Читаем ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА .ПОВЕСТЬ О ГЕНРИКЕ ВЕНЯВСКОМ онлайн бесплатно
ВОЛШЕБНАЯ СКРИПКА .ПОВЕСТЬ О ГЕНРИКЕ ВЕНЯВСКОМ
«Шопен скрипки», «Лист скрипки», «Второй Паганини» — как только не называли молодого Генрика Венявского. Действительно, польский музыкант был одарен изумительным талантом. Его виртуозные возможности, казалось, не имели границ. Вот мнение знаменитого скрипача Иозефа Иоахима: «Венявский всегда был самым страстным и самым смелым виртуозом, какого я когда-либо слышал. Кто не был свидетелем необычайно смелых, акробатических переходов, какие он проделывал на скрипке, когда мы вместе с Эрнстом и Платти выступали со струнным квартетом в лондонском «Обществе Бетховена», тот не может себе представить, на что способна левая рука Венявского».
Проза / Историческая проза……………………………………………………………………………………………………………………………….
Сигнал старого, медного горна раздается над Люблином, созывая жителей города
на площадь, где будут объявлены городские новости.
Низкого роста, приземистый, смешной глашатай, одетый в темно-зеленый сюртук, с огромной шапкой на голове, украшенной зелеными галунами, с козырьком, словно нависшая крыша, трубит в свой горн раз, второй, третий. Он призывает население послушать объявления городских властей. Его окружает толпа детишек. Мальчики и девочки — дети рабочих, дворников, мелких торговцев, евреев, замызганные, грязные, нестройной толпой окружают городского глашатая тесным кольцом. Прохожие останавливаются на минуту, потом уходят. Они спешат по своим делам. И только еврейские факторы, кое-кто из извозчиков, идущие мимо женщины с лукошками и кошолками в руках, да мелкие ростовщики и сводни собираются на звук городского горна, надеясь подхватить заработок, или просто узнать что-либо новое.
…………………………………………………………………………………………………………………………….
— Дайте мне, Гжегожова, листок салата для канарейки… — говорит маленькая, белесенькая девочка со вздернутым носиком, одетая в коротенькое платьице, остановившись перед грудой зеленого товара.
— Каждый день ходишь… А деньги есть?… — спрашивает грудастая, краснощекая баба.
— Денег нет. А канарейка хочет салата…
— А, может быт, обойдется щавелем или шпинатом?…
— Она любит салат…
— Умная у тебя канарейка… нечего сказать… На, вот, получай… — торговка подает девочке со вздернутым носиком ворох салатных листьев.
— Спасибо, бог заплатит… — приседает в поклоне девочка.
— Сегодня бог заплатит, а завтра принеси уж денежки.
Тем временем около глашатая собралась толпа народа. Ребятишки свистят, толкаются, угощают друг друга тумаками.
— Капуста! Клистирная душа! Коровий хвост!…
— Фу, как же он фальшивит… — серьезно заявляет Генек.
— Кто?… — спрашивает старший его брат Юлик.
— Ну, этот трубач, городской глашатай…
— Идем домой… — предлагает Юлик.
— Минутку подождем. О чем он будет говорить?…
— Silentium. Тихо… — рычит глашатай. Он достает из-за пазухи очки, развертывает листы бумаги и начинает бормотать себе под нос. — Сиятельный магистрат сообщает: начиная с, сегодняшнего дня, улицы, площади и дворы должны заметаться и по-
………………………………………………………………………………………………………………………………
…рылку, мужа" оставленной им Констанции Вавживек, чтобы означенный Барылка явился 20 июня на суд в здание архиепископства. Ольховые дрова можно купить в канцелярии магистрата. С предложениями являться в комнату № 6. Клавикорды палисандрового дерева, пять октав, продаются на улице Краковское Предместье № 2, второй этаж… — Ребятишки пронзительно свистят. Глашатай снимает очки, грозит:
— Ах, сукины сыны. Я вас знаю. Вот, закончу, поведу в холодную!
