Читаем Человек на балконе онлайн бесплатно

Я вижу древние города на поверхности воды. В минуты самого тяжелого отчаяния они плывут. Она написала о том, что любит, что я ей дорог и вообще ей тяжело уезжать. Пустые слова уставшей от жизни и кобелей сучки, такие же пустые, как сожаления о ненаписанных когда-то книгах и альбомах, что роятся в моей голове. Мир пуст. Нас окружает холодная бездна, и мы часто забываем об этом, согревая себя искусственным электрическим светом и словами о любви. Мы утешаем себя мыслями о загробной жизни, всесилье прогресса, горячим чаем и сигаретками, но где-то в глубине души мы знаем — там ничего нет, и нет ничего вокруг. Горящий Карфаген сдвинулся с места.

…

Так по обыкновению думаю я, выходя на балкон своей квартиры в зеленом ворсистом халате, полосатых трусах и тапочках. Если в полуденный час вы будете спускаться вниз по улице Байсеитовой от Новой площади, вы обязательно пройдете через разноцветный осенний скверик, эдакий лиственный коридор, пахнущий глумливой молодостью. Двигаясь дальше на северо-запад и пересекши улицу Абая, посмотрите направо и обратите внимание на балкон четвертого этажа старого благородного дома. Там буду стоять я, надменный и самодовольный, в халате или в трусах, плюющий на вас или стряхивающий пепел со своей сигареты.

Позвольте представиться: меня зовут Ержан Рашев, мне 26 лет, и я алматинский лузер. Живу я в «городе яблок» совсем недавно, что-то около шести месяцев, три из которых я совершеннейшим образом не могу вспомнить. Вернувшись из десятилетнего пребывания за границей, где я довольно долго предавался самым низменным увлечениям жизни, я нахожу себя здесь, в южной столице, пялящимся на собственное отражение в треснутом оконном стекле под песню Fake Plastic Trees группы Radiohead. Как писал Джордж Байрон в эпитафии самому себе: «Природа, юность и всесильный Бог хотели, чтобы я светильник тут разжег…».

К своему двадцать седьмому дню рождения я подбираюсь в хорошей форме. Выгляжу хорошо — за это следует сказать спасибо собственным предкам, хотя, если признаться честно, гены у них не самые положительные. В моей родословной есть и несколько ярчайших примеров маниакально-депрессивного синдрома, и очень много случаев самых запущенных ступеней алкоголизма. Я также запрограммирован на худые кости, близорукость, варикозные вены, ожирение, неуклюжесть и слабый характер. Это я к тому, что каждый мой день есть борьба с собственными слабостями и утверждение самого себя как личности — как бы не свихнуться, не запиться, не запустить свое тело, как бы стать тверже.

Что еще? Каждый божий день я хожу на работу. В офисе одной весьма крупной французской компании я протираю свои штаны с девяти утра до шести вечера. Мое иностранное образование и вымученный опыт работы в известном швейцарском банке очень впечатляют моих французских и казахских коллег, хотя я там ничего не делаю. Может быть, пару бумажек переберу за целый день — вот, пожалуй, и все. В остальное время я с удовольствием пью крепкие алкогольные напитки в своей квартире и курю сигареты на балконе. Обыкновенно в пьяном состоянии я похож на раненую дворовую собаку — сижу или лежу вальяжный, страшный, весь покоцанный, рожа пропитая, волос на голове более, чем дохуя, сигарета в руке, манеры наглые, речь хриплая, высокомерие бьет через край, честолюбивый как свинья. Лично я бы с таким не стал дружить, я такого бы не взял на работу, и гулять с таким не стал бы и не доверил бы ничего.

А все потому, что принадлежу я к странной разновидности людей, которых в своей стране свой же народ принимает за иностранца. Я — возвращенец. Это особая порода мазохистов, которым удалось сбежать из родного аула, перебраться через океан, получить западное образование и заработать настоящий английский акцент — чтобы в итоге покинуть свободу и демократию и вернуться обратно в Казахстан. Возвращенцы бывают различных мастей, но все они немного странные и запутавшиеся по жизни. Это может быть невротичный «болашаковец», получивший степень магистра в университете Южной Каролины. Или банкир, поработавший в Лондоне и приехавший снимать сливки с казахского рынка. Или дочка заворовавшихся родителей, которую послали в престижный европейский интернат в надежде туда перебраться, но которая вернулась в ложных патриотических чувствах. Возвращенцы понимают все нюансы жизни в Казахстане и что значит быть казахом, и в то же время прекрасно осознают катастрофичность происходящего здесь безумия. Я одинаково ненавижу развалившийся асфальт на тротуарах своей родины и скуку пригородной жизни Лондона и Женевы. Что я здесь делаю? Что бы я делал там?

