Читаем Осторожно, Питбуль-Терье! онлайн бесплатно

— У нас в классе новенький, — рассказываю я маме, уплетая вкуснейшие блины с черничным вареньем. А сам за ней наблюдаю. Мама моет сковородку, на которой жарила блины. Движения у нее немножко как у робота. Это значит, что ей немножко страшно. Бывают дни, когда ей очень страшно. Тогда она целый день лежит в постели или сидит в кухне на стуле, как деревянная. Но бывают дни, когда она совсем забывает о своих страхах и хлопочет в гостиной в совсем обычной одежде. Сегодня на ней халат поверх ночной рубашки и теплые меховые тапки, я обожаю греть в них ноги после мамы.

— О-о, — говорит мама. Это означает одно из двух: или мои слова ее не испугали, или она не совсем поняла, что я сказал. Для ясности я спрашиваю напрямик:

— У тебя как сегодня со страхами, очень сильные?

— Нет, в самый раз. Я справляюсь.

У многих мам нет и намека на чувство юмора. А у моей его хоть отбавляй. Она умеет все обратить в шутку.

Тогда я рассказываю дальше: у новенького есть питбультерьер.

Мама перестает скрести сковородку.

— Питбуль? — переспрашивает она испуганным голосом. Испуганный голос — это сиплый шепот. Он может превратиться в плач в любую секунду.

— Врет наверняка, — говорю я самым беспечным тоном, на какой только способен.

Мама присаживается к столу. Хотя обедать не собирается. Она никогда не ест, если ей страшно. А страшно ей очень часто. Поэтому мама страшно худая.

— Я заказала елку на Рождество, — говорит мама и старательно улыбается.

Ее хватает на полминуты. Потом улыбка сбегает с губ, и вид у мамы делается откровенно грустный.

Учитель заранее предупредил, что мы должны встретить новенького хорошо. Такие предупреждения всегда, мягко говоря, пугают.

— Даун наверняка, — сказал Курт. Мы стояли во дворе и ждали звонка на первый урок.

— Или голубой, — сказал Рогер.

Курт и Рогер мои лучшие друзья. Но Курт круче. Он одевается в крутом магазине для сноубордистов и говорит всегда дело.

— Никаких телячьих нежностей с новеньким, — сказал он мне. — А то решит, что он тебе понравился. И приклеится. Потом принесет подарочек на Рождество. Охнуть не успеешь, и дело сделано — тебе капут.

— Сколько раз такое видел! — подтвердил Рогер.

Рогер попроще Курта. В смысле стильности. У него пластинка на зубах, и вообще он вечно ходит в бейсболке, даже сейчас, зимой.

Прозвенел звонок, все ринулись к дверям школы.

И тут Курт узрел его. Первым.

— Ого! — сказал он и показал на что-то у себя за спиной.

Я такой, увы, невысокий, что не увидел ничего. Одни головы. Но вдруг вся толпа дружно шарахнулась и прижалась к дверям.

— Не давите так! — заверещал кто-то из девчонок.

Я спросил, что происходит.

— Там новенький, — объяснил Курт. — Амбалище!

Народ перешептывался и перемигивался, кто-то ахал, кто-то охал или говорил: «Вот это да!» и «Ничего себе!», вдруг все расступились, и образовался коридор. На том конце я увидел его. Новенького. Мама дорогая, вот это туша. Борец сумо какой-то. Он пошел к дверям. При каждом шаге складки жира колыхались, а обвислые щеки болтались, как у бульдога. Народ попятился, но один парень из четвёртого «В» соображал небыстро и оказался-таки у новенького под ногами. Тот отпихнул его, и тугодум из четвертого «В» рухнул мордой на асфальт и заплакал. У самых дверей стояла девчонка с косичками. Она отскочила в сторону, а новичок взялся за ручку двери и стал дергать. Дверь была заперта.

Стало очень тихо. Только редкий шепоток вокруг. В конце концов Курт прокашлялся и спросил:

— Это ты новенький?

Жиртрест медленно повернулся в нашу сторону. Видок у него был недобрый.

— Как тебя зовут? — спросил Курт. Вопрос прозвучал вроде как дружелюбно, но я-то Курта знаю, это он прикидывался.

