Читаем В конце зимы онлайн бесплатно

Энвер Джолумбетов

Энвер Джолумбетов

В конце зимы

(повесть)

Первый февральский день выдался необычайно морозным и хмурым. К одиннадцати утра повалил снег. И стало тихо. Приглушенно, будто бы сдавленные холодом, носились на подступах к железнодорожному вокзалу отголоски людского говора, окрики, смех, сигналы автомобилей.

Полный, небольшого роста молодой мужчина в сером плаще спешил на остановку. Через плечо его висела дорожная сумка. Придерживая ее за ремень, он щурился от налетающих на глаза снежинок и беспокойно оглядывался на площадь. Троллейбус уже нагонял его, когда над его крышей что-то захлопало, рассыпалось искрами, и, оторвавшись от проводов, взлетели в воздух, тяжело раскачиваясь, две тонкие, длинные электрические штанги, и машина остановилась. Из открывшейся передней двери хлынули наружу пассажиры. Заметалась по скользкому, накатанному насту, натягивая веревки штанг, долговязая девица-водитель с быстрыми и злыми от досады глазами.

— Ну куда вы лезете?! — кричала она. — Куда?.. Не можете потерпеть?..

Мужчина в плаще был уже тут.

Через минуту троллейбус тронулся.

В бухгалтерии строительно-монтажного управления «Средазэнерго», куда он так торопился, стояла напряженная деловая атмосфера. Кто-то писал, кто-то переговаривался, кто-то шелестел страницами документаций. Особняком, у дальнего окна, сидела за массивным столом старший бухгалтер, худощавая, прямая, в наброшенной на плечи вязаной кофточке. Она подняла на вошедшего глаза, искаженные толстыми, выпуклыми линзами очков в роговой оправе, и, очень уж обыденно, опять углубляясь в бумаги, проговорила:

— А, это вы, Важенин… А где остальные?

— Пока я один, Людмила Васильевна, — ответил Важенин и направился к ней, здороваясь на ходу со всеми, кто находился в комнате. — Там уже нечего делать. Правда, осталось еще кое-что с приемной комиссией увязать, но с этим и без меня обойдутся.

— Ой ли! — продолжая что-то писать, откликнулась Людмила Васильевна. — Самовольно оставить рабочее место — это, знаете ли… Думаю, не похвалят. — Она отложила ручку и закинула голову. — Неприятности будут, Важенин.

«Знала бы она мои неприятности!» — раздраженно подумал Важенин и суетливо, занятый мыслью: побыстрее бы разделаться с делами в управлении и уехать домой, принялся выкладывать перед ней, на свободный угол стола, проездные билеты и квитанции за проживание в гостиницах.

В то время как Важенин отсутствовал в командировке, дома у него что-то случилось: так как сколько ни писал, ни слал телеграмм, ни заказывал переговоров, ответом было молчание. И дурные предчувствия, и дурное расположение духа уже не покидали его. Он нервничал. Он был согласен даже на то, чтобы его супруга изменила ему, ушла от него, но лишь бы она и его дочь были бы живы. Живы!.. И страстно желал увидеть их. И вместе с тем ужасно боялся, что, приехав домой, увидит не их, а нечто непоправимое.

— Ну, что же вы встали? — донесся до него голос Людмилы Васильевны. — Берите где-нибудь стул и пишите авансовый отчет…

Покончив с делами в управлении, Важенин выбежал на улицу и тут же, у парадного подъезда, остановил удачно подвернувшееся такси.