Глубоко внутри такие люди, как я — трагические персонажи масштаба Фолкнера и Достоевского. Помню, когда я учился в американском колледже, один одетый в твидовый пиджак профессор литературы пытался убедить меня в том, что Достоевского не стоит воспринимать всерьез, потому что все его истории «мелодраматичны» и «неправдоподобны». Я тогда постеснялся сказать ему, что пожив в России и Казахстане, ты понимаешь, что Достоевский был настоящим реалистом, если не журналистом. Наши жизни абсолютно так же мелодраматичны и неправдопобны, как в его книгах. Зря я тогда ему этого не сказал. Теперь вот жалею об этом.

Короче, не мудрено, что я автоматически вызываю лютую ненависть многих окружающих меня людей. Они глядят на меня и пальчиками трясут — мол, вот этот долбоеб, смотрите на него и не будьте такими, как он. Да разве знают они обо всех моих невероятных наблюдениях и кошмарных опытах! Как по Нью-Йорку бродил в жгучем зимнем ветру одинокий, как в степных широтах Казахстана пропадал, как тонул в море Средиземном, как изнемогал и обессиливал. Не знают, нет. И хули звали меня тогда, если я не имею права на свою интонацию? Что, не нравятся вам мои нехорошие, неуютные поступки и речи? Жопа у вас от негодования трескается? Fuck you! Неистово! Лучше уж одиноким волком, чем с вами. И лучше под группу Radiohead, чем под ваши одобрительные возгласы, потому что в Radiohead больше правды про нашу жизнь, чем в «Казправде», «Хабаре» и во всей вместе взятой тухлой современной казахской музыке.

Но ведь есть еще и те, кому я нравлюсь! Их мало, но они есть! Были же девочки и леди, которые искренне и страстно меня любили, да и сейчас любят, в этом я уверен, ибо сужу по их откровенным письмам и сердечным словам, надрывам. Не могут же они любить за один только хуй. Я плохой, я нервный, я недобрый, я много думаю об ужасах космоса и мало думаю о реальности, я приготовил себе хреновое будущее, я кончу плохо и в жутких муках, но я горжусь и наслаждаюсь этим. И уверен, что я лучше их всех — и узких домашних поэтов, и жопастых рабочих и всяких там псевдобунтарей. В любом случае, хоть я и мечтатель, но, по крайней мере, не озябший молодой человек, собирающийся спрыгнуть с моста, в кулаках моих еще есть сила и сердце бьется, и голова пашет. И все это на фоне тревожного алматинского неба — и в этом есть своя красота.

Еще я люблю, сидя на балконе, наблюдать за жителями этого города. Они очень интересные, эти жители. Где-то на уровне подсознания я прозвал их «живущие в дымке». Дело в том, что пространство между ними плотно обволакивает завеса из выхлопных газов автомобилей и недосказанных эмоций. Жители города, в котором я обитаю, существуют в дымной атмосфере, они едят, курят и совокупляются именно в ней. Среди плотной завесы смога они пытаются взлететь как можно выше. У некоторых почему-то получается лучше, чем у других. Особенно хорошо это заметно, если в ясный праздничный понедельник вы заберетесь на вершину плотины среди покрытых свежим снегом гор и устремите свой взгляд вниз по течению речки, что совершает неведомый путь в самое сердце людского поселения. Этот город накрывает темное облако. И нам приходится в нем жить. Об этом и речь.

Когда я вернулся в Казахстан, я увидел свежим взглядом иностранца, что в «живущих в дымке» есть много от других народов. Безусловно, в них много русского. Это очевидно, учитывая историю последних ста лет. Язык, культура, телевидение, музыка и кино, водка на свадебных торжествах и советская архитектура городов. В их квартирах, однако, очень много турецкого. Неумеренное обилие мусульманских ковров, штор и тусклых абажуров безошибочно выдают в их жилищах турецкий колорит. В них также очень много китайского (и не только во внешнем облике) — достаточно посмотреть на их безобразные, грязные рынки и барахолки, как будто импортированные из Урумчи.

Ровно без двадцати девять на перекрестке Фурманова-Курмангазы люди-рабы стремятся на встречу с другими людьми-рабами, и гудят из всех своих клаксонов, и вскипают, и горячатся. Одинокий регулировщик указывает людям-рабам их путь, изредка теряя терпение. Сорок рабочих часов в неделю, обед с часу до двух, поздравления и цветы на день рождения. А в это время в небе уже зардела невероятных размеров гроза. И ей, грозе, нет совершенно никакого дела до того, кто из этих людей-рабов, сидящих в бархатных салонах, убийца.