Новенький прогудел что-то, но ответ заблудился в недрах круглых щек.

— А?

— Терь е, — сказал новичок.

— Как ты сказал? — переспросил Курт. — Жирдяй-Терье?

Народ начал хихикать.

Жирдяй-Терье посмотрел на Курта с ненавистью.

— Ты очень жирный, понимаешь? — пояснил Рогер.

Я было засмеялся, но быстренько заткнулся: Жирдяй-Терье налетел на Курта, повалил его на землю и уселся верхом всеми своими килограммами. Потом сдавил своими лапищами Курту горло и начал его трясти.

Школьный двор умолк.

— Будешь называть меня Питбуль-Терье, — рычал новенький. Он тряс Курта, как тряпичную куклу. У Курта щеки стали цвета помидора, он хрипел и кашлял. Я покосился на Рогера. Тот стоял точно громом пораженный: молча, вытаращив глаза и разинув рот.

Курт выдавал какие-то придушенные рулады. Питбуль-Терье усилил хватку и ощерил зубы.

— А если попробуешь звать иначе, — пыхтел он, — будешь иметь дело с моим питбультерьером. — Усек?

Курт кивнул.

Питбуль-Терье отпустил его, поднялся. Пришел учитель, отпер дверь, и Питбуль-Терье протиснулся в школу.

Мы с Рогером помогли Курту подняться.

— Придется из этого психа котлету сделать, — просипел Курт.

Я был с ним полностью согласен. Где это видано, так себя вести?

На самом деле мне кажется, что Питбуль-Терье меня преследует.

Когда наш учитель Бернт вошел в класс вместе с Питбулем-Терье, то сам он тащил парту, взятую в выпускном классе, а Питбуль-Терье нес от нее стул. Вот орясина. Со своего места я видел, что Бернт о чем-то спросил Питбуля. Тот повертел головой, оглядывая класс своими нехорошими глазами, и вдруг остановил взгляд на мне. Мало того — он показал на меня пальцем.

После чего к моей парте приткнули эту здоровую.

Вообще-то я никого не боюсь. Но если этот «кто-то» — амбал, огромный, как борец сумо, и только что на твоих глазах разделал под орех самого крутого парня в классе, то для тревоги появляются известные основания.

Я украдкой взглянул на Курта. Я собирался состроить гримасу типа «вот ведь влип» и показать, как мне противно, что этот Питбуль-Терье свалился на мою голову. Но Курт смотрел прямо перед собой непроницаемым взглядом. Курт мастер принимать удары судьбы невозмутимо.

Бернт спросил, не хочет ли Питбуль-Терье сказать о себе пару слов.

Питбуль-Терье так отчаянно замотал головой, что щеки заколыхались, как желе.

— Но ты можешь сказать ребятам, откуда ты приехал?

Голос Бернта стал чуть тоньше и чуть выше.

— Черта с два!

Девочки на первых партах охнули.

— Боже мой! — пробормотала Ханне, выпучивая глаза, отчего они прямо из орбит вылезли.

Раньше за Куртом не водилось привычки поднимать руку. Если он хочет сказать, то и говорит. Но сейчас он высоко вытянул свою клешню.

— Бернт! — сказал он. — В школе ругаться запрещено. Этого ученика надо отвести к директору.

Бернт рассердился.

— Ты лучше за собой следи, — сказал он Курту. Потом подошел к Питбулю-Терье. Наклонился поближе и сказал: — Так разговаривать не надо.

— Как хочу, так, черт возьми, и разговариваю, — прорычал Питбуль-Терье в ответ.

И на этом обсуждение закрылось. Бернт сказал, что сейчас будет рисование. Мы не возражали.

Вдруг Питбуль-Терье кашлянул у меня над ухом. Я оглянулся. Он показывал мне свой рисунок, подняв его над партой: коричневый пес с торчащими, как у Дракулы, острющими зубами, а с них капает кровь. Это его любимый питбуль, надо понимать.

В жизни с болезненно тревожной мамой есть свои плюсы и минусы. Например, я сам покупаю в дом все, что нам нужно. Это хорошо, потому что я могу прихватить бутылочку колы, пакет чипсов или какую-нибудь сладость даже в будни. Но мне же приходится все и таскать, что плохо.