Важенин работал электросварщиком, специализируясь на монтаже промышленно-энергетических объектов. И хотя не достиг чего-то особенного, добывая себе хлеб насущный своей ничем не примечательной профессией, но работу свою любил: и за деньги, и за разъезды, ассоциировавшиеся у него с романтикой. В дальние дали его манило всегда — сколько себя помнил. И не важно, что каждая его дорога, всякий раз обещающая что-то еще не изведанное и не испытанное, в конечном счете ничего нового не приносила. Всюду и везде было то же самое: новостройки, пыль, слякоть; зимой — трескучие морозы, пронизывающие ветра, летом — палящее солнце, но в преодолении всего этого, когда приходилось вкладывать в труд все свое самообладание и мужество, волю и мастерство, было что-то упоительно радостное и сильное. А высота?.. Что может быть лучше ее? Оседлать на головокружительной высоте, под самыми облаками, бетонную или стальную хребтину балки, тобой же и твоими товарищами сюда закинутой, закрыться от всего мира маской и, щедро поливая дождями ослепительных искр далекую внизу под ногами землю, сваривать стык за стыком, стык за стыком… и сознавать, что ты один на этой немыслимой высоте и равен птице в полете, вольной и гордой, и даже выше птицы, ибо ты — созидаешь!

Да. Важенин любил свою работу и не смог бы променять ее ни на какую другую. Не смог бы. А вот другие меняли, и главным образом, чтобы не мотаться по командировкам. И Важенина это всегда удивляло.

Но теперь, рассеянно посматривая из кабины такси на заснеженные, несущиеся мимо многоэтажные кварталы с нахохленными пешеходами на тротуарах, Важенин понял, что все, кто когда-то ушли из бригады, поуходили вовремя и правильно сделали, а он опоздал, задержался, и вот она — расплата: ушли от него самого, если похуже чего не случилось. И это «похуже», чему он склонен был придавать особый, безысходный смысл, пугало его гораздо больше, чем если бы от него просто ушли. «Дурак! — ругал он себя еще и за то, что завернул в управление. — Надо было сразу же ехать домой! Сразу! На кой черт тебе эта контора!» И его мелкие зеленовато-карие глазки, глубоко посаженные на широкоскулом лице, начинали с затаенной тревогой блуждать по сторонам, точно ища хотя бы какой-нибудь, хотя бы самой ничтожной поддержки извне. Вдруг, на фоне быстро вырастающего впереди фасада центрального универмага, у самых его дверей, сквозь оживленное мельтешение народа, он увидел цветы, — целые ряды цветов, — под заваленными снегом навесами, закутанные в целлофан, они ярко и разнообразно пестрели из всевозможных горшочков и ведер.

— Тормози! — чуть ли не вскрикнул он.

Однако по давней, застарелой привычке не приезжать из командировок с пустыми руками, в первую очередь забежал в магазин. Потолкавшись в отделе игрушек, купил для дочери куклу, большую, белокурую, с сиреневыми бантами и умеющую вякать, полагая, что лучшего подарка для девочки и не найти. Затем вышел и… встал у прилавков как вкопанный. Недоуменно уставился на коробку в руке, красочно разрисованную и перевязанную голубенькой газовой ленточкой, как он сам попросил. И сердце его тоскливо сжалось. Зачем он ее взял?..

Между тем, покуда он топтался перед одним из навесов, водитель его такси, видимо, и сам куда-то спешивший, сдал машину немного назад, поближе к клиенту, и просигналил.

— Сейчас, сейчас! — обернулся Важенин, торопливо расплачиваясь за букетик гвоздик, сунутых ему какой-то бабулей, и, вприпрыжку, увертываясь от столкновения со снующими у выхода из универмага прохожими, кинулся к дверце.

Большое, розовое, благодушное лицо таксиста засияло в улыбке.

— Счастливая, — протянул он, трогаясь и выглядывая дорогу за стоящей впереди малолитражкой.

— Кто? — не понял Важенин.

— Кто-кто! Мне почем знать! Жена, наверное, — раз цветы… А может, еще кто-нибудь, а? — И, недвусмысленно покосившись, озорно рассыпался смехом.

