Читаем Рандеву онлайн бесплатно

Я опираюсь руками на унитаз. Желудок судорожно сокращается, и причиняемая этим боль неописуема. Облегчения нет. Только еще больше боли, заставляющей забыть и собственно о тошноте, и о недомогании вообще.

Болит все, будто тело — это единая биологическая система предупреждения, которая пошла вразнос. Как будто я умираю.

Отталкиваюсь от унитаза и сажусь на койку. Тупо смотрю на стену, вижу казенную, окрашенную зеленой краской штукатурку, испещренную трещинами и неясными надписями. Выдолбленные вопли, последние сообщения, химеры, безмолвные свидетельства, оставшиеся от людей, бывших здесь до меня.

Нервы натянуты до предела. Я задыхаюсь. Делаю вдох, но воздуха не хватает. Приступ паники. В последние месяцы такое случалось частенько, но атаки не были столь сильными…

Только без истерики, Симона, без истерики.

Прижимаю руки ко рту и пытаюсь сосредоточиться, дышать как можно спокойнее. Нужно считать. Считаю до трех. Выдох. Вдох. Раз, два, три. Выдох. И еще раз.

Сильный стук в дверь. Он едва доходит до моего перенапряженного сознания. Глазок открывается.

— Мадам?

— Иду, — говорю я, как привыкла за последний год, когда пекарь, или почтальон, или кто там еще что-то приносили, а я не могла достаточно быстро подойти к двери. — Иду.

Тут же до меня доходит неуместность этого ответа. Присутствия духа хватает только на то, чтобы заправить за ухо влажную прядь волос. Руки дрожат.

Засов отодвигается, и в дверном проеме появляется полицейский. Лет двадцати пяти, темноволосый. Что-то жует. На его кожаном ремне висят кобура с пистолетом, наручники и рация.

Он в упор смотрит на меня, и в этом взгляде смешаны осуждение и любопытство.

Я встаю, содрогаясь от тошноты. Упираюсь рукой в стену, чтобы удержаться на ногах.

Полицейский входит в камеру. Кажется, что он парит, будто и не человек вовсе. Ненастоящий, как и моя роль в этом абсурдном спектакле. Дурной сон, очнуться от которого я не могу.

Не может быть. Со мной такое никогда бы не случилось. Это происходит не со мной.

Я поднимаю голову и по его глазам осознаю, что он видит не мать двоих детей, читавшую им вслух книжки, не владелицу престижной chambres d'hotes[1]. Он видит женщину со спутанными, слипшимися волосами, красными пятнами на лице, одетую в футболку, прилипшую к телу. Он чувствует, что я в панике.

Стыдно так, что хочется уползти прочь. Я пренебрегла своей жизнью, проносится мысль в голове. Совсем. Она окончена. Мне тридцать четыре года, у меня было все, и я всем этим пренебрегла. Своей жизнью, жизнью Эрика, жизнью своих детей. А ради чего?

Или, точнее: ради кого?

Для меня есть что-то притягательное в старых зданиях. Осыпавшаяся штукатурка, провалившиеся крыши, деревянные и каменные скелеты без окон и дверей. Они кажутся мне трогательными. Неприкрытые и беззащитные, без каких бы то ни было претензий.

Обхожу дом кругом, и меня обтекает его атмосфера. Хочется лечь на спину и раскинуть руки. Как ребенок, который на теплом летнем песке изображает бабочку. Вдохнуть. Вобрать здание в себя.

Я этого не делаю.

Почему мы никогда не делаем того, чего нам действительно хочется?

Слой штукатурки на стенах снаружи был того же цвета, что и покрывало из облаков, сонно и тяжело опиравшееся на вершины холмов. Цемент вспучился от сырости и плесени и весь потрескался.

В некоторых местах он осыпался, так что обнажились желтовато-красные валуны фундамента. Темные прямоугольники, проемы без стекол и наличников, отмечали места, где раньше были окна и двери. Стебли дикого плюща и пурпурного вьюнка свободно вились и внутри, и снаружи.

Я шла по каменным ступеням к дыре в фасаде, среди крапивы и сорняков, пустивших корни в расщелинах. Местами вся эта растительность доходила мне до плеча. Кроссовки промокли.

