Читаем Найти Элизабет онлайн бесплатно

– Мод! Неужели я тебе настолько надоела, что ты решила от меня спрятаться?

Женщина зовет меня из теплой, освещенной столовой. Парок от моего дыхания вырывается в ту сторону, откуда доносится ее голос. Мое дыхание влажное и призрачное, но я ничего не отвечаю. Тонкий слой снега на земле отражает свет, отбрасывая его ей на лицо. Женщина прищурилась, стараясь что-то разглядеть в темноте. Хотя я знаю, каким-то образом знаю, что она не слишком хорошо видит даже при дневном свете.

– Заходи! – зовет она. – Я уже замерзла. Обещаю тебе, что больше не скажу ни слова о лягушках, улитках и посуде из майолики.

– Никто мне не надоел, – отвечаю я. До меня вдруг с опозданием доходит, что она шутит. – Я вернусь через минуту. Просто кое-что ищу.

В моей руке – то, что я только что нашла. Моя находка вся заляпана грязью. Маленькая вещица, ее легко было не заметить. Сломанная крышка от старой пудреницы. Серебро с нее стерлось. Голубая эмалевая поверхность давно перестала быть зеркально гладкой, покрылась царапинами и потускнела. Заплесневевшее зеркальце подобно окну в исчезнувший мир. Оно похоже на иллюминатор, из которого открывается вид на океан. Находка заставляет меня поежиться от воспоминаний.

– Что ты там потеряла? – Женщина шагает вперед и, дрожа от холода, выходит во внутренний дворик. – Могу я тебе чем-то помочь? Может, я и не увижу то, что тебе нужно, но вдруг я случайно наткнусь на твою пропажу, если она не слишком хорошо спрятана.

Я улыбаюсь, но остаюсь стоять на прежнем месте посреди травы. На гребнях отпечатков подошв, напоминая крошечного окаменевшего динозавра, собрался снег. Я крепко сжимаю в руке крышку пудреницы, чувствуя, как грязь, подсыхая, стягивает мне кожу. Я потеряла эту вещицу почти семьдесят лет назад. И теперь земля, раскисшая вместе с подтаявшим снегом, исторгла из себя эту реликвию – прямо мне в руку. Но откуда именно? Этого я так и не смогла выяснить. Где эта штука находилась, прежде чем стала чем-то вроде хрящика в долгой трапезе земли?

На дальних границах моего сознания раздается какой-то древний звук, напоминающий тявканье лисы.

– Элизабет, – спрашиваю я, – ты когда-нибудь выращивала кабачки?

– Вы слышали, что тут поблизости ограбили старую женщину? – спрашивает Карла, перебрасывая через плечо черные длинные волосы, собранные в конский хвост. – В Уэйсмуте, если быть точным, но такое могло произойти где угодно. Вы должны понимать, как важно проявлять осторожность. Когда ее нашли, у нее была жутко изуродована половина лица.

Последняя фраза произносится приглушенным голосом, но со слухом у меня проблем нет. Мне не хочется, чтобы Карла рассказывала подобные вещи. Они надолго оставляют у меня тягостное чувство – даже после того, как я забываю сами истории. Я вздрагиваю и выглядываю в окно, силясь вспомнить, в каком направлении находится Уэйсмут. За окном пролетает какая-то птичка.

– Яиц мне хватит?

– Даже более чем, так что вам не нужно сегодня выходить за покупками.

