Читаем Мы остались молодыми… онлайн бесплатно

Ранним майским утром по рации приняли короткое сообщение: «Четвёртому срочно с вещами явиться на вокзал». Быстро расшифровали: «четвёртому» – это мне. Штабной остряк, не долго думая, для местной радиосвязи закодировал нас по ранжиру, то есть по росту. В маленькой десантной группе на загородной «точке», где мы ожидали команду к вылету в тыл противника, я оказался четвёртым. Однополчане наши – многие из них спортсмены – отличались завидным ростом. Остальное в радиограмме обозначало, что надо немедленно, без задержки, в полном боевом снаряжении прибыть в штаб бригады, который находился в Москве, недалеко от Комсомольской площади.

Этот вызов опять всё менял в моей дальнейшей военной судьбе. С грустью и думой, где и когда встретимся вновь, и состоится ли эта встреча, наскоро распрощался со своими фронтовыми друзьями. Закинул за спину солдатский сидор, на одно плечо автомат ППШ – пулемёт-пистолет системы Шпагина – на другое скатку шинели – стояла тёплая весенняя пора – и потопал на пригородную железнодорожную станцию Тарасовка.

Товарищи мои вышли следом из калитки участка проводить меня. И по русской поговорке, что дальние проводы – лишние слёзы, они остановились на первом же повороте тропинки, и пока можно было видеть их между белыми стволами берёз, прощально махали руками.

…Шёл тысяча девятьсот сорок третий. Заканчивался второй год кровопролитной и жестокой битвы. Семьсот дней и ночей безвинно гибли советские люди. Огонь войны полыхал на всех фронтах от полуострова Рыбачий на крайнем севере до посёлка Мысхако на Чёрном море.

Навсегда оставив под красными пятиконечными звёздами своего командира капитана Семёна Скоробогатько и других друзей-однополчан, наш поредевший спецотряд минёров в апреле месяце вернулся с предгорий и перевалов Кавказа в Лосиноостровскую под Москвой. Сюда в военный городок после выполнения боевых заданий возвращались отряды и группы Отдельной мотострелковой бригады особого назначения.

На здании главной спортивной арены стадиона «Динамо» в Москве, у входа на Северную трибуну, имеются две мраморные мемориальные доски. На одной, справа, написано о том, что в 1929 году на стадионе происходил Первый всесоюзный слёт пионе¬ров. Это было на следующий год после открытия стадиона и проведения Первой спартакиады народов нашей страны.

Мне посчастливилось быть на торжественном закрытии пионерского слёта. Отец мой, старый большевик, получил пригласительный билет и взял меня с собой, семилетнего мальчишку. Особо запомнились красочные выступления пионеров, показательные спортивные упражнения и игры, многоцветный фейерверк и салют из пушек. Уже затемно в свете прожекторов поэт Владимир Маяковский читал свои стихи.

На второй мраморной доске, слева, выгравировано:

"Здесь на стадионе "Динамо" в суровые дни Великой

Отечественной войны 27 июня 1941 года из спортсменов-

добровольцев были сформированы первые отряды

Отдельной мотострелковой бригады особого назначения

(ОМCБOH), героически сражавшиеся на фронтах и в

тылу врага с немецко-фашистскими захватчиками".

Эта памятная мраморная доска о нашей бригаде. Первыми добровольцами стали известные чемпионы, заслуженные мастера спорта: легкоатлеты бегуны братья Георгий и Серафим Знаменские, боксёры Николай Королёв и Сергей Щербаков, гребец Александр Долгушин, конькобежец Анатолий Капчинский и другие известные и знаменитые спортсмены.

По призыву ЦК ВЛКСМ сотни комсомольцев из разных областей и республик вступили добровольно в состав бригады для действий в тылу противника.

Значительная группа антифашистов-политэмигрантов, которые обрели вторую Родину в Советском Союзе: испанцы, болгары, чехи, венгры, австрийцы, сербы в большинстве участники боёв с фашистами в Испании, также изъявили желание воевать в рядах бригады. Из них был образован интернациональный отряд.

Командный состав был из опытных чекистов, пограничников, специалистов инженерных частей, которые обладали нужными знаниями военной работы, партизанской и подпольной борьбы.

"Чтоб сон прошёл

И прочь ушла усталость,

Товарищ, вспомни

О родной Москве" /Марк Бернес. Письмо в Москву/

Недели две после прибытия в часть с Северо-Кавказского фронта мы отдыхали. «Отдых» был своеобразным: после распределения по своим ротам и взводам – все были из первого полка – мы самостоятельно занимались метанием гранат из учебных окопов по движущимся мишеням танков, стреляли на полигоне из разных видов личного оружия, переправлялись через речку Клязьма на подручных средствах, завернув амуницию в плащ-палатку. Главное, совершали марш-броски на десятки километров. Держали себя в военной и спортивной форме, готовые в любой час отправиться на выполнение боевого задания.

Потом из прибывших «кавказцев» начали вытаскивать одиночек, и целые партии включать во вновь формирующиеся группы и отряды для отправки за линию фонта. Это была наша основная работа: тяжёлое напряжение физических сил и нервов при экстремальных условиях под вечной угрозой смерти.

По разным штрихам, в том числе по отбору уроженцев Молдавии и Украины, мы догадывались, что очередные задания в тылу у фашистов намечаются в юго-западных областях. Только в нашей роте насчитывалось больше двадцати национальностей, так что выбор был достаточный.

У нас, москвичей, не было личной заинтересованности куда лететь. Родное и близкое Подмосковье было освобождено от фашистского нашествия ещё в морозную зиму сорок первого года. Всюду, куда нас пошлют, придётся осваиваться с незнакомыми местами, встречаться с новыми людьми.

Тогда в тревожные ноябрьские дни после парада на Красной площади, в котором участвовал наш сводный полк бригады, одиннадцать отрядов – свыше тысячи бойцов и командиров – были брошены на минирование шоссейных дорог и мостов на подступах к столице. Взрывая мосты и фугасы на дорогах, преграждая путь немецким танкам, отряды отстреливались от наступающей фашистской пехоты и отходили последними, вместе с отрядами пограничников, вслед за полевыми частями. Отходили только по приказу командования.

Несколько разведывательных и диверсионных отрядов ОМСБОН’a уже с первых месяцев войны действовали в глубоком тылу противника и прифронтовой зоне.

Прошла ещё неделя. Нас – довольно большую группу – командование пока не вызывает к себе и ничем другим не беспокоит. Мои совсем не блестящие познания латышского языка, усвоенные от родителей, наверное, в данный момент для разведки не требовались. Да и только недавно перед нашим возвращением с юга в Латвию забросили две группы десантников. Минёров же и подрывников собралось сейчас в двух полках бригады, наверное, больше, чем требуется.

После дневных занятий на полигоне и в окрестностях сумрачными кучками бродим по большому асфальтовому плацу, где проводят построения рот и батальонов. Точим баланду, кто во что горазд, фронтовые побасенки похожи на охотничьи рассказы, но смех у нас унылый. Да и в город увольнительных нам пока не дают. Мы ещё без погон, введенных весной этого года, донашиваем старые гимнастёрки с отложными воротничками, которые носили на фронте. Пора требовать отправки на задание.

Ничего нет хуже, как слоняться между отъезжающими. У них уже свои заботы и интересы. Приглушенный таинственный разговор о каком-то городе, о боеприпасах и минах, о медикаментах и батареях – питании для рации. На тебя смотрят отсутствующим, непонимающим взглядом, как на контролёра в троллейбусе. Забыли, что только вчера ещё по-приятельски выгребали из кисета целую горсть махорки на закрутку, похлопывали по плечу и весело улыбались.

Издалека доносится знакомый голос с непередаваемой одесской интонацией:

– Г-гей! Здорово, братишка! Слушай сюда, иди помогай!

Поворачиваюсь и вижу двух моих друзей минёров. Николая Жилкина – светловолосого, навечно выгоревшего под южным солнцем, одесского докера тяжеловеса-борца, с выпирающими из-под гимнастёрки буграми мышц, круглолицего и всегда улыбающегося. Под расстёгнутым воротничком у него виднеются вылинявшие голубые полоски флотской тельняшки, «морской души». И Федю Зайцева – полную его противоположность, кроме одинакового высокого роста. Он костистый, худощавый с руками-граблями, покрытыми, как пороховой татуировкой, несмываемой угольной пылью, донецкий горняк. Чернявый и смуглый Федя похож на цыгана, по своему характеру молчалив и мрачноват, любитель поворчать. Они вдвоём, пыхтя и поругиваясь, волокут какой-то большой тюк.

Неторопливо подхожу к ребятам – в данном случае поспешность нужна только при ловле насекомых. Это они меня зовут, видно я им нужен. Кто же запряг их в этот вьюк, за этим что-то скрывается? Не такие они парни, чтобы запросто на себе таскать какой-то груз. В бою они бесстрашные тигры, а на отдыхе – хитрющие лисы. Старшина роты найдёт приятелей на ровном месте, даже на футбольном поле, если они надумали сачковать, избавиться от любой работы.

– Покурим, хлопцы, мешок не волк, в лес не убежит! – громко восклицает Николай Жилкин.

Вытаскиваю коробку с ароматной маршанской махоркой и услужливо предлагаю бедным работягам. Довольные перерывом и предстоящим перекуром, они весело рассаживаются на тюке, но почему-то даже не смотрят на мой раскрытый портсигар.

Федя Зайцев небрежно и демонстративно поворачивается к Жилкину и громко говорит ему как будто Николай находится чуть ли не на другом конце смотрового плана:

– Скажи нашему другу, чтобы он не очень ухмылялся, и пусть спрячет свою жалкую махру, солидные люди, такие как мы, не курим её.

Это уже нахальство! Сейчас он по-дружески огребёт по шее. Не ожидал такого куража от Феди Зайцева, который бывало менял в пути на железнодорожных полустанках половину дневной пайки хлеба на спичечную коробочку махорки, да и ту с мелко нарезанными корешками от листьев. Но тут глаза у меня вылезают на лоб и перехватывает дух от предстоящего удовольствия: Федя с ловкостью жонглёра вытащил из кармана папиросы «Беломорканал» – редкость в нашей военной жизни. Аналогичную операцию проделывает и Николай Жилкин и великодушно протягивает мне только что распечатанную пачку. Сразу отсыпаю себе в карман половину папирос про запас. Какие между друзьями могут быть счёты!

Но Жилкин своей неожиданной репликой посылает меня прямо в нокдаун:

– Не спеши, братишка, можешь самостоятельно пользоваться всей пачкой.

– А что у вас тут происходит? Соревнования по переноске тяжестей, вон ещё двое марафонцев плетутся с мешком.

Они пускают в небо кольца табачного дыма и не собираются отвечать. Неужели они завоевали первое место и в виде приза получили папиросы?.. Тут я грешу на своих товарищей. Ласково поглаживаю тюк, пытаясь определить, что там, бегло смотрю по сторонам и вполголоса спрашиваю:

– Там что, полно папирос? Вы где-то тайком нашли этот багаж? Так не сидите на нём, всё сомнёте – труха останется!

– Нет, там не курево, – Федя Зайцев горестно отмахивается рукой и продолжает, – мы прибарахлились на вещевом складе. Получили для своей группы десантные комбинезоны, лётные шлемы, маскхалаты и прочие атрибуты, а папиросы нам утром выдали, предупредили, что НЗ – не прикосновенный запас – но, навер¬ное, там ошиблись адресом. Зачем нам в тыл папиросы? Они много места займут, вот мы их и раскуриваем, вдруг очухаются и потребуют вернуть обратно, а они «тю-тю», – Федя выпускает клуб дыма из рта и развеивает его рукой.

Вот и они – друзья мои боевые, с которыми больше восьми месяцев вместе выполняли на фронте задания, ставили минные поля, разминировали танковые проходы, сбрасывались на диверсии в разведку, уже определены в группу и собираются улетать. А я остаюсь, становится совсем грустно. Верно гласит восточная мудрость, что на того, кто остаётся, падает две трети печали, а на того, кто уезжает, только одна треть. Бросаю папиросу, даже курить становится противно. Спихиваю Жилкина с вьюка.

– Показывай, куда нести?

– Все прямо и прямо, потом за клубом налево, там нас автофургон ожидает, – потирая руки, торопится Николай.

Вдвоём они, кряхтя и поднатуживаясь, взгромождают мне на плечи эту кладь. Пригибаюсь и расставляю пошире ноги для устойчивости. Но что это? Тюк на самом деле совсем лёгкий, только громоздкий. Одному нести запросто. Ребята придуривались, волочили его по асфальту, поворачивали с боку на бок и поминутно отдыхали. Тянули волынку, показывали вид, как любит говорить Жилкин.

Вдруг Николай бьёт ладонью себе по лбу, вопросительно смотрит на Федю и тычет в меня пальнем:

– Зайцев, слушай сюда, может побалакаем про этого салажонка с нашим капитаном Сорокой, командир просил подобрать в отряд ещё кого-нибудь из знакомых минёров, пусть даже непутёвого, а этот чуешь какой работящий, может и пригодится…

Жилкин не успевает закончить свою глупую тираду, как вьюк летит на землю. Хватаю обоих за грудки и трясу, пока их зубы не начинают издавать звук, похожий на тот, что получается от детской погремушки с горохом внутри.

– Как вы, биндюжники, тупые грузоносы, смогли о главном умолчать? Бежим к капитану, может ещё не поздно! Капитан стал уже вашим, а я что? Чужой сделался у вас? Непутёвым обозвали?

Они запрокидывают головы и, не собираясь сдвинуться с места, гогочут, словно жеребцы. Что они нашли смешного?

Наконец угомонившись, Федя обрушивается на Николая:

– Вечно ты порываешься выступать, как римский оратор Цицерон, сказали бы ему о капитане после того, как чувак оказался бы в машине, может он и другие тюки помог бы перенести. А теперь, бывший докер, кантуй их сам. Видишь, друг наш навострился бежать к капитану, точно стайер на длинной дистанции. Для нашей непосильной работы он уже отрезанный ломоть.

Но бежать мне не приходится. Всё устраивается как нельзя лучше. Оказывается, Федя Зайцев и Николай Жилкин уже договорились с капитаном Сорокой, и я зачислен в его группу подрывником. По обычной привычке они разыграли меня. Но за такую радостную новость даже не сержусь на их шутки и готов перенести все тюки один. Главное-то, я лечу! Кончилось сидение.