О чем мечтают люди-рабы на перекрестках? Скорее всего, они мечтают пробиться в «элиту». И по понятным причинам. Лучше быть Богом, чем коровой. Когда я жил в Америке, то этого стремления быть в «элите» особо не замечал. Этот класс там существует, но его не видно. Если его не видно, значит, для большинства людей его нет. Дело закрыто. А тут…

Первая разделительная линия между массами и «элитой» в этом городе проходит через транспортные средства. Если ты ездишь на автобусе, то ты чмо и не заслуживаешь уважения. Начальным шагом из народа становится покупка автомобиля. Автомобиль в Казахстане — больше, чем просто автомобиль. Он обещает людям все на свете. Секс. Статус. Свободу. Покупая свою первую машину, казах будто выбирается из тюрьмы, где сидел все время до этого. Как только в твоих руках оказываются ключи от автомобиля, ты начинаешь видеть все звезды на небесах. Он превращает тебя в Джеймса Дина. Соединяет тебя с предками, для которых лошадь имела такое же сокровенное значение, какое имеют для нас машины сегодня.

Тем не менее, девушки за рулем, как правило, красивее средней девушки на улице, и они почти всегда ездят на дорогих иномарках, свободно разговаривая по телефону, в то время как мужчины на Daewoo Nexia, сгорбившись, смотрят вперед, опасаясь поймать хищный взгляд «жолполовца». Это особенно хорошо видно с моего балкона. Как мы прозябаем в нашей дымке. Высший слой общества людей-рабов вообще не водит. Их возят водители в немецких седанах, не обращая внимания на сигналы светофора или ограничения скорости. Я был в таких автомобилях. Однажды мы летели на скорости 120 км в час в центре города, нас остановили. Мой друг, представитель так называемой «золотой молодежи», и его водитель буквально рассмеялись в лицо полицейскому, когда тот попросил у них документы. К концу разговора полицейский обильно извинялся, называя остановленного по имени и отчеству.

Быть бедным в этом городе очень невесело. Это не только материально ужасно, это национальный грех, доказательство вашей врожденной лени и разврата. Но есть вещи, которые делают твою бедность более терпимой. Например, торговые центры, в которых можно купить стильное китайское барахло или съесть вредный для здоровья фаст-фуд по приемлемым ценам. Торговые центры — одна из немногих костей с небольшим количеством мяса, которую бросают полусреднему классу и классу ниже среднего. Товары, которые когда-то были недостижимы, сейчас продаются практически бесплатно благодаря рабскому труду стран третьего мира, нарушениям прав человека, гомогенизации населения и прочим ужасным грехам. Эти товары делают людей немного счастливее. У вас может не быть медицинской страховки, стабильной работы и перспектив на пенсию, но если у вас есть Zara, то вы еще общественно релевантны.

Еще я люблю гулять по историческому центру этого города в квадрате Тулебаева-Курмангазы-Абылай хана-Толе би и разглядывать мемориальные доски поэтов, писателей, ученых, профессоров, политических и общественных деятелей, шахматистов, театралов и всех остальных очкариков. И думать про себя: как так, имея в прошлом такое количество просвещенных, передовых, культурных людей, целая нация сейчас не имеет ни литературы, ни науки, ни политики? Почему? Что произошло с людьми? А потом вчитываешься в биографии людей на досках. Половину подвергли гонениям и изгнали из страны. Кого-то объявили врагами народа и репрессировали. Гениальных поэтов расстреляли, а ученых выгнали из научных учреждений. На протяжении ста лет самых талантливых ломали и топили в говне. А теперь они, живущие в дымке, спрашивают: почему мы не умеем лечить онкологию, строить автомобили и создавать информационные технологии? Да вот почему.

А ночью дымка потихоньку рассеивается, ночью и город выглядит совершенно иным, и люди ведут себя совершенно иначе, нежели днем. Шаги их становятся тигриными, взгляды осторожными, мысли роскошными. Мое маленькое путешествие обычно случается вдоль проспекта Достык, и я часто вглядываюсь в горящие окна проплывающих мимо дряхлых советских домов. И представляется мне, как люди-биороботы готовят там в больших чугунных котлах семейный ужин. Как они собираются вместе вокруг маленьких круглых столов и радуются, что не одни. Страшно ведь одним. Особенно, когда за окном темная дождливая ночь. Хотя, конечно же, не все биороботы подобны нарисованной в голове картинке. Некоторые из них отрезают своим близким головы купленным в прошлом году в хозяйственном магазине наточенным кухонным ножом.

Раз, два, три, четыре…

Серия быстрых отжиманий от пола на кулаках всегда спасала меня от жуткой алкогольной интоксикации. Вчера я пил с казахскими художниками абсент, этот огненный синий яд мракобесия, и сегодня весь день голова моя разрывалась на части.

Одиннадцать, двенадцать, тринадцать...

Привычка отжиматься повелась у меня со студенческих лет — в перерывах между долгими часами за книгами я падал на кулаки и выполнял свою тридцатку, дабы мышцы всегда оставались в тонусе и кровь активно приливала к извилинам. Да и для тела это хорошо. А хули, я — полноправный член общества, трудовая единица, рабочий класс, и должен быть всегда здоров, силен и красив. Пыхчу, стараюсь, к тому же, где-то в глубине души я все-таки фашист.

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять...