Читаем Узбекские повести онлайн бесплатно

Писатель, дипломат, общественный и государственный деятель, Сарвар АЗИМОВ прошел огромную школу жизни. Каждое произведение писателя — будь то драма, рассказ или повесть — влечет к себе накалом человеческих страстей, правдой жизни, философской глубиной подтекста, любовью к своему народу, ненавистью к врагам.

Свой творческий путь Сарвар Азимов начинал как критик и литературовед, постоянно откликаясь на самые актуальные проблемы литературы. Активной жизненной и творческой позицией отмечены его драматургия и проза. Пьесы «Я вижу звезды», «Кровавый мираж», «Драма века», повести «Звездоокая», «Песня о белом рассвете», «Сыны отечества», а также многочисленные рассказы и публицистику С. Азимова отличает партийный подход к историческому и современному материалу, к проблемам внутренней и международной жизни, активное утверждение коммунистических идеалов.

Вот что говорит сам писатель о возросшей роли литературного творчества в современном мире: «Нам, писателям, надо стремиться к более глубокому знанию, отображению проблем, волнующих целые народы и континенты. Писать так, чтобы произведение не было для читателя фактом просто происшедшего, но заставляло его задуматься. Чтобы он мог найти нужный ответ на волнующий вопрос и смог поставленную писателем проблему сделать личной».

Зима выдалась нелегкой. Снег, снег и снова — тяжелый снег. По приметам стариков, это предвещало зеленую весну, сияющее лето и щедрую осень. Непокорна природа, и земледельцы были в тревоге. Все повторяли: «Вашими бы устами, отцы наши, да мед пить!» Да и то сказать, повторившиеся кряду два засушливых года опустошили закрома.

Но вот, после томительных снегов и морозов, потянул ласковый ветерок — и повеяло запахами весны. Не будет чудом, если очень скоро зацветут абрикосы-кандиль, кашмирская черешня и персики-луччак. Взглянуть бы на это! Так хотелось этой весною, оставив нескончаемые дела, отправиться побродить по родной земле, по-доброму свидеться со своими друзьями!

Увы, оказалось не суждено: что поделаешь, коль появилась необходимость отправиться в далекий путь.

…Было похоже, что близится к концу наше раскачивание над океаном. Об этом давали знать огни Нью-Йорка. Их отражения переливаются на крыльях снижающегося самолета. Настроение у меня было почему-то неважным.

Вскоре приземлились, я вышел из самолета. В тот же миг по нервам ударили слепящие, мерцающие, бесчисленные звезды огней величавого аэропорта и затхлый, дымный, влажный воздух.

— Эй, землепроходец! Акмаль… — Я обернулся на голос и увидел улыбающееся лицо Умида — сверстника, друга юных беззаботных лет. На душе у меня слегка просветлело. Мы обнялись.

— Умид, друг! Вот так встреча!

Во время поездок в зарубежные страны я встречал много таких, как Умид, журналистов. Этот смуглый парень — рослый, жилисто-стройный, с широко поставленными глазами и бровями вразлет, — которому еще не перевалило за тридцать-тридцать пять, обладал светлым умом и деятельным характером. Он бывал хорошим товарищем в странствиях, хорошим другом в добрые дни, а горе придет — разделит с тобой. Правда, помяну и его недостатки: резковат, не лишен излишней прямолинейности.

— Акмаль, кто поведет «Кадиллак» — я или ты?

— Оставь свои шуточки, Умид! Веди!.. Попался бы ты мне в Париже, в Каире или в Токио — жди, доверил бы я тебе руль!.. Но улицы этого города покуда мне не знакомы…

— Колумб! Новые открытия…

— Открытия — твои. Ты уже около двух лет тут!

— Пошел второй…

— Женился?

— Предпочитаю оставаться холостым.

Последний мой вопрос пришелся не по душе Умиду. Мне показалось, что веселый блеск его глаз померк и на них набежала тень.

По словам Умида, статистика утверждает, что в этой теснине камня, железа, чада и огня, в этом не смолкающем ни днем ни ночью до предела сытом и на редкость голодном городе один из десяти жителей, как правило, психически нездоров. Странно, что не пять из десяти! Вряд ли найдется в мире еще одно место, где бы так безжалостно и «культурно», как здесь, попирались красота природы и человеческие чувства. Это ощущение вновь и вновь возвращалось ко мне по мере того, как в сопровождении Умида я знакомился с душными и людными улицами Нью-Йорка — города, холодного, как лед, безжалостного, как золото, вероломного, как удав, непостоянного, как шквальный ветер. Вновь мои мысли возвращались к цифрам статистики, и опять я удивлялся, почему один из десяти, а не девять из десяти?!

— Акмаль, как ты насчет того, чтобы взглянуть на делающих деньги из воздуха? — спросил Умид в один из дней.

— А что?

— Вечером прием в гостинице «Уолдорф-Астория». Соберутся долларовые тузы. Да, кстати, ты ведь выражал желание осмотреть Пятую авеню и Центральный парк. По пути бы и обозрели.

— Идет! А по какому поводу прием?

— Предвыборная шумиха. Разгорелись страсти стреляных воробьев: на чью долю падет быть новым президентом?

— Кто герой вечера!..

— Большой ловкач, — ответил Умид, приглаживая свои вьющиеся волосы. — Пошли?

— Я готов.

Пятая авеню — улица людей денежных. С одной стороны ее высятся роскошные дома в староамериканском стиле, с другой — протянулся Центральный парк. Место прохладное, располагающее к прогулкам. Народу — тьма. Здесь — многие из тех, кто привык пользоваться и лучшей водой, и лучшей травой. Здесь и весело смеющиеся дамы, которые собственные волосы и шерсть собачки, бегущей следом на изящной цепочке, выкрасили в один цвет; здесь и вертлявые девчонки и парнишки, скачущие петрушками, здесь и те, вся жизнь которых прошла в выжимании соков из рабочего люда, — все еще молодящиеся дряхлые старики и высохшие щеголихи; здесь и развязные мальчишки, для которых насилие и убийство — забава. Словом, здесь не удивишься, какая бы рожа ни предстала перед тобой!

Свечерело. Мы и не заметили, как громкий смех и шумный говор в парке растаяли, словно комочек сахара, брошенный в горячий кофе. В окнах безвкусно роскошных домов вспыхнул свет. На скамейках же опустевшего парка стали появляться старики, готовые, казалось, расползтись по всем швам.

— Эти несчастные тоже вышли подышать вечерним воздухом?

— И вечер, и ночь, и рассвет принадлежат им, — просветил меня Умид. — Ты взгляни внимательней на их потрепанную одежду.

— Гм… Бездомные нищие?

— Когда погаснут огни на той стороне, они смогут спокойно улечься и заснуть. А до того — они вынуждены сидя дремать на скамейках.

Гостиница «Уолдорф-Астория» кишела людьми. Воздух был пропитан запахом напитков, сигарным и сигаретным дымом, ароматом дорогих духов, смехом, гулом споров и сплетен.

— Эй, господа щелкоперы! Утробу матери-то вы поспешили покинуть раньше срока, что ж теперь взяли за моду опаздывать! Ваши коллеги вон в том углу, поспешите…

Не обратив внимания на плоские шуточки метрдотеля, который, видимо, был замешан на глине, взятой из норы водяной змеи, мы направились в указанный угол. По пути я слышал обрывки отдельных разговоров. Вот некоторые из них:

«Смрадная речь, смрадная… Нельзя забывать обычаи предков. — Эти слова исходили от господина, который, вытаращив глаза, уперся своей желтой козлиной бородкой в грудь долговязого собеседника. — Эти черномазые должны заткнуться и делать свою черную работу. Все — и конец! Если какой-либо президент попытается освободить американских негров, его постигнет участь президента Кеннеди. Все — и конец!»

«Откажемся мы, в конце концов, или нет от жизни в этом бетонном дремучем лесу?! — Этот из интеллигентов, что ли? Согнув пополам сухое, как щепка, тело, он крутил пуговицу на фраке господина с внушительным животом и продолжал: — Гм… Попав на улицу Нью-Йорка, даже птица задыхается и дохнет. Гм… Молодежь, которая родилась в этом дремучем бетонном лесу, подвержена преступности, безбожию, наркомании. Гм… В сегодняшних газетах: «Беременность девятилетней красотки», «Этот шестилетний паренек убил отца и мать»… Великий боже, читали? Гм…»

«Джон, Джон, говорю!.. Что ты хмуришься, мой сладкий? — умоляюще говорила сухопарая женщина в дорогих мехах, обращаясь к лопоухому хилому пареньку, у которого едва пробились первые усы. — Я-то из вчерашнего итальянского фильма усвоила способ лизаться, х-хи… Да, мой сладкий, научилась новому способу лизаться. Ночью я всю душу твою высосу через твой язычок, мой сладкий! Взгляни же на меня…»

«Ха-ха-ха… значит их сиятельство жених отправился в Вашингтон? — говорил, поигрывая глазами навыкате, немолодой водяночный господин, положив руку на талию довольно гладкой бабенки. — Ха-ха-ха… это сверх ожиданий, милая! Проведем приятную ночку, а? Ха-ха-ха…»

«Согласен… согласен с твоими словами, согласен!.. Верю, покуда я жив — ты в моем сердце, умру — будешь в моих костях, сокол мой, воспаривший из Техаса! — Этот всполошенный господин, видимо, был из тех, кто страдает избытком образности. — Но, однако, надо предотвратить и национальное бесчестье. Не позор ли? Каждый четвертый негр — безработный… А? Для полумиллиона негритянской молодежи от шестнадцати до двадцати одного года и учеба и работа — все равно, что яйцо сказочной птицы «Анго»… А? Из каждых шести семей — одна без жилища… В Америке-то, а?!»

Внезапно говор и шум стихли. Внимание находившихся в зале обратилось к вошедшему оратору.

— Узнаешь? — сказал Умид, толкнув меня локтем в бок.

— Да неужели!.. Это не тот ли «бешеный», который провалился на предыдущих выборах?

— Он.

— Сдается мне, он отравлен мечтой о президентстве. Снова хочет попытаться?

— Надеемся… однако пока выгодней прикинуться безразличным.

«Бешеный», по-юношески вскочив ногами на сиденье стула, загнусавил до того высокомерно — не подступись! Казалось, уместилась в его речи вся возможная ложь. Своей неудобоваримой болтовней о коммунистах и коммунистическом обществе он напомнил мне жалкую подслеповатую лису, столкнувшуюся лицом к лицу со львом:

— Дамы, господа! Мы имеем основание радоваться. Внутренние противоречия между коммунистами разгораются. Настала пора пресечь их влияние на историю народов мира.

Собравшиеся в зале, особенно писклявые дамы, встретили этот призыв оратора воплями. Выкрики взвились гуще, чем пыль, поднятая стадом:

— Америка ждет такого человека!

— Пусть такой человек и будет президентом!

— Ну теперь шабаш этих лицемеров, готовых продать американский народ за медный грош, разгорится вовсю, — Умид вопросительно взглянул на меня. — Можно, наверное, и уходить?

— Что ж, пусть сами настегивают коней, которые понесут их к концу. Бежим скорей из этого сумасшедшего дома.

Мы вышли из «Уолдорф-Астории» и направились в сторону Бродвея.

— Умид, мне припоминается, в «Известиях» я читал твою корреспонденцию строк в двадцать-двадцать пять…

— Ты говоришь о «Бирмингем — Генеральная Ассамблея — Кеннеди»? Да, конечно, мало толку плакать в этом году о пальце, порезанном в прошлом году, но сейчас я бы написал по-другому. А тогда… Если хочешь, могу пересказать суть, пока дойдем до Бродвея.

— В те тревожные дни, — начал свой рассказ Умид, — внимание официального и неофициального Нью-Йорка было занято двумя событиями — трагедией в американском городе Бирмингеме и очередной XVIII сессией Генеральной Ассамблеи.

— Кажется, это было в октябре?

— Нет. В сентябре. Можно не перебивать?

— Конечно, можно, прости меня!

— Бирмингем. Воскресенье. Город в ласковом солнечном золоте, — продолжал Умид. — На лицах негров — какая-то гордая торжественность и умиротворенный покой. Все наряжают своих крепеньких, как черный виноград, детишек, глазенки которых сверкают звездами, и направляются в сторону церкви. Ведь сегодня «Детский день» — праздник.

Вместительный церковный придел битком забит курчавой детворой. Раскаты псалма о «Всемилостивом к детям божьим», казалось, пригибали покорные головы. Словно весь мир заполнил этот торжественный умиротворяющий гимн. Будто и негры Бирмингема уже избавлены от издевательств белых расистов, будто все прошлое забыто, будто расцвел цветок желаний — свобода и равенство людей. Однако внезапно этот торжественный покой, этот величавый псалом раскалывает молния взрыва. Своды церкви, колыхнувшись, разваливаются пополам, стены сдвигаются с места. Жуткая картина: человек человека не узнает, отец — сына, муж — жены; нет конца воплям и крикам, нет числа детям, раздавленным стенами взорванной церкви, нет конца стенаниям несчастных родителей.

Вот зрелище… «свободолюбивая» Америка!.. По версии официальной Америки — это случайное происшествие. Ну, представители высшей расы бросили одну бомбу — и бросили. Что такого? Что, коль подохло десять-двадцать черномазых, небо обрушится на землю? Было бы скучно, если бы в Америке не случались подобные происшествия, говорят они, осклабившись.

— Господи! — не выдержав, прервал я Умида. — Неужто эта подлая философия имеет право на существование в двадцатом веке!

— В огороде — свинкой, в народе — с дубинкой, — они и есть. Слушай продолжение. На другой день выступивший с трибуны Генеральной Ассамблеи, где собрались представители ста одиннадцати государств, в том числе тридцати двух африканских, президент Америки распинался о правах человека на вечную свободу, о родстве и дружбе народов.