Читаем Любовная лихорадка онлайн бесплатно

Эта хроника опирается на четыре основных источника. Перечислим их: это акты Муниципального совета города Кампинас за март-апрель 1889 года; устное свидетельство хрониста и историка Ж. Б. Канастры, справлявшего свой день рождения раз в четыре года 29 февраля; газеты той эпохи, главным образом «Диариу де Кампинас», полная подшивка которой — предмет особой гордости Центра науки, литературы и искусств; и, наконец, моя незаурядная способность к логическим построениям, которую Канастра злонамеренно называл воображением.

А теперь перейдем к самой истории.

В те черные дни углы пустынных улиц освещались кострами, и по городу проезжали иногда две-три коляски — не больше. В них сонно возлежали врачи, окутанные клубами сигарного дыма. Врачи перемещались из одного конца города в другой, ведя учет мертвецов. Они вели также учет отвращения, которое накапливалось внутри города, как навоз копится внутри дворика.

Перед отелем «Европа», между колодцами с гнилой, цветущей водой, днем стояли телеги водовозов. Луис Алвин высунул голову наружу, увидел их и окончательно проснулся. Когда коляска, набирая скорость, свернула на улицу Дирейта, Алвин закрыл окно.

Недалеко от этого места некий старик изнемогал, придавленный грудями нимфы. Барон Да Мата, пахнущий жженой веревкой, с грязными ногтями и желтыми усами, перевел дух, застонал и откинулся в сторону. Вот черт, опять приступ. Он знал, что ревматичен и бессилен — совсем как монархия. Неважно, главное — держать девушку за семью замками. Сдерживая отвращение, прекрасная и недоступная Анжелика подчинилась его воле, прежде чем преклонить колени в часовне. А затем, чтобы не думать об этом, погрузилась в домашние задания своих учеников.

Завернувшись в шелковые простыни, барон начал выискивать причины своей очередной неудачи. Если хорошо поискать, то причины обязательно найдутся, пусть даже и сомнительного свойства. Во-первых, накануне был праздник — свадьба свояченицы, — на котором он выпил изрядное количество мускателя. Затем, он так и не отошел от ссоры с женой, чья необъяснимая неприветливость по отношению к приглашенным — она исчезла через сорок минут после начала — еще ждет того, чтобы за нее отмстить. И наконец, барон не переставал готовиться в уме к завтрашней деловой поездке — предстояло преодолеть пятнадцать лиг. В этот момент единственное, что приносило ему удовольствие — это мысль, что он отправил свояченицу на месяц в Париж. Кроме того, это дорогое удовольствие производило нужное впечатление, от него еще веяло модным по тем временам фальшивым либерализмом. Свояченица запоем читала Жорж Санд.

В конце концов, это любовная история, в которой нет места жалости. Есть место лишь безумной страсти, часто вспыхивающей в тропиках между мужчиной и женщиной. И, говоря о несчастной женщине, павшей жертвой какого-нибудь распутника в красном галстуке (эмблеме республиканцев), которых немало встречается в барах, злые языки тут же заключали: Республика поимела Империю.

Люди читали Золя в подлиннике, и Жулиу Рибейру [1]царил ко всеобщему удовольствию, но литература — это одно, а жизнь — это другое. У жизни всегда трагический конец, что мы вскоре и увидим. Вторая мировая война, казалось, окончательно сдала эту историю в архив. Однако в 1975 году безымянный историк вырыл ее из пыльных папок и сделал всеобщим достоянием, слегка сдобрив собственной фантазией. Этот историк утверждал, что встречался с Алвином в год его смерти в клинике для больных лейкемией и лично почерпнул от него подробности.

Фантазия лучше действительности, но мы будем строго придерживаться фактов, иначе какая же это хроника? Не стоит увлекаться. Вопреки утверждению того самого историка, Алвин был не романтиком, а неутомимым постельным бойцом. И благодаря этому — редкому в мужчинах — качеству он заполучил нежную Анжелику. Та, регулярно испытывая удовольствие, раздалась немного в бедрах. Да Мата отметил это, когда перед ним развернули простыню с обнаженным трупом.

Что за ностальгическая грусть реет в воздухе над этими землями, которые некогда, в туманные доисторические времена, покрывали океанские волны? Грусть по жару человеческих тел, как же иначе. В 1889-м это был обычный субтропический район страны, где процветали болезни и всяческие злоупотребления. Еще хуже: все гостиницы были битком набиты всяким сбродом. Но в городе, именовавшем себя сельскохозяйственной столицей штата, все полагали, что лихорадка — зараза, занесенная откуда-нибудь из Сан-Паулу. Наши горожане были настолько высокомерны и горды, что на улицах вели себя так, будто незнакомы друг с другом: делали вид, что живут в большом городе. За границей, если их спросишь: «Откуда вы?», то сначала говорили: «Из Кампинаса», потом нехотя уточняли: «Из провинции Сан-Паулу», и далеко не сразу признавались, что они… из Бразилии. А когда республиканская зараза разрослась бурно, как сорная трава, кто-то выдвинул лозунг Республики Кампинасских Соединенных Штатов.

Светает. Да Мата приказывает подтянуть подпруги у лошадей. До Сан-Паулу еще далеко, но как истинный монархист Да Мата не получает никакого удовольствия от путешествия на поезде. А если отправляешься в срочную деловую поездку, то ничего не стоит потерять голову и наделать глупостей. Он встает с трудом из-за огромной грыжи. Когда он отправляется в путь вместе с Лусио, бывшим рабом, Анжелика выходит на веранду и машет им рукой. Воздух прозрачен настолько, что на расстоянии оба кажутся нарисованными акварелью.

Зависть — могучее чувство. Бесчисленные кокотки барона, его изысканные манеры дали полную волю злоязычию санпаульцев. Кое-кто с научным рвением доказывает, что мужское население нашего города всегда склонялось к гомосексуализму. На самом деле это пришло позднее. Но неважно, к черту историческую достоверность. Так или иначе, был еще один город, на Юге, название которого лучше сохранить в тайне. Говорили, что санпаульцы толпами устремлялись как туда, так и в Кампинас.

Да Мата ехал неспешно, наслаждаясь окрестным пейзажем.

Годом раньше

Еще не высохли чернила на бумаге с Золотым Законом, еще негры весело плясали на площади перед церковью Матрис, как на двери гостиницы «Униан» была укреплена табличка из металла. Ни один негр не пожелал больше прислуживать, так что хозяину гостиницы пришлось делать все самому, из опасения потерять клиентов. «Газета» отметила этот факт, сообщив также, что в городе поселился доктор Луис Алвин, выпускник Медицинской школы Рио-де-Жанейро, специалист по общим заболеваниям. Временно принимает в гостинице «Униан» с 9 утра до 4 дня. Является по вызову в любое время суток. Холост.

Последнее лукавое слово породило в некоторых зависть и возбудило среди медиков корпоративный дух. И так как почти все они были республиканцами, Да Мата в очередном приступе печеночных колик воспользовался моментом, чтобы выказать нерасположение доктору Анжелу Симоенсу, ставшему его политическим противником. Он послал за Алвином. Так что всего через неделю после выхода Алвина на вокзальную платформу весь город уже относился к нему недружелюбно.

Двумя месяцами позже, когда Алвин прекратил приемы в гостинице и спешно вернулся в Рио, все эти события казались публике вполне логичными и объяснимыми. «Газета» порассуждала на эту тему в разделе светской хроники, но ошиблась. Статья заканчивалась иронической фразой: «Пусть врачи нашего города успокоятся — господину барону больше не на что рассчитывать».

Если бы «Газета» знала о том, как все было на самом деле! Но об этом знала только Анжелика да еще ласточка, однажды вечером присевшая на веранду баронского дома.

Преподобный Менделл, заядлый натуралист, исчислял количество ласточек, летавших над Кампинасом в 1889 году, двумя миллионами. Однако ни одна из них не умела говорить.

Безразличный к ласточкам, что выписывали у него над головой диковинные фигуры, Энрике де Барселос закрыл за собой дверь редакции «Диариу» (ни одна другая газета с ней не сравнится!) и направился к бару «Элой». Сегодня в промежутке между бильярдными партиями он со своими друзьями опять будет мечтать о республике без налогов и о счастье нации. Там, попивая херес и пильзенское, его уже ждали Шико Глисерио, Перейра Лима, Леополдо Амарал, Кампос Салес, а может, и Жулио Мескита. До утра Бразилия будет сто раз построена и перестроена, словно пазл из кубиков. И как жаль, что днем надо возвращаться к своим прямым обязанностям!

Пресса сообщала, что в Минас-Жерайсе женщина понесла наказание, поскольку сообщила судье, что соблазнила освобожденного негра. Барселос полагал, что революция не может считаться полноценной без эмансипации женщин. Алберто Фариа, молодой человек двадцати лет с длинными ногтями, опирался в своих выводах на «18 брюмера Луи Бонапарта» [2]. Перейра Лима — на «Подражание Христу» [3].

Фариа: — Это возможно только после победы коммунизма.

Барселос: — Он еще нигде не победил.

Перейра: — И никогда не победит. Коммунизм нежизнеспособен, что подтверждает опыт Парижской коммуны. Только благодаря христианству установится равенство между мужчинами и женщинами. Но не раньше чем в 2000 году.

Беззаботная анонимная колонка в одной газете на следующий день высмеяла исторические рассуждения Перейры: «Кем станут женщины в 2000 году? Ха-ха! Капитанами, адвокатами, министрами и астрономами? И как с такими людьми делать революцию?»

Бурное разрастание кофейных плантаций вызвало приток разного народа из Европы. Среди них была и швейцарка Роза Бек. Она собиралась давать частные уроки, а также выйти замуж. Жара и тучи красной пыли, влетавшие в окна, вызывали у нее удивление. Хозяин булочной, у которого Роза остановилась, объяснил, что не припомнит такого жаркого февраля. Он также заметил, что, видимо, у нее начинается лихорадка: щеки порозовели, обложенный язык плясал во рту. Скоро у Розы началась рвота. Через два дня ее не стало.

Тут же заразился и девятилетний мальчик, покупавший в булочной хлеб для своей семьи. Он тоже умер от лихорадки: пожелтевшая кожа, рвота, белок в моче. Несколько дней спустя слег хозяин булочной. Затем — итальянец с улицы Бон Жезус. Однако город взволновался лишь тогда, когда оборвалась жизнь любимой дочери доктора Симоенса.

«И я заканчиваю, любимый мой, не надеясь получить ответ. Ты знаешь, я не могу пойти на риск открытой дружбы с тобой. Мне снятся дурные сны, я просыпаюсь вся в слезах, обессиленная. Непонятно, что это: грустные мысли или начало лихорадки. Иногда мне кажется: хорошо, если бы несчастье охватило весь город, чтобы император прислал сюда всех врачей страны. Твоя Анжелика».

Обстоятельства возвращения Алвина в Кампинас остаются туманными. Известно лишь, что в апреле 1889 года его включили в состав группы медиков, посланной в город императором вследствие газетной кампании, организованной Руй Барбозой. Безымянный персонаж, видевший Алвина в 1937-м на смертном одре, рассказывал об этом от первого лица, будто видел все своими глазами. Алвин говорил так: «Мое тело словно было пронизано железными иглами и спицами, так что гигантское магнитное поле притянуло меня». Он прибыл в город с письмами от Анжелики в кармане, в которых та описывала свои эротические фантазии (или сны — это не вполне ясно), а также жаловалась на одиночество и страх перед старостью.

«Мое тело словно было пронизано железными иглами и спицами, так что гигантское магнитное поле притянуло меня. Я не испытывал к ней любви, а хотел лишь столкнуть с действительностью, вырвать ее из мечтательной задумчивости, окунуть с головой в океан свободы и наслаждения, чтобы жизнь наконец-то завертелась. Еще я, возможно, хотел отомстить городу, который отверг меня, овладеть его самым мощным укреплением, а по сути — всего лишь униженной, одинокой женщиной. И вот жарким и пыльным вечером я вновь увидел фасад гостиницы „Европа“, перед которым скучились телеги водовозов. Утомленные врачи из нашей комиссии должны были собраться на следующий день и оценить положение в городе. Надвинулась душная ночь, мною овладела бессонница. С улицы доносился запах горячего гудрона, кровь закипала в жилах. И я почувствовал, как у меня встает».

В день, когда члены комиссии получали прощальную аудиенцию у императора, Алвин явился в красном галстуке. «О чем думает это отродье хромой кобылы?» — пробормотал сквозь зубы лейб-медик. В зале для приемов повеяло холодком. Алвин, чувствуя себя неловко, потянулся снять галстук. Дон Педро II — само добродушие — сказал, чтобы тот не беспокоился. Император готов был до конца отстаивать право своих подданных носить галстук любимого цвета.

И, подмигнув, он сказал, что у него самого есть пара красных галстуков, на случай, если придется перекраситься в республиканца.

Фантазия

Анжелика идет обнаженной по полю, усеянному цветами. К ней приближается всадник, подстегивающий коня. Это бандит из города. При виде Анжелики у коня начинается эрекция. Всадник изо всей силы стегает его. Конь падает и превращается в ангела. Человек говорит: «Как известно, ангелы бесполы».

Некий д-р Флоренсе написал в рио-де-жанейрской газете, что эпидемия проявляет центробежные тенденции, расползаясь из одного места, как пятно чернил на промокашке.

Да Мата двигался небыстро, наслаждаясь окрестным пейзажем и картинками собственного воображения. Лошади, священники, газовые рожки. Страховые агенты, телеги, извозчики. Итальянцы, собаки. Ласточки, лужи, возницы, фотографы. Нищие, могильщики, колокола, ласточки. Поезда, скрипки, бродяги. Кафтаны, виконты, бароны. Трамваи, конторы, банкиры. Мухи, республиканцы, социалисты. Поэты, пальмы, ласточки. Ласточки. Ласточки.

Одни говорили — малярия, другие — излияние желчи. При Дворе доктор Домингос Фрейре после экспериментов с птицами и водяными парами, что содержатся в воздухе, пришел к заключению: недуг вызывается ядовитым веществом, распыленным в воздухе, — возможно, какими-то солями синильной кислоты. Он сумел выделить это вещество и дал ему имя «ксантогенический криптококк». Но советник Торрес Омень утверждал, что криптококк на самом деле находится внутри птиц.

Это ничего не прояснило. Газеты полны издевок. И, чтобы окончательно все запутать, группа лиц утверждала, что речь идет о желтой лихорадке. Другие же, наоборот, говорили: все, что угодно, только не желтая лихорадка. Зеленая, желтая, синяя — неважно: народ повалил в бары в поисках забвения. Дни были жаркими и прозрачными, ночи прохладными и звездными.

И вот настал момент, когда все традиционные средства оказались бессильными: коньяк, белый ром, он же с лимоном, он же с лимоном и порохом. Торрес Омень рекомендовал сульфат хинина, Домингос Фрейре — салицилат натрия. Осторожное большинство ставило свечку и богу, и дьяволу, прописывая одновременно салицилат с хинином.