Читаем На грани риска: честный рассказ акушера-гинеколога о тяжелой беременности и опасных родах онлайн бесплатно

Права на издание получены по соглашению с Chavi Eve Karkowsky при содействии Dystel, Goderich & Bourret LLC.

Информация, содержащаяся в данной книге, получена из источников, рассматриваемых издательством как надежные. Тем не менее, имея в виду возможные человеческие или технические ошибки, издательство не может гарантировать абсолютную точность и полноту приводимых сведений и не несет ответственности за возможные ошибки, связанные с использованием книги. Издательство не несет ответственности за доступность материалов, ссылки на которые вы можете найти в этой книге. На момент подготовки книги к изданию все ссылки на интернет-ресурсы были действующими.

Я познакомилась с Ивонн Дональдсон, когда она была на восьмом месяце беременности. Другие врачи, работающие с ней, не могли в это поверить: ей было за 40, и практически ни один орган в ее теле не справлялся со своими функциями. Тяжелые формы диабета и гипертонии, которыми она страдала всю свою жизнь, стали причиной печеночной и сердечной недостаточности, инсультов и миллиарда других болезней. Трижды в неделю она проходила диализ. И все же – на ультразвуке мы видели маленькое пульсирующее пятнышко.

Я редко заговариваю с пациентками о прерывании беременности, если она желанная. Такую рекомендацию я даю, только если вижу, что есть серьезный риск смерти женщины в ходе беременности или родов. Но это был как раз тот случай: организм Ивонн едва справлялся со своими основными функциями, поэтому беременность подвергала ее риску, а роды почти наверняка стали бы угрозой для жизни. С плодом все тоже было непросто: Ивонн принимала сразу несколько препаратов, которые крайне негативно влияли на формирование нервной и сердечной систем. Никто никогда даже не предлагал сменить их, потому что ни один из врачей не видел в ней женщину, которая может забеременеть, у которой может быть секс, которая может испытывать влечение и вызывать его.

Сейчас Ивонн на восьмом месяце, и мы встречались дважды. Я знакома с ее мужем и видела в комнате ожидания их старших детей. Когда я собрала всю информацию о ее изможденном теле, я сказала ей то, что считала правильным: путь, который предстоит пройти к рождению живого ребенка, очень сложный, а вероятность того, что мы потеряем ее саму на этом пути, очень велика. Я рекомендовала всерьез подумать о прерывании беременности, чтобы сохранить собственную жизнь. Она улыбнулась мне как человек, которому многие люди долгие годы говорили, что он умрет. «Доктор К., вы только не обижайтесь. Но ничего страшного не произойдет».

После каждой многочасовой консультации с ней и членами ее семьи, во время которых я отвечала на вопросы, предупреждала о плохом исходе и чувствовала пренебрежение Ивонн к моим словам, я испытывала такое истощение, что едва доходила до офиса. Я говорила коллегам: «Она не права. Ведь случится все самое страшное. Все. Самое. Страшное». Как оказалось, мы обе были не правы. И обе были правы.

Бывает так, что вы знаете, и знаете давно, что вам понадобится сопровождение перинатолога. Если у вас аутоиммунное состояние, которое диагностировали много лет назад, или болезнь сердца, или вам проводили трансплантацию почки, то вы знаете, что ваша беременность будет с высоким риском. Возможно, вы родили последнего ребенка раньше срока или пережили несколько выкидышей и, наконец, готовы попробовать снова. В таких ситуациях вы знаете, что вам понадобится такой доктор, как я – специалист по здоровью матери и плода (иначе специалист по материнско-фетальной медицине, перинатолог или, еще проще, гинеколог, ведущий беременности высокого риска). Мы – акушеры-гинекологи, которые получили дополнительную специализацию, чтобы работать со случаями, когда здоровье матери и плода подвергается серьезной опасности. И если мы с вами по-настоящему хорошо подготовимся, то, наверное, даже встретимся задолго до начала беременности и спланируем график процедур и приема препаратов, чтобы все прошло, насколько это возможно, гладко и без ущерба для здоровья.

Но часто все происходит совсем иначе – вы не догадываетесь, что вам понадобится перинатолог. Вы безупречно здоровы, ваша беременность развивается совершенно нормально, без всяких неожиданностей, и все меняется в одночасье. Бывает, что вам 33 года, вы ждете второго ребенка, и вдруг УЗИ показывает, что сердце плода имеет не совсем правильную форму. Бывает, что, несмотря на отсутствие факторов риска и предпосылок, воды отходят на 27-й неделе. Беременность – тяжелое испытание для всего организма, и случается, что после обращения в больницу с незначительными шумами в сердце у вас обнаруживают серьезное кардиологическое заболевание, при котором вынашивание и рождение ребенка связаны с риском для жизни. Бывает, что вы – девятнадцатилетняя мама и сразу после рождения ребенка у вас открывается обильное кровотечение, и после родов ваша беременность классифицируется как высокорискованная, хотя вплоть до этого момента вы были вне опасности.