— Что ты дед знаешь? Свидетели есть?… — кричит в ответ подросток, по-видимому подмастерье, скрывающийся за чужими плечами.
Шапка с зелеными галунами продолжает бормотать:
— Важенка, самка оленя, вполне ручная и избалованная, продается на Чвартке.
Снова свист. Из толпы опять кто-то кричит:
— Вот тебе раз… избалованная самка. Не стыдно тебе плести такие бредни при детях?…
— Дурак! Здесь говорят о казенных вещах… — сипит глашатай. Он вынул горн, который держал под мышкой, и поставил на земле промеж кривых ног. Маленький озорник, не старше восьми лет, подобрался сзади и схватил медную трубу. Возможно, эта проделка удалась бы ему, ибо глашатай опять что-то забормотал, читая казенные новости…
— Труба, держи трубу!… — весело закричал из толпы молодой голос.
Глашатай взглянул вниз. Башмаки на месте, а трубы нет. Быстро обернулся. Озорники пронзительно
…………………………………………………………………………………………………………………………….
…вора, как только его увидела, моментально и оставила глашатая. Седой старичок с белыми, длинными как у сома усами, вышел на прогулку со своим пуделем Кастором. Вся люблинская детвора знала этого майора, и стоило ему показаться на улице, как его окружила масса детишек. Пудель майора показывал необыкновенно интересные штучки…
Вот и сегодня, он прыгает через палку, туда и обратно. Майор командует, будто стоит перед батальоном солдат:
— Кастор, гоп! — пудель с ловкостью белки выполняет команду.
Старик меняет номер:
— Кастор, тревога! — пес азартно лает. Детвора, да и не только детвора, останавливается в ожидании. Неизвестно ведь, какая будет следующая команда майора. За стариком увязалась толпа зевак. Юлик и Генек тоже вертятся около майора. Какой-то озорник закричал:
— Капуста! Клистир!
Майор останавливается, добродушно оглядывается и сурово спрашивает:
— Это у кого из вас на голове капуста выросла? Слишком рано, пожалуй.
Озорники молчат. Старик пошевелил усами словно сом и командует:
— Silence!…
Пес остановился. Смотрит в глаза и на губы своего хозяина.
— Жарко, очень жарко… — говорит майор.
……………………………………………………………………………………………………………………………………
…чихнуть, как и след-то ваш простыл. Беда мне с этим Генеком. Никак не можете обойтись без шалостей, когда я с вами гуляю. Ну, ничего. Уж я скажу вашей мамаше. Уж она вам задаст перцу, честное слово! Уж я для вас приготовлю розгочки из свеженькой березы. Пан доктор такого баловства не простит. Нет!
Он схватил Генека одной рукой, второй Юлика и вывел их из толпы, все еще окружающей майора и его ученого пуделя. Мальчики беспрекословно подчинились старому слуге.
Они повернули к Веняве и скоро очутились у ворот своего одноэтажного дома, скрытого за густой зеленью деревьев и цветов. На воротах блестела табличка с надписью:
Перед каменным, крытым черепицей домом, красовалась цветочная клумба. У входа лежала большая овчарка, лениво отгонявшая мух. Войдя в комнату, слуга выпустил руки мальчиков и сказал:
— Все таки, если пан доктор прикажет влепить вам по пять розог, то и влеплю. Заслужили! Разве мама вам разрешала бегать от меня?
Внизу, в прихожей, сидело несколько пациентов, ожидавших своей очереди. Вход в докторский кабинет и в приемную для „чистой" публики находился по правую сторону, где виднелась дверь окрашенная в коричневый цвет. С левой стороны, был вход в жилые комнаты. Юлик и Генек, обыкновенно врывались в комнаты с криком и шумом и, здороваясь со своей милой мамочкой, весело рассказывали о своих приключениях на улице и в школе, сообщали, что задано на завтра. Сегодня же они и не думали хвастаться встречей с городским глашатаем и майором с Кастором. Мать же сразу заметила на лице Генека следы ногтей.
