Читаем Права животных и порнография онлайн бесплатно

На краю света, куда почти не добралась цивилизация, стоит старинный сельский частный дом, в котором мать большого семейства, крутясь как белка в колесе между стиркой и готовкой, отцу давным-давно стала чужой, и он повадился трахать единственную дочь. Старший сын в конце концов замечает это и, движимый отчасти потребностью, отчасти желанием подчинить девчонку себе и взять ее под защиту, тоже начинает ее трахать. Между отцом и сыном завязывается что-то вроде тайной подковерной борьбы, и отец начинает трахать старшего сына в зад. Временно они на этом успокаиваются.

Постепенно дочь и старший сын становятся старше и теряют для отца былую привлекательность. Дочерей больше нет, и отец принимается трахать среднего сына, которому исполнилось одиннадцать. Так продолжается с год, и тут средний сын начинает трахать младшего, которому девять. Проходит еще год, и после такой годичной практики младший сын пытается трахнуть среднего, но обнаруживает, что ему не дают. Тогда он идет в хлев и принимается трахать в зад маленькую свинку.

Помимо того что мать не удовлетворяла половой голод отца, все это траханье тот затеял, возможно, потому, что нечто подобное в детстве случилось с ним; а может, потому, что, после того как десять лет назад он упал с трактора и пролежал без сознания полдня, он так и не пошел к доктору; не исключено также, что кто угодно запросто способен стать таким, как этот отец, если будет долго жить в изоляции, вращаясь в узком кругу. Может, тут оказалось намешано всего понемногу. А может, ничего похожего.

Так или иначе, в одно прекрасное утро за завтраком все это непрерывное траханье достигает кульминации. Средний сын к тому времени вышел из возраста, в котором он привлекал отца, и отец как раз накануне ночью отправился в комнату младшего сына, а того и нет. Наступает утро, отец спрашивает, в чем дело. Средний сын, который, как мы знаем, младшего сына потрахивает, нем как рыба. Однако старший сын, который сидит бок о бок с дочерью, отцу докладывает, что младший часто спит в хлеву со свиньей и ее новорожденными поросятами. Похоже, он думает, что поросята от него, и стремится их защищать.

Отец кивает. Молчаливая теща, древняя старуха, тоже кивает. Отец сидит, смотрит на пищу, разложенную по плохо вымытым треснутым тарелкам, которые служили в этом доме трем поколениям. Спустя секунду встает. Он, конечно, понимает, что младший сын не может быть отцом поросят, но безобразие столь велико, что рисковать нельзя. Он надевает в сенях сапоги, выходит вон, выдергивает топор из потемневшей от крови колоды для рубки курьих голов и идет в хлев.

Семья продолжает завтракать. Дочь просит мать передать омлет. Переходя из рук в руки, тарелка движется от одного конца стола к другому, и тут все замирают, слушают крики младшего сына, который умоляет: «Нет, папа, папочка, пожалуйста, не трогай их…» — после чего доносится тонкий визг свиноматки, а затем еще более тонкий писк поросят. Весь этот смешанный вопеж собирается воедино, и тут раздается звук, с которым топор, пройдя через что-то мягкое, впивается в древесину, потом его вытаскивают, и опять все повторяется снова и снова. Омлет продолжает движение к другому концу стола.

Старая дама отирает уголок рта, выпачканный в чем-то густом и темном.

— Что у тебя в коробке? — спрашивает стриптизерка.

— Голубь, — врет он. — Он раненый, я думал, может, смогу ему помочь.

На самом деле он нашел не голубя, а крысу. Заметил ее, когда она ползла по мостовой вдоль поребрика, и было это уже здесь, в квартале, где сплошь секс-шопы и стрип-бары. Ее задние лапы были чем-то раздавлены и волочились. Один глаз, похоже, лопнул, и шерсть вокруг него свалялась.

— Да ну, — сказал тогда Брайан. — Ничего ты тут не поделаешь.

Но он хотел все-таки попытаться. В мусорном баке на задворках нашел коробку.

Рассказывать танцовщице про крысу не хотелось. Голубь — это будет звучать лучше, чем крыса, решил он.