Моя работа – заботиться о пациентках в любом, в каждом из этих случаев.

Я написала эту книгу, потому что считаю свою работу самой интересной на свете. Я всегда была сдержанным книжным червем, но, решив стать врачом, узнала, что я – адреналиновый наркоман. Я думала, что стану психотерапевтом или педиатром. Представляла, как буду сидеть в офисе с доской для записей – много разговоров, мало беготни. Но как только попробовала себя в медицине, не смогла отказаться от активной практики (хотя поговорить люблю до сих пор). Я захотела быть в гуще событий, среди потрясений повседневной жизни, и крови, и ужаса, и счастья.

Я думаю, эта эмоциональная и событийная плотность есть в работе многих специалистов, действующих в критических ситуациях, когда остро стоит вопрос жизни и смерти; травматология или реаниматология – лишь два примера таких профессий. Но, кажется, я выбрала перинатологию, потому что в каком-то смысле здесь эта плотность ощущается особенно сильно. Отчасти это связано с необходимыми для акушера скоростью реакций и объемом знаний, но еще с соединением в этой работе обыденности (дети рождаются по всему миру, каждый человек сам был новорожденным) и благоговейного трепета (который испытываешь даже во время нормальных родов).

Как ясно из названия, медицина матери и плода, или материнско-фетальная медицина, – специализация, которая занимается беременностью, родами и медицинскими осложнениями в их процессе. Но это только часть того, чем мы занимаемся. Наша работа включает в себя широкий спектр вопросов, связанных с репродуктивным здоровьем: бесплодие, выкидыши, прерывание беременности, контрацепция. Мы имеем дело с рождением, но и со смертью тоже. С самыми интимными частями тела и иногда с сердцем. С уязвимыми, любимыми, обожаемыми и отвергнутыми. С событиями в жизни людей, вокруг которых выстроены определенные ожидания, что резко отличает их от удаления аппендицита или МРТ. В них проявляются сильные чувства в отношении гендера, сексуальности, семьи и почти любого другого аспекта жизни человека.

Ведение беременностей высокого риска позволяет стать свидетелем самых темных и самых светлых моментов в жизни людей и самых напряженных их переживаний. Я удостоена чести проживать с ними страшнейшую трагедию, глубочайший стыд и величайшую радость. Иногда мы вместе двигаемся от одного к другому – от горя через стыд к счастью. Возможность делать эту работу – неоценимый дар.

Несмотря на то что беременность играет центральную роль во многих сюжетах: счастливый конец романтической комедии, страшный секрет особняка в викторианском романе, кульминационный момент ситкома – на практике я обнаружила, что почти никто не знает, что может произойти во время, до и после вынашивания ребенка. Похоже, никто – ни обычные люди, ни другие врачи и уж точно ни наши законодатели – не понимает, что происходит на приемах у акушеров и в родильных отделениях. Как мне кажется, на этой работе я вижу самые завораживающие, хрупкие и напряженные мгновения в жизни человека, но еще я вижу, что сами люди по большей части о них почти не догадываются.

Ивонн забеременела, потому что никто из огромной и опытной команды врачей, с которыми она встречалась каждый день, ни разу не заговорил с ней о контрацепции или возможности иметь детей. Они никогда не говорили об этой составляющей ее здоровья, ее тела, ее жизни.

Мне кажется, Ивонн решила сохранить беременность отчасти потому, что воспринимала свое зачавшее тело иначе, чем в любых других обстоятельствах. Беременность была для нее чем-то принципиально отличным: событием семейным, а не медицинским, опытом духовным, а не только физическим. Это было чудом, как сказала мне пациентка.

Ивонн была готова пойти на риск, на который не согласилась бы в другом случае. Ради одной мысли о ребенке, которого могло бы вовсе не существовать, она была готова принести себя в жертву. Как и все ее врачи, она тоже не хотела говорить о своем репродуктивном здоровье, но ею двигали совсем другие причины.

Я думаю, так мало людей имеют представление о нашей работе, потому что в культуре – и в медиа, и в искусстве – беременность сводится к образу «жили долго и счастливо», без сложностей, нюансов и погружения в тему. О достоверном отражении опыта репродуктивной жизни во всей ее пропитанной кровью сложности речь практически никогда не идет.

Я заметила одну вещь: стоит кому-то спросить меня о моей профессии на любом обеде или пикнике, как через 15 минут вечеринка испорчена. Я оказываюсь в центре напряженного разговора об эпидуральной анестезии, плацентах или выкидышах – совсем не о том, что принято обсуждать за коктейлем. Я могу говорить об этом не только с рожавшими женщинами, но и с мужчинами-отцами и даже с другими родственниками – тетями, дедушками, невестками. Это люди, которые продолжают осмыслять произошедшее с ними или их близкими через месяцы, даже годы после событий репродуктивной жизни, и это осознание дается им с трудом. Иногда им сложно отойти от пережитого восторга или радости, но часто к этим чувствам примешивается изрядная доля страха и непривычно сильный гнев.

Даже если эти люди изучили факты – прочитали книги или прошли курсы гипноза для беременных, – что-то в этом событии стало для них неожиданно восхитительным или неожиданно ужасным. Они по-прежнему не могут прийти в себя после случившегося, потому что оказались абсолютно не готовы к тому, что увидели или почувствовали.

Во время обедов мы обсуждаем эпидуральную анестезию, которую ввели слишком поздно, или кесарево сечение, начатое слишком рано, обшарпанные больницы, в которых им приходилось рожать, или просто постоянные небольшие ошибки медицинского сопровождения. Как мне кажется, они пытаются справиться с когнитивным диссонансом. Физическая реальность этого опыта не соотносится с тем, к чему готовит сформированная вокруг нас картина мира. Неожиданностью становится еще и то, насколько стремительно человек теряет контроль над ситуацией, превратившись в пациента. Множество эмоций требуют осмысления, но, наверное, чаще всего я слышу фразу: «Жаль, что никто не рассказал мне об этом».

Недостаточно детальное и глубокое раскрытие информации – проблема всех отраслей медицины, но, я считаю, в отношении беременности и осложнений при беременности она стоит особенно остро. С одной стороны, как я уже сказала, мы ждем от этого события того, чего не ждем от другого клинического опыта. Мы думаем, что беременность и рождение ребенка сделают нас счастливыми, дадут целостность – у нас нет подобных ожиданий при удалении аппендицита или сканировании костей.

С другой стороны, это важно потому, что имеет отношение к большинству людей. Мы действительно мало и недостаточно детально говорим об инфаркте и раке, но инфаркт и рак случаются не со всеми. При этом каждый из нас был рожден.

В широком публичном обсуждении мы не делимся реальным опытом или полезной информацией о репродуктивном здоровье, возможных сложностях с ним и обо всем, что на него влияет. Мы скрываем или игнорируем правду. Мы покупаем розовые или голубые воздушные шары и ставим на этом точку. Но, оказывается, недостаточно глубокое освещение этих вопросов приводит к серьезным проблемам.

С течением беременности состояние Ивонн ухудшалось. Было практически невозможно контролировать кровяное давление, уровень сахара то падал, то поднимался. Ей проводили по шесть сеансов диализа в неделю, пытаясь очистить кровь и повысить шансы на успешное развитие беременности, но часы, проведенные на аппарате, приводили к другим осложнениям. Ивонн была на 24-й неделе, когда ее госпитализировали. В обычной ситуации на этом этапе плод имел бы шанс выжить за пределами материнского тела. Но ее плод развивался медленно, во многом из-за обширного сосудистого заболевания. Проблемы распространялись на кровоснабжение матки и плаценты, поэтому эмбрион не получал достаточно питания: на 24-й неделе он выглядел скорее как 20-недельный. В результате долгого и сложного обсуждения с неонатологами и Ивонн мы решили не контролировать состояние малыша все время. Мы не могли провести роды – при таком весе он бы не выжил. Мы проверяли его пульс раз в сутки, и Ивонн знала, что в любой из дней мы можем не услышать сердцебиение, что в конце концов эмбриону может не хватить кислорода и питания, получаемого через неразвитую плаценту, чтобы продолжать жить.

Потом закончилась 25-я неделя. Несмотря на все проблемы внутриутробной среды, мы каждый раз слышали сердцебиение. Прошла 26-я, за ней – 27-я неделя. На 28-й неделе плод, наконец, достиг веса 500 граммов – примерно столько в среднем весят малыши на 24-й неделе. В процессе постоянных обсуждений с педиатрами и пациенткой мы наконец пришли к тому, чтобы использовать фетальный монитор для этой беременности высокого риска.