Ступая мягко и неслышно, настороженно, как вор, как охотник, подбирающийся к добыче, заходил он к себе домой. Будто бы от того, как он войдет, что-нибудь могло измениться. Задержавшись в проходе между кухней и жилой комнатой, открыв себе таким образом доступ для одновременного обозрения всей квартиры и никого не обнаружив, он постоял с минуту, как бы размышляя, что делать дальше, и проследовал в комнату. «Так и есть», — буркнул он, сваливая из рук на пыльную поверхность стола коробку с куклой, цветы и загрохотавшую по полировке связку ключей на брелоке. Затем, не раскрывая, запихал сумку в шифоньер. Снова встал у стола. Совершенно не ощутил, как это бывало прежде после продолжительного отсутствия, прелести и отрады родного очага…

Большие электронные часы в продолговатом футляре мерно и едва уловимо отсчитывали время. Налет нетронутой пыли лежал на всем: на мебели, на полу, на подоконнике. Когда-то в эту непритязательную однокомнатную квартирку, оставшуюся ему после матери, где каждая вещь еще сохраняла печать прикосновения ее рук, он привел новой хозяйкой свою Елену. То были трудные дни, какие-то, может, неправильные. С одной стороны — внезапная кончина родительницы, обряд похорон, траурная процессия, хотя и прошло уже достаточно месяцев, все еще явственно держались перед его внутренним взором и угнетали, сдавливали ему сердце, с другой — его окружали заботы жены, ее восторги, ее радости по поводу их уютного «гнездышка», далеко идущие планы. Жизнь постепенно налаживалась. Родилась дочка. Он уезжал в командировки, уже тосковал по своим, уже, кроме них, ему никого и ничего было не надо… А как он когда-то любил возвращаться! Летел сюда словно на крыльях! Знал, что его любят, ждут два самых дорогих ему человека… Теперь их нет.

Но удивительно, обнаружив лишь самую малость из гардероба жены и дочери, видимо, оставленную за ненадобностью, да кучу старых игрушек в кладовке, понемногу он успокоился: понял, что они живы и здравствуют, просто они куда-то ушли от него, а возможно, что и — к кому-то. Однако с облегчением пришла и досада, и обида на то, что ему предпочли кого-то другого. И становилось любопытно, кто же это такой, сманивший его жену, и чем же он может быть лучше его. Неужели же внешностью? — думал он, подсознательно уже предугадывая, что так оно и есть, сознавая, что сам-то он на красавчика как раз и не тянет. Но ведь это же не повод, чтобы семью разрушать! — не хотел он сдаваться. — Должно же быть что-то еще! И притом очень весомое!.. Быть может — деньги? Да нет, это глупо. Тому, что зарабатывает он, Важенин, позавидует и академик. Так что же тогда?.. Любовь?..

Через секунду он уже сумасшедше хохотал, удивляясь тому, что мог упустить из виду такую простую и извечную истину и размышлять, и, вероятно, с очень умным выражением на лице, о каких-то там денежных интересах, об академиках, о внешностях.

— Ох!.. Ох, и дурак! — стонал он, в изнеможении опускаясь на пол и тут же облегченно думая и о себе и о ней, что все это верно, что у такого бродяги, как он, и не может иначе сложиться семейная жизнь и что такие красивые женщины, как его Леночка, достойны иного, более лучшего, более красочного существования, с красивыми мужьями, автомобилями, театрами. — А я? Ну что — я? Что с меня взять? Ну неужели я не накопил бы ей на машину?! — с горечью бормотал он, сидя на полу и покачивая головой.

Потом живо, порывисто поднялся и подошел к трюмо. Внимательно, деталь за деталью обследовал себя с головы до ног и нашел, что и голова у него большая, несоразмерно телу, и скулы побиты рябью, и профиль — весь какой-то круглый, бабий. Да и весь он какой-то маленький, широкий, будто бы тумбочка. И так ему стало жалко себя, что он заплакал. Добрался до дивана и упал навзничь.