На фоне других мам моя очень даже ничего. Ругается редко. В выходные денег мне на сладости не жалеет. Спать рано не загоняет, хотя я бы не отказался ложиться и еще позже.

Но большой недостаток мамы со страхами в том, что нельзя никого позвать к себе домой. Во-первых, она может напугаться. Во-вторых, друзья могут догадаться, что она со странностями. Поэтому я слежу за тем, чтобы друзей у меня было строго в меру.

Курт и Рогер, бывает, спрашивают, нельзя ли зайти ко мне, но я отговариваюсь тем, что мне не разрешают: мама болеет. У нее, кстати, на самом деле больничный, так что я не вру. Когда взрослые болеют и не ходят на работу, их начальники не имеют права выпытывать, что у них за болезнь, поэтому я склоняюсь к тому, что и Курту с Рогером не так уж обязательно знать, что с мамой такое.

Официально я в игрушки уже не играю. Какие игрушки, если я хожу в друзьях у Курта с Рогером. Они с этим детским садом завязали давным-давно. Играть — верх сопливости, говорит Курт. Я с ним как раз согласен. Просто нужно время, чтобы отвыкнуть. Поэтому я перетащил свое детское хозяйство в старый бункер у моря, он остался еще с войны. Я играю там, когда маме надо побыть одной. Или если мне надо того же. Потому что когда у мамы сильная депрессия и страхи, то находиться с ней под одной крышей — сущий ад. Чуть вздохнешь, она жалуется, какой от меня ужасный шум. Что-нибудь за домом скрипнет, она гонит меня на улицу посмотреть, не ломится ли к нам злоумышленник. Каждую минуту я должен проверять, заперта ли дверь на все замки. Если звонит телефон, она думает, что ее собираются арестовать, и пугается до ступора.

В такой ситуации иметь свой отдельный бункер очень кстати.

Бункер находится рядом с парковкой. Там на каждом месте розетка, чтобы желающие могли зимой греть автомобили. Я раздобыл удлинитель и этими розетками пользуюсь. На помойке я отыскал драное кресло и торшер. А мама дала напрокат старый обогреватель, потому что зимой в бункере холодно, как в склепе.

Мама единственная, кому известно о бункере. Курту с Рогером о нем знать нельзя. Во всяком случае, пока я не отучусь играть в игрушки.

Мама и бункер — это две мои самые страшные тайны.

На большой перемене Курт с Рогером пошли покурить, они, бесспорно, заслужили это тяжким трудом на убойной контрольной по математике. Мы укрылись за велосипедным навесом. Я стоял на часах. Я же не курю. Ну, то есть пока не курю.

Обсуждался вопрос, как мы будем бить Питбуля-Терье.

— Если бить, так уж бить, — сказал Курт.

— Вломим так, что до старости помнить будет, — сказал Рогер.

— Тут главное качество, — сказал Курт. — Его надо отметелить по высшему разряду.

— Согласен, — кивнул Рогер.

Они с Куртом подумывают устроить праздник. Мне, видимо, достанется покупать сигареты и пиво. Поскольку я хожу в магазин за всем подряд, то Курт обычно пишет мне фальшивую записку — как будто от мамы — с просьбой продать сигарет как будто для нее. Продавщица не знает, что мама не курит, и все проходит хорошо. Так что теперь Курт собирается написать такую же записку про пиво.

— Он, конечно, здоровый, — говорит Курт. — Но если мы налетим на него вдвоем, то завалим, как нечего делать.

— Тем более, если я помогу, — говорю я.

Думаю, они меня не слышат. Поэтому, наверно, продолжают разрабатывать план, не принимая меня в расчет.

— Я б и один его отметелил, — говорит Курт и лупит рукой в воздух так, что с сигареты сыплется пепел, — если б только захотел. Но слишком много чести. Не хватало еще тратить лишние силы, чтоб бить этого засранца в одиночку. Щас.

Рогер забирает у него сигарету.

— Да он психбольной, — говорит Рогер, затягиваясь, — он тебя чуть не убил.

У Рогера изо рта ползет дым. Глаза у Курта округляются.

— Что ты там трындишь? — вдруг спрашивает Курт.

— У тебя морда была ужас какая красная, — говорит Рогер тонким голосом. Он уже понял, что ошибся и сказал лишнее.