Та смотрит на коробку и говорит:

— И что голубь — ему сильно досталось?

— Да, думаю, довольно сильно.

— Может, тебе лучше убить его? — говорит танцовщица. — Наступи ему на голову. Это будет добрый поступок. Так поступают с ранеными лошадьми — их убивают. Люблю лошадей.

— Я из Монтаны, — запускает он пробный шар.

— А сюда — в отпуск, на Рождество?

— Ага, — говорит он. — Уболтал приятеля съездить. У него брат сюда перебрался.

— Господи, и что вас сюда потянуло, в этот город?

— Чего-то нам не хватало, видимо.

— Огребете здесь — по полной программе. Не сидится разве?

— Да нормально мне тут сидится.

— Монтана. Там у вас, не иначе, все лошади, лошади…

— Да. (При этом он учится в колледже, вырос в университетском городке и к лошади не прикасался никогда в жизни). — Сплошные лошади, повсюду, — говорит он.

Она не сводит глаз с коробки. Напротив, в точно такой же выгородке, сидит его приятель Брайан с другой танцовщицей. Перед ними стоит официантка в короткой обтягивающей юбке.

Он смотрит на танцовщицу.

— Ты вроде нервничаешь, — говорит она.

— Я не нарочно, — отвечает он.

Он знает, что нервничает. Нервничает, потому что уговорил Брайана поехать, а Брайан все спрашивал:

— Ну ты скажи, ну что мы там забыли? Теперь официантка стоит уже перед ними:

— Что вам принести? — Расстилает перед ними две красные салфетки.

— Мне? Ну, как бы и ничего, — мямлит он, вспомнив, что, познавший городские каверзы, брат Брайана говорил им о ценах на выпивку в стрип-клубах Сан-Франциско.

— Может быть, даме?

— Да, разрешите?

— Да, мэм.

После секундной паузы она говорит:

— Шампанское, пожалуйста. Официантка кивает. На сцене под музыку двигается бледная толстоватая девица. Эта девица его пугает. И та танцовщица, что сидит рядом, тоже пугает его, и официантка тоже. Он напуган с того момента, как они въехали в город, а может, и с тех пор, как выехали из Монтаны, хотя чем именно, не знает сам. Мельком бросает взгляд на танцовщицу, что сидит рядом, — ну что, обычная девчонка с упругим телом и сильно накрашенным лицом. Как раз и выглядит, как те танцовщицы, которых показывают по телевизору.

— Ты хороший парень, — говорит ему танцовщица. — Да нет, правда-правда. Сразу видно, что ты из провинции, что рос среди животных, деревьев и все такое.

— Так ведь, оно как бы и в самом деле так.

— Мне повезло, что я села к тебе. Я тут новенькая, и мне еще мало хороших людей попадалось. Знаешь, в чем состоит моя работа?

— Нет, мэм.

— Сесть к кому-нибудь за столик и заказать шампанское. Это такая хитрость. Потом, когда она вернется с бутылкой, запросит бешеные деньги. Как правило, это людей так ошарашивает, что они сразу раскошеливаются. Мы на них нажимаем, и они платят. Хочу, чтобы ты знал заранее, был готов. — Она откидывается на стуле и выпускает из цепких пальцев его локоть. Добавляет: — Думаю, с голубем, это ты правильно.

На самом деле коробка пуста. Он ее взял с собой на случай, если надумает вернуться и забрать крысу. Однако пока что он колеблется. Масса сомнений: она и ночь-то вряд ли переживет, не говоря уже про обратный путь. Вспоминает Эми и ту квартирку, что они снимают в Монтане. Перед самым его отъездом она сказала: «Я люблю тебя». А он в ответ ничего не сказал.

Подходит официантка с бутылкой и бокалом:

— Сорок долларов.

— У меня нет таких денег, — говорит он. У него дрожат руки, и на лице — он чувствует — выступает пот, — Принесите ей обычную порцию виски. Это все, что я могу себе позволить.

Официантка долго на него смотрит, видит, что он стоит на своем, и уходит.

— Вы уж извините, — говорит он танцовщице.

Она пожимает его локоть, но в глаза не смотрит.

Девушка, которая была с Брайаном, встает, идет к сцене. А тот запускает в волосы три пальца и склоняет голову набок.

— Все, мне пора, — говорит он. Выуживает из бумажника десять долларов и кладет на салфетку.

— Все, что останется, — ваше, — говорит он танцовщице.

Брайан с силой бьет ребром ладони о парковочный счетчик.

— Пятьдесят долларов, — говорит он.

— Н-да. — Он вглядывается в сточный желоб, хотя они в нескольких кварталах от того места, где он видел крысу. — Меня они тоже опустили, — врет он.

Они по-прежнему в районе секс-шопов: промельки наготы, пластик, резина, цепи. Вывески обещают двадцать четыре канала непрерывной порнографии. Около входов в стрип-бары стоят девицы, зазывают:

— Эй, сюда, сюда заходите.

— Тут одно блядство сплошное, — говорит Брайан. — Пойду в итальянский квартал, лучше в тамошнем баре буду Терри дожидаться. Здесь я уже сыт по горло.

— Ладно. А я тут еще побуду немножко.

— Да все равно ж ты ее не найдешь.

— Знаю. Просто хочу еще побродить.

— Что ты делаешь? Мы что — за этим сюда приехали? Болтаться тут и любоваться на все это говно?

— Все-таки что-то новое.

— Да дрянь это, господи. Ты что, хочешь, чтобы тебя выебли?

— Нет, — говорит он. — Хочу только посмотреть, что к чему.

— В жопу, — говорит Брайан, — я насмотрелся. Хватит. Слушай, а ты по Эми не соскучился?

— Н-ну да, соскучился. Тут Брайан говорит:

— Ты что, надумал от нее слинять?

— Нет.

— Я тебя насквозь вижу. Знаю, что у тебя на уме. Смотри, останешься в конце концов один, будешь по таким вот помоечным притонам скитаться в поисках дозы.

— Да ты чего на меня взъелся?

— Я не взъелся. Просто не пойму, на кой черт мы сюда приперлись. И не пойму, тебе-то чего надо?

— Я и сам не знаю.

— Тебе, как видно, надо огрести по полной и сверх того, — говорит Брайан, глядя в сторону. — Только тогда научишься ценить хорошее.

Сперва он делает вид, будто просто гуляет, потом принимается нагибаться, приседать, заглядывать под машины. Крысы нет. Осматривает тротуар из конца в конец. Навстречу полицейский — идет, глядя прямо перед собой.

Когда с полицейским разминулись, он прочищает горло. Полицейский не оборачивается. Тогда он громко произносит:

— Вы не видели крысу? Полицейский молча неотрывно смотрит на него. Он чувствует, что полицейский каким-то образом знает, что он был в стрип-клубе. Чувствует, что полицейский о нем еще и что похуже думает: что он был не только в стрип-клубе, а и во множестве этих мелких лавочек вдоль всей улицы. Он уточняет:

— Ну, в смысле, здесь. На тротуаре.

Покачав головой, полицейский идет дальше. Через три шага останавливается, поворачивает назад:

— А зачем тебе крыса?

— Ни зачем.

Он идет прочь, останавливается у какого-то проезда. Там нет освещения, и, уже ступив в темноту, он вдруг замечает, что у стены сидит человек, вытянув ноги. Он отступает. За спиной у сидящего что-то копошится в газетах, он уверен, что это давешняя крыса. Сидящий говорит:

— Эй ты, ты что-нибудь принес мне? Денежку мне принес? Новый год сейчас или нет?

— Нет, еще два дня остается.

— Ну так Рождество, значит.

Он вынимает из бумажника доллар и подает человеку. Газеты неподвижны. Перешагивать через сидящего не решается и поворачивает обратно.

— С Новым годом, — говорит человек.

Начался дождь.

Он набрал номер телефона в Монтане:

— Эми?

— Привет. Ты уже на месте?

— В Сан-Франциско.

(В воздухе холодает, капли дождя падают чаще.)

— Ты словно далеко-далеко. Доехали хорошо?

— Ага.

— И что вы там делаете?

— Бродим по городу. А ты что делаешь?

— Ничего. Всю ночь мела метель. Читаю журналы, смотрю телевизор. Между прочим, от пластика, которым ты затянул окна, и впрямь тепло.

(Плеск от проезжающих машин временами глушит ее слова. Мимо проходят двое, говорят по-иностранному. Один смеется и похлопывает другого по заду. Задувает ветер.)

— Я соскучилась, — говорит она. — А хорошо было на Рождество.

— Ага, я тоже вспоминаю.

Он поднимает взгляд вверх, горизонт застят силуэты зданий на фоне серых туч. Он говорит:

— Чуть было не купил тебе ручную крысу. Она молчит. Потом говорит:

— Крыс я боюсь. Наверно, я тебе не говорила.

— Да мне вообще-то следовало знать. Почти все их боятся. А как насчет голубей?

— Слушай, я зажгла ту свечку, что ты подарил, — ну, ту, которая корицей и сосной пахнет, помнишь? Такое чудо. А горит медленно-медленно, я ее час назад зажгла, так она все еще почти как новая.

— Я рад, что она тебе нравится.

— Bay, как снег-то валит. Даже красиво. Он видит, как она сидит у самого окна в полутьме. Видит, как падает снег и как горит свеча. Видит даже себя рядом с ней. Эми стоит у окна. Он сидит в кресле. Они уже старые.

В комнате тепло, падает снег, и свеча наполняет комнату ароматом. Его пугает тепло. И она его пугает. И сам себя он пугает. Хочет понять отчего, что заставляет человека пугаться таких вещей — добра, тепла, — но не может. Она зовет его по имени.

— Да?

— Я в самом деле скучаю по тебе. На работе я целый день думала: как странно — приду домой, а тебя нет.

— Мы не надолго, скоро вернемся.

— Я знаю. Я люблю тебя, — говорит она. — Я это точно знаю, особенно теперь, когда ты далеко.

Может быть, он ее тоже любит. Как поймешь? И ему нечего на это сказать. Дождь бьет в лицо, ветер студит кожу.

— Все, мне пора, — говорит он. — Но я позвоню завтра.

Коробка туалетной бумаги, табурет и встроенный в стену экран. Он опустил два жетона и смотрит, как экран заполняется наготой. Нажимает на кнопку выбора каналов. Две девушки. Нажимает снова и снова. Два парня. Еще какая-то голая размазня, не поймешь что. Мелькает мысль об Эми, и он снова нажимает кнопку. Светловолосая девушка и парень, лица которого не видно.

Он расстегивает штаны. Возбуждает ли его происходящее на экране, он не очень уверен. Девушка некрасива. На крупных планах видно, что волоски вокруг дырки в ее заднице почему-то слиплись. Когда камера отъезжает, становится заметно, что ей навряд ли так уж хорошо, хотя она вовсю гримасничает, и в динамике слышно, как она старательно пыхтит. Член у него лишь слегка поднялся, и он поглаживает его, не слишком-то на что-либо надеясь.

Тут дверь отворяется, и входит китаец средних лет.

— Э! Э!

— Он пятится, пытаясь спрятать член в штаны, но китаец приближается быстро, выставив перед собой открытую ладонь.

— Жетоны, — говорит китаец с акцентом. — Ты хочешь еще жетоны?

— Нет. — Он подымает руки, словно пытаясь защититься от удара. Он гораздо крупнее китайца, но все равно пугается его.

Китаец кивает и смотрит на экран. Расстегивает штаны и вынимает свой член. Маленький и темный, он направлен наискось вверх. Китаец оглаживает его, и головка то высовывается, то скрывается под кожей, а дырка на кончике огромная и блестит.

— Ты хочешь? — спрашивает китаец.

— Нет.

Он на шаг отступает. Китаец к нему поворачивается и неотрывно смотрит в лицо. Свободной рукой китаец берет его за член.

— Постойте, — говорит он и снова отступает, но он уже прижат к стене.

Держа его за головку члена, китаец опускается на колени. Вставляет ее себе в рот.

— Нет, — вновь слабо возражает он.