Карла берет папку-скоросшиватель, кивает мне и не сводит с меня глаз до тех пор, пока я не киваю в ответ. У меня возникает ощущение, будто я нахожусь в школе. Лишь мгновение назад в моей голове была какая-то история, но я тут же потеряла ее главную нить. Давным-давно… с чего же все началось? Давным-давно, в чаще темного леса, жила старая женщина по имени Мод. Я не знаю, что было дальше. Что-то связанное с ожиданием дочери, которая должна была прийти ее проведать. Как жаль, что я не живу в красивом маленьком домике в темном лесу, а могу лишь об этом мечтать. О том, что моя бабушка принесет мне еду в корзинке…

Внутри дома раздается громкий стук. Это заставляет меня окинуть взглядом всю гостиную. Я вижу животное, которое надевают на себя, когда выходят на улицу, но сейчас оно лежит на подлокотнике дивана. Это животное Карлы. Она никогда не вешает его, опасаясь забыть. Я не могу удержаться, чтобы не посмотреть в его сторону. Жду, когда оно пошевелится и прошмыгнет в угол или же сожрет меня и займет мое место. И тогда Кэти непременно удивится его большим глазам и огромным зубам.

– А эти банки с консервированными персиками! – кричит Карла из кухни.

Карла – социальный работник. «Социальные работники», так их называют. Если родственники вами не занимаются, то они платят за уход за вами, поручая эту заботу другим людям. Кому-нибудь из Стадленда.

– Вам пора прекратить делать ненужные покупки, – снова доносится до меня ее голос. Я слышу, как она стучит банками, ставя их на стол. – У вас тут еды хватит на целую армию, – добавляет Карла.

На целую армию, это же надо! Еды никогда не будет хватать на целую армию. Б ольшая ее часть вечно куда-то исчезает, и даже после того, как я покупаю продукты, их невозможно нигде отыскать. Я не знаю, кто их съедает. Не знает этого и моя дочь.

– Хватит с вас этих банок, мэм, – заявляет Карла, при первой же возможности заглядывая в мой кухонный шкаф, и добавляет под нос: – Не иначе как она кого-то подкармливает.

Вместе с ней из дома исчезает половина продуктов, и после этого она удивляется, почему мне снова нужно идти в магазин за покупками. Да и в любом случае у меня остается не так уж много радостей в жизни.

– У меня остается не так уж много радостей в жизни, – говорю я, приподнимаясь на стуле, чтобы мой голос был лучше слышен в кухне.

Обрывки блестящей фольги от шоколада засунуты за бока кресла и лежат на подушках. Я щелчком смахиваю их оттуда. Сейчас утро. Я знаю это потому, что лучи солнца уже легли на птичью кормушку в саду. Они ложатся туда по утрам и падают на сосну вечером. Мне придется прожить целый день, прежде чем солнечные лучи коснутся сосны.

В гостиную входит Карла и подбирает фольгу, лежащую у моих ног.

– Я не знала, что вы здесь, дорогая, – говорю я.

– Послушайте, я приготовила вам поесть, – отвечает она и щелкает резиновыми перчатками. – Тарелку я поставила в холодильник и прилепила к ней записку. Сейчас без двадцати десять, так что попытайтесь ничего не брать в рот до двенадцати, договорились?

Карла говорит так, будто я проглатываю все сразу, как только за ней закрывается дверь.

– А яйца? Их мне хватит? – спрашиваю я, неожиданно ощутив голод.

– Даже более чем, – отвечает Карла и бросает на стол папку-скоросшиватель. – Я ухожу. Хелен придет позже. Понятно? До свидания.

Входная дверь захлопывается, и я слышу, как Карла запирает ее за собой. Запирает меня в доме. Я наблюдаю в окно, как она идет по дорожке. На ней пальто с капюшоном. Капюшон оторочен мехом. Жительница Стадленда в волчьей шкуре.

В детстве я радовалась, когда оставалась дома одна. Я могла есть то, что лежало в кладовой, наряжаться в любимую одежду, заводить граммофон и лежать на полу. Теперь же я с удовольствием оставалась бы в доме вместе с кем-нибудь. Свет включен, и кухня, когда я вхожу в нее, кажется пустой театральной сценой. Мне нужно переставить по-своему чашки в шкафу и проверить, что Карла приготовила мне на обед. Я отчасти жду, что кто-то придет, – например, мама с покупками. Или отец, причем в руках у него будет сверток с рыбой и картошкой. Жду, когда они скажут что-то высокопарное, как в старой театральной пьесе. Отец обычно говорил: «Твоя сестра ушла от нас», и я ожидала барабанную дробь или высокий звук трубы. Мама подхватывала: «И никогда не вернется», и мы смотрим друг на друга, ожидая благодарных взглядов зрителей.

Я достаю из холодильника тарелку, гадая, что же для меня приготовила Карла. К тарелке прилеплена записка. «Ланч для Мод. Съесть после 12 часов дня». Снимаю пищевую пленку. Это сэндвич с сыром и помидором.

Съедаю его и возвращаюсь в гостиную. Здесь так тихо, и мои часы, словно боясь чего-то, тикают еле слышно. Зато они показывают время, и я наблюдаю за тем, как медленно передвигаются стрелки. Мне надо чем-то занять себя, и в какой-то момент я включаю телевизор. Показывают одну из так называемых диванных программ. Две женщины на одном диване наклоняются к третьей, находящейся напротив. Они улыбаются и качают головами, и в конечном итоге та, что сидит одна, начинает плакать. Я никак не могу понять, что тут к чему. После этого начинается другая программа, в ней показывают, как люди пробегают через различные дома в поисках вещей, которые можно продать. Тех самых уродливых вещей, но они, как ни странно, стоят целое состояние.

Несколько лет назад я бы удивилась самой себе – это же надо: смотреть телевизор днем! Но что еще мне теперь делать? Иногда я читаю книги, но в сюжетах романов больше не вижу никакого смысла, да и не запоминаю то место, на котором остановилась. Поэтому я могу сварить себе яйцо. И посмотреть телевизор. После чего мне останется лишь ждать – Карлу, Хелен, Элизабет.

Элизабет – единственная оставшаяся у меня подруга. Все остальные сидят по домам или давно уже в могиле. Она поклонница этих самых передач о поисках и продаже вещей. Она надеется когда-нибудь отыскать клад. Она покупает разные жуткие тарелки и вазы в магазинах, где выручка идет на благотворительные цели. Кроме того, она скрещивает на удачу пальцы.

Иногда и я покупаю кое-какие вещи – в основном отдельные предметы вычурной фарфоровой посуды. Для меня это что-то вроде игры – кто из нас сумеет найти в «Оксфаме» самый уродливый образец керамики. Это довольно по-детски, но недавно я поняла, что проводить время с Элизабет и веселиться вместе с ней – это единственное приятное для меня занятие.

У меня в голове мелькает мысль о том, что мне нужно вспомнить что-то важное, что имеет отношение к Элизабет. Возможно, она хотела, чтобы я что-то ей принесла. Вареное яйцо или шоколад. Сын держит ее на голодном пайке. Он даже для себя никогда не покупает новых бритвенных лезвий. Элизабет утверждает, что у него от бритья всегда воспалена кожа и она боится, что он когда-нибудь перережет себе горло. Иногда мне хочется, чтобы так и произошло. Скупердяй. Если бы я не приносила ей кое-что из еды, она давно умерла бы с голоду. У меня тут есть записка, в ней сказано, чтобы я не выходила из дома; правда, я не понимаю почему. Ведь не будет ничего плохого в том, если я пройдусь до магазина.

Я пишу список необходимого и кладу его в карман пальто. Нахожу ключи и шляпку. Убеждаюсь в том, что положила ключи в правый карман. Затем снова проверяю его, когда оказываюсь у двери. По всему тротуару видны белые пятна там, где ночью раздавили улиток. После дождливой ночи на этой улице их всегда сотни. Но что именно оставляет эти следы, какая часть улиток делает эти пятна белыми?

– Дорогая улитка, не ползи за калитку, – прошу я, наклоняясь над мостовой, чтобы получше рассмотреть эти следы. Не знаю, откуда мне в голову пришла эта фраза, но она явно про этих несчастных. Я должна попытаться ее запомнить и, когда вернусь домой, посмотреть в книгах.

