вас наконец-то наладилась.

Зелёные холмы катились до самого горизонта мягкими волнами, и трава на них была того самого глубокого, сочного цвета, который в реальной жизни почти не встречается, а вот в рекламе и японских открытках — всегда. Между холмами пряталась узкая речка, такая прозрачная, что было видно каждый камешек на дне, и солнце разбивалось о её поверхность на тысячу мелких золотых осколков. Воздух пах нагретой землёй, дикими травами и чем-то сладким, цветочным — будто кто-то очень старательно настраивал тут атмосферу для медитации за деньги.

Где-то лениво гудели пчёлы. Высоко в небе чертила круги одинокая птица. Лёгкий ветер катил по лугам зелёные волны и трепал головки полевых цветов. Идиллия. Открытка. Хоть сейчас на обложку дорогой jrpg, в которой первые двадцать часов ты просто ходишь и любуешься, а сюжет начнётся как-нибудь потом.

А посреди всего этого великолепия, прямо на траве, сидел юноша.

И вот тут, честно говоря, природа сама себя переплюнула.

Ему было лет шестнадцать на вид. Длинные золотистые волосы спадали ему на плечи и спину тяжёлыми мягкими волнами, и местами в них были вплетены тонкие косы — так аккуратно, будто над ними полдня трудилась целая команда стилистов. На солнце эти волосы не просто блестели, они буквально светились изнутри, словно были сотканы из самого тёплого света, какой только бывает ближе к закату.

Кожа у него была светлая, гладкая, без единого изъяна — такая, за которую в любой другой эпохе люди продали бы почку, машину и душу разом. Черты лица — тонкие, почти девичьи, но при этом не приторные: высокие скулы, аккуратный нос, мягкая линия губ. А глаза — спокойного зеленоватого оттенка, ясные и чистые, как та самая речка под холмом.

Одет он был просто: светлая, почти кремовая туника тонкой работы, перехваченная на плече, и витой золотой браслет повыше локтя. На груди висел маленький круглый медальон в виде сплетённых колосьев. Никакой брони, никакого оружия, ничего лишнего. И при этом выглядел он так, что любая древнегреческая статуя, увидев его, тихо извинилась бы и ушла на пенсию.

Короче, если бы у этого парня была мама, и у этой мамы была подруга, то сын маминой подруги, увидев такое, умер бы от зависти прямо на месте. Без вариантов. Закопали бы с почестями.

Он сидел, обняв колени, смотрел куда-то вдаль, на бегущую внизу речку, и лёгкий ветер играл его волосами. Картина была настолько совершенной, настолько пропитанной светом, покоем и какой-то почти святой умиротворённостью, что её хотелось поставить в рамку и повесить на стену.

И вся эта неземная красота, этот ходячий концепт-арт, этот SSR-персонаж, выпавший из гачи мироздания с первой же крутки…

…носил гордое звание Бога Ужаса.

Да-да. Ужаса. Того самого. Вы не ослышались.

Наконец-то.

Наконец-то, мать его, тишина.

Я сидел на тёплой траве, смотрел, как внизу блестит речка, и впервые за хрен знает сколько дней меня никто не дёргал. Не звал. Не ныл над ухом. Не пытался устроить мне сюрприз, от которого потом неделю заикаешься. Просто. Тишина. Я бы прослезился, но боялся спугнуть.

Сбежать сюда было целой спецоперацией. Дома спокойно посидеть невозможно в принципе, потому что дома есть он. Мой дорогой братишка. Существо, у которого, кажется, физически отсутствует настройка «оставить человека в покое». Стоит мне найти укромный угол и сесть подумать о вечном, как он тут как тут — с очередной гениальной идеей, как нам вдвоём весело провести время. А «весело», по его меркам, это что-то такое, после чего обычно прилетает мне.

Иногда мне до зуда в кулаках хочется просто, знаете, разок ему зарядить. От души. По-братски. Но смысла ноль: он тут же побежит жаловаться родителям, а те, вместо того чтобы разобраться, кто прав, просто отвесят мне по жопе. Потому что я старше. Логика богов, ну.

Кстати, да. Мне шестнадцать.

Звучит как «подросток», но по меркам бога шестнадцать лет — это вообще ничто. Младенчество. Я тут без году неделя. На дворе сейчас… а хрен его знает, что на дворе. С историей у меня в прошлой жизни было плохо, я её прогуливал ещё активнее, чем физру. Знаю только, что время сейчас дремучее: люди где-то там, в долинах, как раз начали слепливать свои первые приличные города, ковыряться в земле и строить храмы. Древность, короче. Глубокая.

А, ну да. Я же, кажется, забыл упомянуть одну деталь.

Я бог.

…Хотя нет, погодите, я это уже сказал. Ладно, неважно, повторю, мне не жалко: я. Бог. Бог Ужаса, если совсем точно. И, надо признать, в плане стартовых условий мне реально фартануло. Папаша у меня — Арес, бог войны, тот ещё кадр. А мать — сама богиня красоты. Так что вот это вот всё, — я лениво махнул рукой куда-то в район собственного лица, — это не мои заслуги, это просто удачная генетика божественного уровня. Спасибо маме. Выбил SSR-родителей, что тут скажешь.

Хотя въезжал я в свою новую жизнь, мягко говоря, со скрипом.

Когда я только переродился — а переродился я, на секундочку, мелким орущим младенцем, — я где-то с месяц на полном серьёзе думал, что это просто очень, ОЧЕНЬ долгий приход. Что я где-то там, в прошлой жизни, словил дозу, прилёг, и теперь мой мозг крутит мне самый странный трип в истории человечества. Я лежал в пелёнках и спокойно ждал, когда же это всё наконец отпустит и я очнусь.

Не отпустило.

Постепенно до меня дошло, что я не торчу. Что я того. Кончился. Помер в своём прошлом мире и реинкарнировался — причём непонятно в какую вообще древнятину, в самый рассвет человечества, и не абы кем, а целым божеством. Ни тебе грузовика-куна, ни системки с уведомлениями «Поздравляем! Вы получили навык!», ни гайда для новичков. Просто бах — и ты бог. Разбирайся сам.

Отдельно меня чуть не доконал тот факт, что вся греческая мифология, оказывается, по-настоящему. Реальная. Я ведь её краем уха знал — Зевс, молнии, лебеди всякие, ну вы поняли. А тут это всё не сказки из учебника, который я не открывал, а моя, блин, родня и соседи.

И вот что обиднее всего. В прошлой жизни я же постоянно ныл. Жаловался в потолок, что жизнь несправедливая, что мне вечно не везёт, что всё плохо. Молился, можно сказать. И ни-ху-я не менялось. А мог бы, оказывается, просто помолиться напрямую Зевсу — глядишь, дед бы и подсобил, и жизнь сложилась бы по-другому. Хотя, зная теперь деда лично, я как-то не уверен, что хотел бы быть ему чем-то обязан.

В общем, своей новой жизнью я доволен ровно настолько, насколько вообще можно быть довольным, когда ты бессмертный, всемогущий — и при этом всё ещё бесплатная нянька.

За год моей новой жизни, родители более-менее научили меня пользоваться силами. «Более-менее» — ключевое. Я всё ещё зелёный и неопытный, половину своих фишек толком не контролирую, и в самый ответственный момент могу либо навести ужас на полконтинента, либо смущённо пукнуть тенью. Лотерея.

А в мир людей нам, кстати, спускаться нельзя. Почему? О, тут целая лекция: «потому что это нарушит равновесие», «потому что смертные не готовы», «потому что бла-бла-бла, традиции, законы, ответственность». Я честно слушал минуты полторы, а потом мне сказали: «И вообще, иди-ка ты лучше за сестрёнкой младшей присмотри». Прекрасно. Просто прекрасно. Бог Ужаса на полставки работает аниматором в детском саду.

И над всем этим — он. Братишка. Моя личная кара. Существо, чьё хобби — лишать меня покоя и тишины двадцать четыре часа в сутки. Энергии в нём столько, что когда он по-настоящему разойдётся, его буквально видно в небе — это его сила трещит молниями во время грозы. Красиво, не спорю. Жить рядом — невыносимо.

Плюс вся эта прекрасная компания вокруг: другие боги, мои очаровательные ровесники, с которыми у меня вечно какие-то тёрки. И Зевс.

Дед.

Вот тут мне реально не по себе. В последний раз, когда мы виделись, он так на меня посмотрел… не знаю даже, как описать. Долго. Внимательно. С каким-то таким прищуром, от которого у меня по спине пробежал целый табун мурашек. Я аж поёжился сейчас, вспомнив.

Господи, ну пожалуйста. Пожалуйста, пусть это будет не тот Зевс, про которого я читал в мифах. Не тот, у которого хобби превращаться в животных и… ну. Вы поняли. Я очень, ОЧЕНЬ красивый парень, и мне совсем, абсолютно не нравится та траектория, по которой полетели мои мысли.

Я мотнул головой, прогоняя эту жуть.

Чтобы хоть как-то себя успокоить, я сосредоточился и потянулся к силе. Воздух передо мной чуть дрогнул, и прямо из ниоткуда на мою ладонь опустилась тёплая тарелка. На ней лежали сырники. Те самые. Золотистые, румяные, политые сгущёнкой — точь-в-точь как делала мама. Из прошлой жизни.

Запах ударил в нос, и в груди что-то сжалось так резко, что у меня сама собой покатилась слеза. Одна. Предательская.

Я успел только подумать, что вот сейчас бы посидеть, поесть и спокойно повспоминать, как—

– ДЕЙМОООС!!!

Я вздрогнул.

Вдалеке, размахивая руками и сияя так, будто только что выиграл войну, ко мне нёсся он.

Блять.

– ДЕЙМОООС!!!

Я даже глаза закрыл. Может, если не смотреть, оно рассосётся. Уйдёт. Растворится в этих прекрасных лугах, и я снова останусь один на один с тишиной и сырниками.

Не рассосалось.

Топот приближался, трава шуршала, и через пару секунд на меня упала тень. Я открыл глаза. Надо мной, уперев руки в бока и сияя довольной рожей, стоял мой братишка.

Внешне мы с Фобосом похожи — оба пошли в родителей, так что обделённым его точно не назовёшь. Только волосы у него света вороньего пера, глаза имеют красный оттенок, как у вампиров. У меня волосы по длиннее будут. И в глазах у него вечно горит этот огонёк, который у нормальных людей обычно означает «сейчас будет проблема». У него этот огонёк не гаснет в принципе. Даже когда он спит, я уверен, он там тлеет.

– Ты чего тут расселся? — выпалил он, плюхаясь на траву рядом со мной без всякого приглашения. – Я тебя по всему холму ищу! Думал, ты опять куда-то сдристнул.

– Я и сдристнул, — буркнул я. – В том-то и был, прикинь, весь план. Тихо. Уйти. Чтобы меня. Никто. Не нашёл.

– Ну так я ж нашёл! — Он расплылся в улыбке, абсолютно гордый собой, будто это было достижение, а не катастрофа. – Значит, плохо прятался.

Я молча посмотрел на него. Потом на небо. Потом снова на него. Где-то там, наверху, видимо, сидел сценарист моей жизни и тихо ржал.

– Фобос, — произнёс я максимально ровным голосом, тем самым, которым обычно разговаривают с человеком, стоящим на краю крыши. – Я тебя по-братски прошу. Один раз. Дай. Мне. Посидеть. В тишине. Полчаса. Это всё, что мне нужно от жизни.

– А чё ты тут в тишине-то делаешь? Скучно же! — Он заглянул мне через плечо и уставился на тарелку. – О, а это что? Ты пожрать сотворил? А мне? Деймос, ну ты чего, жмот, что ли?

– Это не для тебя.

– А для кого?

– Для меня. И для моего душевного равновесия.

– Чё для твоего чего?

Я вздохнул.

Вот это, кстати, отдельная боль. У меня в голове до сих пор лежит целый словарь из прошлой жизни, и он то и дело норовит вылезти наружу. А вокруг — древние греки и боги, которые на половину моих слов смотрят как баран на новые ворота. Иногда я ловлю себя на каком-нибудь обороте и понимаю, что для местных это звучит как заклинание на неведомом языке.

– Проехали, — махнул я рукой.

— Куда проехали? — Фобос завертел головой, явно высматривая, на чём это я собрался ехать. — На колеснице, что ли? А где она?

– Господи. — Я уронил лицо в ладони. – Это просто такое выражение. Означает «забудь, не бери в голову».

– А чё ты тогда сразу так не сказал? — искренне возмутился он. – Ты вечно говоришь какими-то… странными словами. Тебя мать в детстве уронила, что ли?

– Меня не роняли. Я просто… — Я осёкся.

Ну да. Не объяснять же ему, что половину этих слов я притащил из жизни, которая случилась хрен знает где и хрен знает когда, в мире, которого тут ещё несколько тысяч лет не будет. Это разговор не на полчаса. Это разговор, после которого меня, скорее всего, отведут к деду, а к деду я не хочу. Категорически.

–…начитанный, — закончил я. – В отличие от некоторых.

– Это где ты тут читать-то успел? — фыркнул Фобос. – Книжек ещё нормальных нету!

И вот тут он, зараза, был прав, и это бесило вдвойне.

– Ладно, проехали. То есть забудь. — Я отщипнул один сырник и, поколебавшись, всё-таки протянул ему. Жалко, но иначе он не отстанет, я этот вид знаю. – На, ешь. И помолчи хоть минуту, умоляю.

– О, вот это другое дело! — Он схватил сырник и в один присест запихал его в рот целиком. – Мм! Фкуфно! А чё это вообще такое?

– Не разговаривай с набитым ртом.

– Я фпрафываю, фто это!

– Прожуй сначала.

Он демонстративно прожевал, проглотил и повторил, с нажимом:

– Что. Это. Такое.

– Сырники, — сказал я. И, не удержавшись, добавил тише: – Мама делала.

– Так это ж мама и сейчас может сделать! — не понял он. – Пошли к ней, попросим, она ещё нажарит, она добрая!

Я не стал поправлять. Не объяснять же, что «мама» в моей голове и наша божественная мать — это, в общем, разные мамы. Одна осталась там. Вторая — здесь. И вторая, при всей своей доброте, сырники, мягко говоря, не жарит.

Хотя насчёт доброй — это правда. Наша мать, богиня красоты, — существо мягкое, тёплое и абсолютно неспособное на нас по-настоящему злиться. Максимум — расстроиться, посмотреть этим своим взглядом, от которого хочется сквозь землю провалиться, и сказать что-нибудь вроде «я не сержусь, я просто разочарована». После этого жить не хочется дня три. Лучше б по жопе, честное слово.

А вот отец — другая история.

– Слышь, а отец тебя искал, — вспомнил вдруг Фобос, дожёвывая. – Хотел опять с тобой типа этого… помахаться. Тренировка.

Я застонал.

Отец. Арес. Бог войны. Человек… ну, бог, у которого есть ровно два способа выражать любовь: либо наорать, либо предложить подраться. Причём второе у него — это прям высшая форма нежности. Когда отец зовёт тебя «помахаться», это значит, что он тобой гордится и хочет провести время вместе. Душевно. Семейно. С парой выбитых зубов на память.

– Передай ему, что меня не нашёл, — сказал я.

– Так я ж тебя нашёл!

– Фобос.

– А, — дошло до него. Он хитро прищурился. – То есть наврать?

– То есть проявить братскую солидарность.

– А что мне за это будет?

– Я тебя не придушу прямо сейчас. Уже неплохая сделка, не находишь?

Он заржал, ни капли не испугавшись. В этом весь Фобос: я, на минуточку, Бог Ужаса, от одного моего вида смертные должны падать в обморок и звать маму, — а этот балбес ржёт мне в лицо и тянется за вторым сырником. Никакого уважения к бренду.