В старом доме было холоднее, чем на улице. Первое, что я уловила, это запах сырого камня и гниющего дерева. На полу лежали деревянные доски. Стены покрыты облезающей оливково-зеленой краской и бурыми заплесневелыми обоями, которые кое-где отстали.

В просторном холле было темно. Широкая деревянная лестница вела на второй этаж. Конечно, когда-то этот дом был великолепен. Наверное, раньше наверху висела люстра, от которой исходил мягкий мерцающий свет. Я без труда представила себе, как приглушенно разговаривают люди, жившие тут давным-давно. Звучит фортепиано, звенят бокалы.

Я вздрогнула и плотнее завернулась в плащ, удерживая воротник рукой, а потом посмотрела наверх. Двумя этажами выше виднелась черепичная крыша. Через дыры скатывались капли дождя. Они падали к моим ногам.

Я вспоминала этот дом другим.

Может быть, я приукрасила его в своих мыслях с тех пор, как в мае, почти четыре месяца назад, мы в первый — и последний — раз увидели этот дом и сгоряча купили его у английского маклера.

ТРЕБУЮЩИЙ РЕМОНТА ВОСХИТИТЕЛЬНЫЙ СТИЛЬНЫЙ АНСАМБЛЬ НА ВЕРШИНЕ ХОЛМА, ПОСТРОЕННЫЙ В XVIII ВЕКЕ. ОБЩАЯ ЖИЛАЯ ПЛОЩАДЬ — 500 КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ. ОСНОВНОЙ ЖИЛОЙ ДОМ (ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО 300 КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ) С ОРИГИНАЛЬНЫМИ ЭЛЕМЕНТАМИ (КАМИН, ДУБОВЫЙ ПАРКЕТ), ВИННЫМ ПОГРЕБОМ И БАШНЯМИ. СОБСТВЕННЫЙ ИСТОЧНИК, КОЛОДЕЦ И РАЗЛИЧНЫЕ ПРИСТРОЙКИ, ВКЛЮЧАЯ ГОЛУБЯТНЮ, АМБАР И ТРЕБУЮЩИЙ РЕМОНТА КАМЕННЫЙ ДОМИК ПЛОЩАДЬЮ 60 КВАДРАТНЫХ МЕТРОВ. ПО МЕНЬШЕЙ МЕРЕ 8 ГЕКТАРОВ СОБСТВЕННОЙ ЗЕМЛИ, ИЗ КОТОРЫХ 3,5 ГЕКТАРА ПОД ЛЕСОМ. МАЛЕНЬКИЙ ПРУД. ПАНОРАМНЫЙ ВИД С ХОЛМОВ. ИЗОЛИРОВАННОЕ МЕСТО (БЛИЖАЙШИЕ СОСЕДИ В 1 КИЛОМЕТРЕ), ПОЛНОСТЬЮ ПРИВАТНОЕ, ВСЕГО В 20 МИНУТАХ ЕЗДЫ ОТ ВСЕХ ЦЕНТРОВ ОБЕСПЕЧЕНИЯ И УЮТНОГО ГОРОДКА. АНСАМБЛЬ ПРЕДОСТАВЛЯЕТ МАССУ ВОЗМОЖНОСТЕЙ! ОЧЕНЬ ПОДХОДИТ ДЛЯ ИЩУЩИХ ПОКОЯ ИЛИ ДЛЯ УСТРОЙСТВА CHAMBRES D’HOTES ЛИБО ГОСТИНИЦЫ.

В мае деревья и поля были еще в цвету. Белые бутоны, лиловая одичавшая сирень и поля, заросшие желтым рапсом. На чистом голубом небе — солнце. Ни облачка. До самого горизонта виднелось море холмов, окрашенных всевозможными оттенками бледно-лилового и голубого. Ласточки, кружась, ныряли в дом и снова взмывали вверх в поисках пищи или места для устройства гнезда. В высокой траве стрекотали кузнечики. Легкий ветерок разносил запах цветов, сладкий и удушливый. В озере, лежащем ниже, в долине поблизости от леса, не смолкало кваканье лягушек.

Эрик откупорил тогда бутылку бордо, и мы выпили его до последней капли посреди заросшего двора.

Мы вели себя, как обычно ведут люди в подобных ситуациях. Мы опьянели от счастья, и этот хмель кружил нам голову. Это был рай, место, где сказка становится явью. И это было место, где начнется наша новая жизнь.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, — услышала я рядом голос Эрика. Он провел рукой по стене и потер зеленовато-бурую субстанцию, которая приклеилась к кончикам пальцев. — Все будет хорошо, вот увидишь. Это просто фантастика, Симона. В самом деле, восхитительно.

Я не знала, что бы следовало сказать в этом случае. В голове вертелось много мыслей.

Мы молча прошли через холл. Наши шаги на дубовых досках заглушали раскаты грома где-то вдалеке. Эрик вошел в левое крыло. Я постояла, пока он не скрылся из виду.

Прямо под балюстрадой, справа от лестницы, располагалась кухня, отделанная желтой плиткой. Там стояла старая белая мебель и была газовая колонка. Трубы, добела окисленные сыростью, змеились по бурым, заплесневевшим стенам. На полу — лужи. Я присела на корточки и прикоснулась к плитке пальцами. Холодно и скользко.

Одну мысль из тех многих, которые меня обуревали, я попыталась прогнать прочь, но не получилось. Я увидела рядом свою мать. Ее неуловимый взгляд остановился на заплесневевших стенах, потом на дырах в крыше, на этих жутких трубах. Мать, в туфлях на высоких каблуках, боязливо обошла лужи, придерживая рукой юбку, — она опасалась, что дорогая ткань запачкается о бесчисленные источники грязи в этом доме. Она ничего не говорила, моя мать. Совсем ничего. Она никогда ничего не говорила, если была в чем-то со мной не согласна, а это случалось частенько. Я вслушивалась в ее молчание и училась различать разные оттенки этого безмолвия.

Я видела, как мать стоит возле меня и прикидывает все недостатки дома. Итог читается на ее лице.

Она любила комфорт, моя мать. Комфорт, которого ей пришлось лишиться и которого она так хотела для своей единственной дочери. Она натягивала на меня платья, в которых мне было неудобно, и тащила за собой в теннисные клубы или к хоккейным площадкам, где предполагалось присутствие важных персон с сыновьями моего возраста. Безмолвные оплеухи, молчаливое неодобрение, все более частое и длительное по мере того, как я становилась подростком.

Долгие тихие дни моих юных лет до самой свадьбы с Эриком, который был не принцем и даже не врачом и не торговцем недвижимостью, а просто студентом, изучал экономику и управление, снимал комнату. Он имел всего лишь старый велосипед, сережку в ухе и переэкзаменовки. Только за год до того, как мы поженились, мать поняла, что я делаю именно то, чего она для меня хотела. Как раз вовремя. Перед самой своей смертью.

Мои пальцы все еще оставались на плитке пола.

— Тебе бы это страшно не понравилось, мама, — прошептала я. — Ты бы этого не поняла.

А сама-то я понимала?

Эрик шел на кухню. Услышав его шаги в холле, я быстро встала и сунула мокрые руки в карманы плаща.

Обернулась к нему.

— Я все думаю, — сказал мой муж. — Не попросить ли Эллен оставить детей у себя еще на несколько дней?

Эллен — старшая сестра Эрика. Наши дети гостили эту неделю у нее и ее мужа Бена, так что у нас были развязаны руки для самых неотложных дел.

— Этот дом и за несколько месяцев не станет жилым, — услышала я свой собственный голос. — Оставлять их там еще дольше без толку. Да и учебный год начинается через полторы недели… Знаешь, я думаю, им тут понравится. Длинные коридоры, все эти комнаты, таинственный погреб, комнатка в башне и пруд с лягушками… Для них это будет замок, приключение. Они смогут каждый день совершать какие-то открытия.

— Тогда мы все-таки должны первым делом позаботиться о караване[2]. Мне не попалось тут ни одной сухой комнаты. Крышу придется перекрывать заново.

— Мы можем пожить в гостинице.

— Симона, сделай мне приятное. Согласись. Это точно не продлится больше полгода. Я куплю такой большой, что ты и не заметишь, что это только караван.

Шесть метров в длину, два с половиной в ширину. Кремовый, а по бокам — зеленые полоски, которые, плавно изгибаясь за последним окошком, поднимаются кверху. Внутри — гостиная (изогнутый диванчик со столиком) и малюсенький, как для гномов, душ с линолеумом под мрамор на полу и на стенах. Биотуалет со сломанным замком, мусорный бачок, газовая плитка на две конфорки. Плюс четыре спальных места. А в довершение всего — спутниковая антенна рядом на столбе.

Мамалу[3].

Он стоял, насмешливо уставившись на меня своими дымчатыми пластиковыми окнами. Уродливый сверху донизу. Он смеялся надо мной, со всеми своими тоненькими краниками и узенькими кроватками. Трясясь от радости, он возвышался над раздавленными сорняками позади дома.

Это временно, подсказывал мне рассудок, а главное — я не хотела создавать сложности. И как назло, именно сейчас солнце скрылось, а бесконечный дождь явно намеревался объяснить мне, что дорожка, на которую мы ступили, не самая короткая в этих краях и что нам очень понадобятся любые положительные стимулы, как бы малы они ни были, чтобы пройти по ней всем вместе.

Эрик размотал длинный электрический шнур и подключил его к нашему временному жилищу. Ток, наконец-то. Ответвление от центральной линии электропередач вело к тому углу нашего дома, который был ближе всего к дороге, и исчезало в загадочном с виду сером прямоугольном пластмассовом шкафу. Когда я поворачивала выключатели в вестибюле или на кухне, включался свет. Наш дом был застрахован, и у нас имелась постоянная телефонная связь. Перед домом на улице, в конце четырехсотметровой въездной дорожки, стоял почтовый ящик с нашей фамилией. И все это устроили мы сами.

— Дождь идет, — сказал Эрик и удивленно посмотрел вверх, подняв лицо к небу, как будто это только что до него дошло.

— Да, идет. Опять. Или все еще.

Муж взглянул на часы.

— Кстати, во сколько они должны приехать?

— Между пятью и шестью. Так сказала Эллен.

— А когда выехали?

— Около восьми.

— Тогда смело прибавь еще два часа.

Бену было шестьдесят, на пятнадцать лет больше, чем моей золовке Эллен. Всю жизнь он работал со всякими машинами. У Бена была интересная особенность — одна из многих, характеризующих его. Ему не надо было смотреть на приборы, чтобы убедиться, что машина работает в оптимальном режиме. Он мог определить это на слух. Оптимальная скорость «тойоты» Бена и Эллен составляла девяносто километров в час. Поэтому Бен ездил со скоростью девяносто километров в час. Всегда.

— Тогда мы можем смотаться поесть в деревню, — услышала я голос Эрика. — Заодно поищем рабочих. Я не собираюсь делать тут все в одиночку. Работы очень много. Балки, на которых держится крыша, по-моему, тоже прогнили.

Я выпрямилась.

— А не лучше ли будет выписать бригаду рабочих из Голландии? Может быть, тех двоих братьев из Польши, которые в прошлом году сделали мансардное окно Хенку и Марге? Они остались довольны. Может быть, эти парни…

Эрик отрицательно покачал головой.

— Никаких поляков. Здесь это делается иначе. Другие масштабы, другие материалы. Местные мастера знают, что здесь продается и что им нужно. У них и дело пойдет быстрее. Кроме того, если мы позовем французов, это сыграет нам на руку. Они будут расположены к нам. Если нанять иностранцев, чтобы они работали здесь, французы будут недовольны. Я собираюсь здесь строить не только дом, но и отношения.

— Эрик, но здание даже не видно с дороги. Сюда никто не придет! — в моем голосе были слышны нотки отчаяния. — Через три месяца наступит зима. Я и думать не хочу, что мы останемся зимовать в караване.

— И тем не менее так случится, потому что, работай тут даже десять человек день и ночь, все равно ничего не будет готово раньше февраля. Я не ожидал, что дом окажется в таком плохом состоянии. Крыша, стропила, балки, полы, все электричество, водопровод… Дом такой старый, да еще и пустовал тридцать лет. Его не привести в порядок за несколько месяцев. Расслабься, дорогая. Посмотрим, как пойдут дела.