Магазин находится недалеко, но когда я добираюсь до него, то чувствую усталость. Тесное пространство битком набито вещами, которые мне не нужны. Мне хочется, чтобы отсюда убрали нескончаемые полки с пивом в жестяных банках. Глядишь, освободилось бы место для чего-нибудь полезного. Но здесь всегда было так, еще с тех лет, когда я была ребенком. Здесь лишь несколько лет назад сменили вывеску. Сейчас на ней написано «Кока-кола», а название «Кэрроуз» прилепилось под ней робко, словно бедная родственница. Входя в магазин, я читаю, что написано на вывеске, после чего, стоя рядом с полкой с коробками, зачитываю вслух мой список покупок. Рисовые хлопья, хрустящие подушечки и что-то еще, но я не могу разобрать.

– Яйца. Молоко – знак вопроса – шоколад. – Поворачиваю листок ближе к свету. В магазине стоит приятный запах картона, отчего мне кажется, будто я у себя дома, в кладовой. – Яйца, молоко, шоколад. Яйца, молоко, шоколад, – повторяю я, не в силах вспомнить, как они выглядят. Может, они вот в этой коробке, прямо передо мной? Продолжая бормотать слова из моего списка, я расхаживаю по магазину до тех пор, пока они не утрачивают свой привычный смысл и не становятся похожими на монотонное песнопение.

– Могу я вам помочь, миссис Стенли?

Редж наклоняется над прилавком, и его серый кардиган нависает над дешевыми конфетами в пластмассовом бочонке, оставляя на нем ворсинки. Он наблюдает за тем, как я хожу кругами по магазину. Вот же любопытный какой! Вечно следит за покупателями. Можно подумать, тут есть что красть… Да, я как-то раз ушла из магазина, за что-то там не заплатив. И что из этого? Подумаешь, пакет с салатом! Или это была банка малинового джема? Не помню. В любом случае он ведь получил ее обратно, верно? Хелен отнесла банку назад и отдала ему прямо в руки. Можно подумать, он сам не совершает ошибок. Сколько раз за эти годы Редж недодавал мне сдачу. Он проработал в магазине не один десяток лет, и ему давно пора на отдых. Но его мать работала здесь до девяноста лет, так что не удивлюсь, если он засидится здесь еще дольше. Как я была рада, когда его мамаша удалилась на покой! Она обычно поддразнивала меня каждый раз, когда я приходила сюда, потому что в детстве я просила ее получить для меня письма. Я не хотела, чтобы почтальон приносил их к нам домой, и поэтому использовала имя одной кинозвезды. Она же думала, что я ожидаю любовные послания, и смеялась надо мной, даже когда я вышла замуж.

Так за чем я пришла? Загруженные товарами полки хмуро глядят на меня, пока я обхожу их вокруг. Снизу на меня неодобрительно поглядывает белый линолеум, грязный и растрескавшийся. Моя корзинка пуста, но я думаю, что уже провела здесь какое-то время, под пристальным взглядом Реджа. Моя рука тянется к чему-то, я даже не могу сказать, что это. Но оно тяжелее, чем я ожидала, и его вес тянет мою руку вниз. Я поворачиваю предмет, чтобы его внимательно рассмотреть и понять, что держу в руках. Ага, банка с консервированными персиками. Это то, что мне нужно. Я ставлю в корзинку еще несколько таких банок и подвешиваю ручки корзинки на согнутую в локте руку. Осторожно перешагивая проплешины в линолеуме, иду к прилавку. Тонкие металлические прутья корзинки упираются мне в бок. Это внезапно заставляет меня вспомнить два разных огненных образа, освещенных зимним солнцем, – волосы моей матери и кирпичные стены нашего дома.

– Вы уверены, что пришли именно за этим? – спрашивает Редж. – Когда вы были здесь вчера, вы тоже накупили банок с консервированными персиками.

Я смотрю на свою корзинку. Неужели я вчера купила то же самое? Он кашляет, и я замечаю в его глазах несмешливые искорки.