Плакать было приятно. На душе его становилось легко, грустно… И какая-то щемящая безмятежность охватывала его. Утирая лицо жестким, шершавым рукавом плаща, кусая губы и глядя в потолок, он силился вспомнить какую-нибудь самую злую, самую несправедливую обиду, нанесенную ему когда-либо Еленой, чтобы посильнее разбередить свою душевную рану, чтобы рассвирепеть, возненавидеть, проклясть, забыть!.. Но ничего не припомнилось. Были, разумеется, и перебранки, и ссоры, и размолвки, как и во всякой семье, но все это казалось теперь настолько далеким, мелким и незначительным. Всплыло лишь в памяти, как она сказала ему однажды: «Витенька, — да, именно так она и сказала, — Витенька, — ласково и печально, — перестал бы ты ездить по этим командировкам. Ведь мне не деньги твои нужны, мне нужен муж, и чтобы рядом, всегда — понимаешь?» А он вспылил, — то ли за обедом это происходило, то ли за ужином, — хрястнул ложкой об стол, вскочил, забегал по кухне, замахал руками, доказывая, что он и не мыслит себя без этой работы, без этих поездок, которые ей отчего-то так не по нраву, и что деньги здесь ни при чем, а если он ее не устраивает такой, какой есть, она вольна поискать себе другого мужа, который бы поцепче держался за ее подол. Глупец! Как он тогда высоко мнил о себе! Как был уверен в крепости ее любви! нерасторжимости семейных уз!.. А может, и не было за что его любить! И то, что они прожили вместе все эти годы — случайность?.. ошибка?..

Зазвонил телефон, взрывая тишину резким, оглушительным звоном.

— Она! — всполошился Важенин. — Это она!

— С приездом, Витюха! — жизнерадостно пробасило в трубке. — Это я, Сашка Проценко. Случайно увидел, как ты подкатил на тачке, и дай, думаю, звякну, — авось, повезет! Ну ты как? Может, сообразим?

«Иди ты к черту!» — чуть было не вырвалось у Важенина. Он никого не желал видеть в эту минуту, а этого пройдоху (хотя о друге грешно так говорить, но он этого заслуживает), готового за глоток бормотухи юлить перед тобой, точно собака, а завтра же и забыть — и подавно, но вовремя спохватился: как-никак, а Проценко все ж таки дворник и, возможно, что-нибудь знает.

Как это часто случается на юге, крепко и неожиданно ударившие с начала февраля морозы спустя неделю уже обернулись оттепелью. Стаяли снега, побежали вдоль дорожных бордюров грязными бурливыми ручейками. Обсыхая и парясь на солнце, зачернели над пронзительно чистыми небесами обнажившиеся корявые ветви. Капало с крыш. Еще вчера тепло и надежно одетые горожане ходили нараспашку в изящных демисезонных пальто или куртках и казались по-праздничному нарядными и беззаботными.

Переоделся и Важенин, с облегчением сменив давящий на плечи овчинный полушубок, в котором он проходил с того дня, как приехал, снова на плащ и все продолжал свои поиски. На хлопкопрядильной фабрике, где его супруга работала техником-технологом, ему сообщили, что она давно уже уволилась, пятнадцатого ноября. Это неприятно поразило его. На Новый год он провел несколько дней с семьей, и Елена выглядела тогда на удивление веселой. Она была ласкова и заботлива. Лучезарная улыбка ни на миг не оставляла ее сияющего личика, — они вместе наряжали для Мариночки елку. И она, его законная супруга, его Аленушка, и словом в те дни не обмолвилась, что не работает уже полтора месяца. Кроме того, она скрыла, что насовсем забрала дочь из детского сада, объяснив ее каждодневное домашнее пребывание тем, что она в отгулах и желает, чтобы девочка была с ней. Значит, она уже и тогда водила его за нос. И, конечно же, радовалась она тогда отнюдь не ему. Сознавать это было больно и тяжело, но что было делать!..