— А это что?… — спросила она с тревогой. Юлик сквозь зубы заявил:
— Какой-то негодяй дразнил нас: «капуста, клистир»…
— Вероятно вы обидели его чем-то! — уверенно сказала мать.
— Мы его совсем не знаем… — опустил глаза Юлик и замолчал.
— Как это так? Ни с того, ни с сего, без единого слова — и три царапины на щеке… — мать пыталась дознаться причины и восстановить картину события.
— Сейчас же скажите, как это случилось! — потребовала она.
— Как это случилось?… — повторил черноволосый с бледным лицом Генек. — Майор с Кастором вышел на прогулку. Около него собралось множество детей. Весь Люблин любит смотреть на проказы его собачки.
— Говори сразу, кто тебя так поцарапал!
— Майор приказал наказать одного мальчика, который свистел на пальцах и кричал: «капуста», «бараний хвост». На него набросилась вся компания, даже Кастор оторвал ему кусок рукава. Ну, и мы тоже надавали ему тумаков. Но он бросился только на нас. Он хотел ударить меня по лицу, да промахнулся. Зато я несколько раз съездил ему по физиономии, а он меня поцарапал. Юлик порядочно надавал ему по загривку, а я его бил в грудь, по ногам и рукам…
— Разве так можно?… — спросила мать.
— А что было делать, если он дразнил меня «капуста»?!
Услышав эпитет, напоминающий прежние семейные дела, мать поджала губы.
— Он тебя дразнил? Откуда ты знаешь, что именно тебя?
— Майор назвал его ослом и кочаном… — с тревогой и неуверенно сказал Юлик. — И приказал его побить за то, что мешал Кастору показывать штучки…
— Что же теперь будет, когда отец увидит? — забеспокоилась мать. — Иди-ка ко мне, Генрик, я промою твои царапины одеколоном. И оба — марш умываться! Зачем ты полез в толпу? Ведь вы должны были из школы сейчас же возвращаться домой.
— Мамочка, мы как раз и шли домой. Это же было по дороге, — уверял Генек.
— Не дай бог, отец увидит твои царапины. Разве тебе не будет стыдно, когда накажут розгами?
Но отец ничего не заметил, — он спешно уехал в какое-то имение принимать роды, а мама своих сыночков не выдала. Она села за рояль и показала им как следует играть легато и стаккато.
Генек с поцарапанной щекой упорно смотрел на клавиатуру.
— Что это ты так смотришь на клавиши?
— Хотел бы я эти легато и стаккато сыграть на скрипке!… — сказал мальчик, тихо вздохнув.
Отель «Польский» стоял на улице Длугой, недалеко от Беляньской и Арсенала. Здесь было совершенно иначе, нежели в Люблине. Улица была заполнена тяжелыми телегами; иногда проезжали легкие брички с ливрейными лакеями на запятках; на тротуарах толпы пешеходов спешили в разные стороны. Одни шли в сторону Медовой, к костелу Капуцинов, другие наоборот — на Пшеязд. Почти напротив гостиницы стоял дворец «Под четырьмя ветрами» и дом «На трубах». Шарманщики с утра до вечера выводили на своих шарманках хриплые мелодии. Ремесленники-словаки, нагруженные своим нехитрим инструментом, проволокой и жестью, выкрикивали: «кому горшки оплетать», «кому горшки»…; по дворам ходили бродячие акробаты, старьевщики-евреи кричали: «торгую, торгую»…
Только смотреть и слушать. Тишины здесь не найдешь. Все в постоянном движении. У доктора Тадеуша Венявского в Варшаве много друзей; в большинстве случаев это солдаты 1831 года. Приятно встретиться со старыми однокашниками и дружески поболтать с ними. Каждый из ветеранов — политик, что надо. У каждого под зеленым сюртуком бьется горячее сердце мечтателя.
Штабслекарь четвертого пехотного полка сидит в ресторанчике при гостинице за стаканчиком пунша и слушает доверительные признания и воспоминания однополчан. Распрашивает:
— Скажи, дружище, где теперь майор Пелунович? Что поделывает Венглиньский? Ах, что за прекрасный человек был капитан Домагальский. А где теперь полковник Оборский? Столько хороших друзей!…
У доктора Венявского чувствуется военная жилка; слова звучат отрывисто, будто приказания. На момент он задумывается и мягче, почти со слезами на глазах, добавляет:
— Или вот эти веселые ребята, помните их?… Капитан Воловский, поручики Смоденьский, Седлецкий, Киселевский… Кое-кто с Запада шепнул им, что генерал Гелгуд все еще думает о нашем полку…
— А по какому делу вы, доктор, приехали в нашу Варшаву? — интересуется собеседник.
— Взгляните-ка на этого мальчугана. Сынок мой Генрик. Привез его показать скрипачу Панофке. Пусть посоветует, как с ним дальше быть.
— Вы хотите сделать сына музыкантом?
— Моя жена утверждает, что он… феномен… — снижает голос доктор, чтобы не услышал Генек.
— Ну, что ж! Как говорится, дай боже… Выпьем-ка полбутылочки бургундского, или нет, лучше каштелянского медку. Такое дело следует вспрыснуть.
Штабслекарь хлопком ладоней призывает слугу:
— Бутылку каштелянского!
Мальчик сидит рядом с отцом и, хотя в зале много интересного, ему хочется выйти на улицу. Правда, ресторан его мало занимает. Оленьи рога и головы диких кабанов, развешанные на стенах, его не интересуют. На слуг, бегом разносящих ароматные сковороды с жареными рыжиками, смотреть не хочется.
— Как же вы поживаете здесь, в Варшаве? — спрашивает доктор.
— А так: ходим в театр, играем в кегли да биллиард, ну и… сидим, как улитки в раковине; дома хлопот довольно, то болезнь, то какое-нибудь судебное дело. Если бы не эти завтраки, да великолепные колдуны *, то совсем бы заскучали…
— Ha гурмана-то ты не очень похож?!
— Потому, что я худой и длинный как столб? — спрашивает с грустью собеседник.
___________________________
* Национальное блюдо — пельмени.
— У нас в Люблине гурманы такие толстые, что вынуждены возить брюхо на тачке, а на шее у них складки в несколько этажей. Я им прописываю разные травы — ничего не помогает. Таким даже Карлсбад не поможет.
— Это что, наверное, какие нибудь графы?
— Ничего подобного. У меня есть пациент из таких толстяков. Он очень забавно выглядит рядом со своей женой, она тоже, туша — тушей. Они не очень еще старые, однако заплыли жиром…
На блестящем подносе, покрытом белой салфеткой, подали мед. Два бокала из чешского стекла с красными ободками мигом наполнились золотистой жидкостью.
— За будущую славу мальчугана! — приятель доктора поднял свой бокал. Доктор последовал его примеру.
Генек, услышав это, быстро использовал момент:
— Раз вы пьете за мою будущую славу, то и я должен выпить…
Высокий худой собеседник залился смехом:
— Конечно! Папа тебе нальет рюмочку этого польского нектара. Вижу, что ты, сынок, не пропадешь. Умеешь попасть в точку.
Доктор пригубил бокал и передал сыну.
— Что ж, выпей. Ведь это действительно за твой будущий успех… Не осрами меня у Панофки.
— Уж если маэстро Горнзель меня хвалил, то и он похвалит… — с оживлением ответил Генек и хлебнул из отцовского бокала.
— Молодец парень! Выйдет из него человек… Понравилось?
— Очень… — сказал Генек.
— Потому, что это вино из польского меда. В нем чувствуется вкус и запах наших цветов, наших садов.