— Это не потому, что мне было больно! — кричит Курт. Рогер опускает глаза.

— Я покраснел от гнева! Рогер кивает.

— Придумаешь тоже: больно, — фыркает Курт и отнимает у Рогера сигарету.

Курт выходит победителем из всех споров. За это я его и люблю.

Домой из школы я иду с Рогером и Куртом. Но тут есть одна тонкость. Очень важно, чтобы они не узнали про мамины проблемы. Поэтому по тропинке от дороги до нашей двери я тащусь, едва переставляя ноги, так что Курт с Рогером успевают скрыться за поворотом раньше, чем я дохожу до порога.

Я стучу три раза. Мама отпирает замок и приоткрывает дверь. Цепочка натягивается, но мамы в щель не видно. Она прячется за дверью.

— Это я. Один, — говорю я.

Мама впускает меня.

От двери мама прямиком идет к себе и ложится. Свет горит, дверь заперта на цепочку. Обеда мама не приготовила. Это значит, что сегодня она очень тревожная.

Я варю вермишель, стараясь не производить никаких звуков. Тем не менее мама спрашивает, что это за шум.

— Это просто я, — говорю я.

— Дверь запер? — спрашивает мама испуганным голосом.

Естественно, я запер дверь.

— И цепочку накинул?

Я начинаю медленно раздражаться.

— Да!

Пока я обедаю, смотрю телевизор. Но без звука. Маму ужасно утомляют всякие звуки.

Вдруг что-то ударяет в окно. Я сжимаюсь, и тут же мама начинает плаксиво причитать:

— Что такое? Что стряслось?

Я отдергиваю занавеску — по стеклу стекает расплющенный снежок. Стайка малышни улепетывает со двора прочь. Но маму уже заклинило. Сколько я ни говорю, что это всего-навсего шалости соседских ребят, толку чуть. Мама дышит тяжело и часто. Мне приходится идти к ней, садиться и держать ее за руку.

— Я чувствую, что-то случится, — шепчет мама.

Она все сильнее стискивает мою руку, мне больно.

— Что будет? — спрашиваю я.

— Не знаю, — говорит она. — Беда.

Чувство, что обязательно случится что-нибудь ужасное, возникает у мамы довольно часто.

Мы сходимся на том, что лучше всего мне уйти в бункер.

На парковке я обнаруживаю, что удлинитель вставлен в розетку. Странно, я никогда не забываю его вынимать. Я достаю фонарик и спускаюсь к бункеру.

Дверь приоткрыта, хотя я хорошо помню, как закрывал ее вчера.

Я крадучись подхожу к двери, заглядываю в щелку.

И столбенею.

В бункере сидит Питбуль-Терье и играет, елки зелёные, в мои игрушки!

Этот Питбуль-Терье по-настоящему опасный зверь. Курт слышал, что он избил взрослого мужика там, где они жили раньше. Поэтому им и пришлось переезжать сюда к нам.

Не теряя времени, я бегу домой. В ящике со всем подряд нахожу старый навесной замок. Прячусь в леске за бункером и жду, пока Питбуль-Терье наконец не выходит. Он грузно поднимается в горку, озираясь по сторонам. Едва он скрывается из виду, я кидаюсь к бункеру и вешаю на дверь замок. Руки прочь от моего бункера!

Назавтра мой замок оказывается взломан. Обломки его раскиданы в снегу на горке. Питбуль-Терье повесил новый замок. Раза в два больше моего. Вот поганец. И еще прилепил на дверь рисунок питбуля. И написал под ним большими буквами:

«БЕРЕГИСЬ ПИТБУЛЯ!»

Трусливый трус!

Прижимаюсь ухом к двери, но нет, ничего не слышно.

Вид у питбультерьеров жуткий, это правда.

Но вдруг они такие страшные только с виду?!

Чтобы разобраться в этом вопросе, иду в зоомагазин. За прилавком стоит лысый детина. На толстенных, как бревна, руках татуировки. Глядит неласково.

— Я хотел бы кое-что узнать.

Верзила смотрит на меня исподлобья.

— О питбультерьерах, — объясняю я.

Ноль внимания. Просто не верится, что человек работает в сфере обслуживания.

Но затем он медленно наклоняется к прилавку. И шепчет: