Читаем Алый трон онлайн бесплатно

От автора

Впервые я узнала о живых богинях Непала из документального ролика Би-би-cи, который появился в моей ленте на «Ютьюбе». Я очутилась в совершенном особом мире, где боги соседствуют с людьми, а грань между человеком и божеством размыта и преходяща. Когда я закончила просмотр, в моей голове возник вопрос: а что, если живая богиня расхочет уходить и сделает все, чтобы сохранить свое положение? Должно быть, большое искушение, подумала я, обладать такой властью и не иметь возможности ее удержать. Это стало семенами «Алого трона». А вскоре из них взошла Бинса, живая богиня моей истории.

Следующей задачей было найти мир, которому она принадлежит. Я решила вдохновиться непальской культурой, поскольку традиция живых богинь исконно непальская, и любая другая культура лишила бы историю Бинсы правдивости. Для меня традиции – это не то, что легко переносится из одной культуры в другую, они укоренены в религиях, верованиях и мировоззрении общества. Мне казалось неправильным выдергивать обрывки многовековых обычаев и вписывать их в другую культуру.

Однако, хотя мое повествование основано на непальской истории, оно не претендует на то, чтобы представлять ее во всей полноте. Я не непалка и родилась не в Непале. Я могу только воображать себе тамошние виды и запахи, основываясь на прочитанном и встречах с культурой Южной Азии в моей стране. В то время как некоторые имена исконно непальские (например, Бинса), я создала вымышленный язык, который должен напоминать санскрит, оказавший огромное влияние на языки Южной и Юго-Восточной Азии. Еда и одежда, безусловно, непальские, но некоторые тонкости обычаев и мировоззрения могут отличаться от местных.

Я очень старалась относиться к каждой детали с деликатностью и уважением. Я также должна признать, что некоторые части этой книги могут не вполне соответствовать жизни в Южной Азии. В конечном счете история Бинсы родилась из глубин моего воображения и моей собственной интерпретации непальской культуры, а также из желания видеть на книжных полках больше свирепых и вспыльчивых женщин.

Спасибо, что выбрали «Алый трон», и надеюсь, что независимо от того, откуда вы родом, на его страницах вы найдете для себя что-то знакомое или, напротив, нечто новое.

Часть первая. Кровавая богиня Вспыхнут алым небеса как предвестие конца. Жертвы скорбью обернутся, наши призраки вернутся. Омрачится небо страхом перед яростью богини. Разобьются звезд осколки, выйдут из брегов моря. И в конце всего кровь обагрит Алый трон. Корону пожрет ржа и гниль, Резьба обратится в пыль. Забытая богиня, услышь наш плач, нашу песнь! Вернись, откуда пришла, и больше не приходи. Жертва принята, жертва принесена. И в конце всего путь кровавый ждет. Пророчество Гиркхи, переведенное Гхуштаром Абхиджатом Риджалом около тринадцатого года Эпохи стали Глава 1. Ложный проситель Женщину раздавило козой, упавшей с неба. Ее муж, смиренный торговец пряностями Урувин Вашмаралим, стоит передо мной на коленях, глаза опухли, на щеках дорожки от слез. Он сетует на смерть жены и подозрительные обстоятельства, с ней связанные. Клянется, что жена была набожной женщиной, всегда клала манго и ставила вино перед семейным алтарем и молилась трижды в день. Но однажды ее разбила тяжелая болезнь, и она не поставила подношения. Через неделю она умерла, но не от болезни, а оттого, что на нее упала коза, когда жена набирала воду из колодца. Лжет , шипит у меня в голове тоненький голосок. В конце своего рассказа мужчина разражается рыданиями. Я наблюдаю за ним, выпрямив спину и скромно сложив руки на коленях. Губы сжаты в тонкую линию, но брови мягкие и расслабленные. Мой брат сказал, что это лучшая царственная поза, которая каждой мышцей, всеми очертаниями идеально сложенного тела убеждает людей, что во мне живет дух богини Рашматун. Даже если Рашматун никогда в меня не вселялась. Даже если никакой Рашматун нет и в помине. – Моя богиня! – взывает торговец. – Умоляю, сжалься. Я не знаю, что моя жена сделала не так, разве что однажды забыла умилостивить души предков. Я так о ней горюю. Рашматун, как же справиться с постигшей меня бедой? Я молча обдумываю ситуацию. Коза рухнула с небес на ничего не подозревающую женщину. Это прозвучало бы нелепо, если бы не напыщенность, с которой Урувин рассказывает эту историю. На самом деле я сомневаюсь, хотя и не останавливаю его причитаний. Тем временем Илам, демон внутри меня, с издевательской медлительностью кружит в моем мозгу. Присутствие демона нервирует, он словно затаившееся чудище в тихих водах. – Урувин, как давно умерла твоя жена? – спрашиваю я, и мой тонкий голосок усиливается повторяющимся эхом. Акустика ниши позади трона придает голосу глубину. Мой брат сам ее вырезал, сказав, что скульптура десятиглавого змея Анаса защитит живую богиню от любой напасти. О чем посетители храма понятия не имеют, так это о пустом пространстве за нишей, куда способен втиснуться взрослый мужчина и слушать мои ежедневные беседы с ревностными почитателями. – Уже две недели, ваша милость, – отвечает Урувин. Смахивает слезинку. – Я очень по ней скучаю. Хнычущий Сартас. К этому времени тело давно кремировали. – Скажи, – мягко спрашиваю я, – она была хорошей женой? – Конечно, Рашматун! В ней было все, о чем может мечтать мужчина. – Урувин принимается энергично размахивать руками, как будто это убедит меня в его искренности. – Чудесно готовила, тщательно убиралась, терпеливо слушала. О моя дорогая Дирка! Он снова разражается бессвязными рыданиями, уткнувшись лбом в огненно-красный ковер. Я, прищурившись, внимательно изучаю торговца. Нижние края сурувалов подозрительно чисты, ни праха, ни пыли. Вероятно, он ни разу на навестил останки жены. Священный курган – место, где мы хороним прах умерших, – открыт для всех, и там часто толпятся посетители. Если бы он действительно ее оплакивал, то проводил бы там много часов. Или, возможно, он так горюет, что не в силах ступить на курган. Лжет, лжет, лжет, злорадно напевает Илам. О чем? – спрашиваю я. Разуй глаза, девочка. Разуй глаза и смотри. Я делаю глубокий вдох, и Илам принимается за работу. Вползает в мой мозг, оттесняет меня, душит мои мысли. Казалось бы, после почти десяти лет общения с демоном следовало привыкнуть к бегущим по спине мурашкам. Ради обладания силой демона приходится терпеть. Демон ныряет в разум ничего не подозревающего Урувина. Меня захлестывает поток сокрушительной правды, и короткая вспышка боли раскалывает череп, прежде чем раствориться в слабой пульсации. Чувства обостряются так, что я слышу неровное сердцебиение торговца и ощущаю запах духов от его безупречно отглаженного наряда. Магия Илама обнажает правду, которую заключают в себе такие детали. Каждая пронизывает мой мозг, словно стрела с огненным наконечником, несущаяся сквозь безлунную ночь. Все это время я сохраняю невозмутимую позу и гордую осанку. Илам сделал свое дело. Он медленно отступает, и мир выцветает до привычной палитры, насыщенные звуки и запахи уходят на второй план. Я делаю глубокий вдох. Магия крови всегда вызывает неприятное чувство, оседающее глубоко в костях. После стольких лет я до сих пор не уверена, присущ ли ей подобный эффект изначально, или виновато мое отвращение к этой практике. Тем временем Урувин давится мелодраматическими рыданиями. Я жду, пока он проглотит слезы. Теперь я вижу, в чем состоит обман. Если бы не Илам, я ни за что не уловила бы тонкий манящий аромат франжипани, которым любят душиться аритсийские женщины, чтобы привлечь удачу в любви. Ни за что не заметила бы в его глазах хитрого блеска. История про упавшую с неба козу вполне может быть правдой, какой бы абсурдной ни казалась, ведь Илам не сказал, что это ложь. С этой загадкой еще предстоит разобраться. Но Урувин определенно не скорбящий муж. Он надеется получить возмещение за свою безмерную потерю. Как многие из тех невыносимых дураков, что сюда приходят. Искренность некоторых ревностных почитателей богини несомненна, но многие жаждут отхватить свою часть из ломящихся сундуков Рашматун. К счастью, я вовсе не так доверчива, как хотелось бы этим людям. – Урувин, ты живешь на берегу Нурлени? – спрашиваю я после того, как торговец справляется с рыданиями. – Да, моя богиня. Верховный жрец расскажет все, что тебе нужно знать. – Он громко шмыгает носом. Вероятно, недоумевает, почему великая Рашматун задает такие банальные вопросы. – Разве Харун избавит тебя от твоей печали? – спрашиваю я, позволяя ноткам раздражения проникнуть в мой тон. – Нет. Это буду я. Поэтому отвечай на мой вопрос без колебаний и вранья. Пальцы Урувина барабанят по бедру. – Да, ваша милость. Приношу глубочайшие извинения, Рашматун. – Превосходно, – киваю я. – Хорошо ли идет торговля, Урувин? – О, конечно! Спрос на специи постоянный, даже если на рынке тяжелые времена. Река всегда приносит прибыль. – Его пальцы продолжают постукивать, постукивать, постукивать по бедру. Надо же. Дождей не было несколько месяцев; река обмелела настолько, что большие суда с трудом преодолевают ее, царапая днищем по камням. Неужели этот торговец думает, раз моя нога никогда не ступала за пределы храмовых земель, я понятия не имею об остальном мире? Я молчу, сдерживая гнев. – Ты считаешь меня дурочкой? – произношу я обманчиво мягким голосом. В глазах торговца вспыхивает тревога. – Ваша милость? – Я предоставила тебе возможность сказать правду, но ты предпочел солгать. – Я наклоняюсь вперед, слегка, чтобы не перевесил головной убор. Моя тень, отбрасываемая жаровнями над головой и искаженная десятью змеиными головами Анаса, тянется к Урувину. – Зовешь себя последователем Рашматун и осмеливаешься распускать свой лживый язык в моем присутствии? Решил покрыть убытки за счет покойной жены? Илам довольно хихикает. Ему нравится, когда я становлюсь истинной богиней, когда никто не смеет бросить мне вызов и все склоняют предо мной голову. Вынуждена признать, что сама наслаждаюсь этим ощущением. Ритм, который отбивает торговец, становится беспорядочным. – Ваша милость. Уверяю вас, я говорил чистую правду. Моя жена… – …умерла. Никто в этом не сомневается. – Я понижаю голос; эхо заставляет торговца содрогнуться всем телом. – Но, несмотря на превосходные женские качества, ты же никогда ее не любил, верно? Губы Урувина беззвучно приоткрываются. – Я… я… Рашматун… нет, – заикается он. – Я любил ее всем сердцем! – И снова ты врешь. – Я медленно опускаю локоть на инкрустированный сапфирами подлокотник и упираюсь пальцами в висок. – Если ты так ее любил, почему поспешил обзавестись новой возлюбленной? Не могу сказать, кто больше злорадствует, Илам или я. Глаза торговца расширяются от неожиданности и стыда; с лица пропадает всякое притворство. Урувин падает ниц. – О Рашматун! – восклицает он. – Твои глаза видят все. Как я мог подумать, глупец, что сумею тебя обмануть! Богиня, я умоляю о прощении! Пожалуйста, даруй милосердие своему слуге! Я раздраженно закрываю глаза. По шее стекают струйки пота; задняя часть джамы неприятно влажная. Мне не терпится сдернуть четыре золотые цепи, отягощающие шею, а поясница ноет из-за того, что все утро я просидела в неудобной позе. Я дала этому человеку достаточно времени, чтобы одуматься. – За твои прегрешения тебе запрещено пять лет посещать храм, – заявляю я, расширив глаза. – И ты будешь платить на двадцать процентов больше годового налога, поскольку, по твоим словам, твое дело процветает. Мои жрецы заполнят все бумаги. Лицо Урувина покрывается болезненной бледностью. – Моя Рашматун, будь милосердна, – бормочет он. – Убирайся, – говорю я тихо. Повесив голову, Урувин встает и суетливо пятится, пока не оказывается за пределами зала для поклонения. Довольный смех Илама продолжает звучать где-то в глубине моего сознания. С усталым вздохом я откидываюсь на спинку трона: – Харун. В поле моего зрения появляется крупный мужчина, чьи выпученные глаза напоминают лягушачьи. Я уже привыкла к постоянному выражению крайнего удивления на лице верховного жреца. – Еще кто-нибудь есть? – Нет, моя богиня, – отвечает Харун, расправляя оранжевую ленту, перекинутую через левое плечо. – На сегодня это последний. – Их должно быть не больше двенадцати. – Я потираю переносицу. – Этот был двадцатым. – Страна в ужасном состоянии, Рашматун. Прежде чем на нас обрушилась засуха, мы перевезли значительную часть запасов зерна в армейские хранилища. – Он смотрит на меня своими лягушачьими глазами. – Твой народ в отчаянии. Люди наводняют храмы, и многие хотят получить аудиенцию у богини. – Понимаю. Премудрая богиня , смеется Илам. Как же твой народ тебя любит. Хорошо бы не вспылить. Бесполезно злиться на демона, которого ты не в состоянии контролировать. Харун теребит четки на шее; его взгляд скользит по жрецам, которые в жутковатой тишине выстроились в ряд, плотно сжав губы. – Моя богиня, не могла бы ты сделать что-нибудь с этой засухой… – Прародители ждут своего часа, Харун, – говорю я, сопровождая свои слова пренебрежительным взмахом руки. – Благоденствует ли Хирлват? Славятся ли обильным урожаем пшеничные поля Винтьи? Боги предостерегают нас по причинам, которые будут явлены в свое время. Харун сжимает губы в тонкую линию. Последние два месяца я называю все ту же неясную причину. А ведь большая часть наших припасов отправляется на снабжение аритсийской армии, которая десятилетиями сражается с Деннарской империей, в хранилищах остается всего ничего. А ведь урожай сохнет на корню, и вероятность голодной зимы стремительно растет с каждым днем. Есть ли у меня выбор? Нет. Жители Бакхтина еще не восстали лишь потому, что остальная часть страны страдает не меньше. В любом случае это не первая засуха и определенно не первый раз, когда богиня Бакхтина не в состоянии прокормить своих подданных. Однако убедить верховного жреца нелегко. – Почему бы тебе не прибегнуть к своей магии и не наколдовать тучи? – с издевкой спрашиваю я. – Раз уж тебя так тревожит засуха. – Моя богиня, тебе известно, что за последние годы наши чары значительно ослабели. И кроме того, мы можем накладывать чары только… – В моем присутствии, да, знаю, – перебиваю я. Отговорки, думаю я, но вслух ничего не говорю. У жрецов нет проблем с заклинанием деревьев, чтобы заставить их плодоносить, или иголок, чтобы штопать их изысканные наряды, когда меня нет рядом. Мелкие заклинания, но они красноречиво свидетельствуют о храмовых приоритетах. – Хватит, – говорю я с растущим недовольством. – Я буду принимать только двенадцать посетителей в день. Самое большее. Я выразилась ясно? Харун покорно склоняет голову: – Да, ваша милость. – Хорошо. И проследи, чтобы все компенсации и взыскания были выплачены. – Разумеется, ваша милость. Я киваю: – До завтра, Харун. – До завтра. Я встаю и спускаюсь с возвышения. Босые ноги касаются покрытого ковром пола. Моя осанка теряет стать, голова поникает. Колени подгибаются, словно так и не привыкли к тяжести украшений, которые я ношу. С отеческим выражением на лице Харун протягивает руку, чтобы меня поддержать. В мгновение ока я перестаю быть Рашматун. Теперь я Бинса, сосуд богини мудрости, обычная девушка, в жизнь которой вошло нечто особенное. – Что она сделала сегодня? – спрашиваю Харуна. Это мой обычный вопрос после того, как я выхожу из «транса». – Много всего. Много великих дел, – его обычный ответ. – Скоро она принесет дождь? – Она… – Его хватка на моих плечах становится тяжелее. Он качает головой и выводит меня из Паруватара, зала для поклонений. – Идем, дитя. Тебе нужно отдохнуть. Я молча следую за ним. Мы выходим во двор, затененный раскидистыми ветвями и пышной изумрудной листвой. Кусты рододендрона в полном цвету. Ярко-алые цветы, словно плащи, сотканные из свежей крови. Над головой палит солнце, но я не ощущаю жара из-за того, что ветра, словно коконом, окутывают храм на вершине горы над крутыми утесами. Эти чары сотворены жрецами; город увядает от засухи, но храм – святое место, и там, благодаря их усилиям, всегда хорошая погода. Харун хлопает в ладоши. Перед нами появляются дюжие носильщики паланкина. Я сажусь внутрь, верховный жрец идет рядом. Паланкин ритмично покачивается, носильщики ступают синхронно, проходя через многочисленные храмы Гханатукха. Они опускают меня на землю перед двухъярусным строением, красные стены которого купаются в лучах солнца. Я вхожу в Бакхал, обитель богини. Из-за колонны появляется высокая дородная женщина, облаченная в белые одежды. Джирташ хлопает в ладони и склоняет голову. Харун кивает, оставляя меня на ее попечении. Мы пробираемся по расширяющемуся лабиринту колонн и святилищ на нижнем этаже Бакхала, а в воздухе лениво витает аромат сандала. Пересекаем еще один внутренний двор с высохшим фонтаном, о котором жрецы не сочли нужным позаботиться, и попадаем в мои покои. Обстановка не соответствует могуществу Рашматун; ее нельзя назвать ветхой, скорее простецкой, в мещанском вкусе. Впрочем, размер с лихвой компенсирует скудость убранства. Любая комната лучше той, в которой я жила ребенком. Джирташ тянет меня к зеркалу в полный рост. Я, как послушная девочка, следую за ней. Она главная над служанками и самая старшая, потому что прислуживала четырем сосудам Рашматун до меня. Она аккуратно снимает мой головной убор и осторожно кладет на изящно расшитую подушку; у меня с плеч словно спадает груз. Илам тем временем свернулся клубочком в глубине моего сознания. Демон редко является в моей повседневной жизни, только когда что-то привлекает его внимание или оскорбляет или когда ему хочется меня подразнить. Типично для демонов – интересоваться только тем, что их непосредственно касается, сохраняя безразличие ко всему остальному. Подбегают еще служанки, ловко и благоговейно снимают с меня наряд. Четыре золотые цепи, все разного плетения, символизируют четыре стороны света. Огненно-красные бхота и джама, расшитые золотыми цветами, ловят яркие солнечные лучи, проникающие через высокие узкие окна. Мои серьги и браслеты сняты. Тряпочкой с кокосовым маслом Джирташ стирает с моего лба семиконечную звезду. Она шепчет краткую молитву, моля о прощении за то, что разрывает на время связь Рашматун с избранным ею сосудом. Когда звезда исчезает, Джирташ переходит к остальным частям моего лица – насурьмленным ресницам, кроваво-красным губам. Вскоре я остаюсь голой, за исключением кулона из желтого сапфира, подвешенного на грубо сплетенных нитях. Его неровная поверхность уютно покоится на моей груди, там, где ребра торчат из-под кожи. Руки и ноги у меня тонкие, как палки, а груди до обидного маленькие. Впрочем, никому в голову не придет обсуждать мою внешность. Служанки распускают мои волосы, уложенные на макушке. Они ниспадают почти до колен, густые и пышные, отливая мягким блеском. Это единственное в моей внешности, чем я горжусь. Джирташ берет меня за руку и ведет к ванне. Я погружаюсь в воду, с удовольствием позволяя служанкам поднимать мои руки и ноги, чтобы их оттереть. Слой грязи собирается и плавает на поверхности воды. Когда с мытьем покончено, Джирташ вытирает меня полотенцем и надевает на меня красную курту – я обязательно должна носить что-нибудь красное – и свободные сурувалы. Я сижу за туалетным столиком, а Джирташ заплетает мне косы, пока ее помощницы прибираются после моего купания. – О дитя, любая женщина отдаст все, что угодно, чтобы иметь такие роскошные локоны, – восхищенно вздыхает Джирташ. Мне кажется, будто затылок покрывается льдом. Призрачная грубая рука дергает за кончики волос и поджигает их. Я играю с почти пустым флаконом духов на столе, отгоняя воспоминания. Джирташ расчесывает мне волосы последние десять лет. Еще один день, обычный распорядок. У нее нет дурных намерений. Я напоминаю себе, что она не имеет никакого отношения к моему прошлому. Прошлому, о котором она никогда не узнает. Надеюсь, Джирташ не заметит, как дрожат мои пальцы, когда я вожу ими по флакону. – Спасибо, – бормочу я. Больше она ничего не говорит. Я знаю, что у Джирташ на уме: вот бы все остальное во мне было таким же роскошным, как шевелюра. Мне почти шестнадцать. У других девушек моего возраста уже налились груди и округлились бедра. А что я? А я – словно увядающий древесный ствол. Две недели назад Джирташ удивлялась, что у меня до сих пор нет месячных, и еще необычнее, что я не выказываю никаких признаков созревания. Однажды она заподозрила, что я плохо питаюсь, но тут же отмела это предположение, как только я ответила, что ем три раза в день. Джирташ заканчивает плести косу и хлопает меня ладонями по плечам. – Готово, – говорит она. – Разве не прелесть? С этим я не согласна. Мой нос слишком велик для острого подбородка и тонких губ, щеки впалые, как пустые миски для подаяний, а глаза слишком большие и яростные. Но она хочет сделать мне приятное, поэтому я заставляю себя улыбнуться: – Спасибо. Джирташ кивает и отнимает руки от моих плеч. Блюдо уже стоит на столике у окна. Я быстро расправляюсь с едой; это моя единственная трапеза за день. Когда никто не смотрит, я достаю из-под стола пузырек и смешиваю каплю его содержимого с водой в глиняной чаше, превращая воду в мутный раствор. Затем быстро осушаю чашу, стараясь не морщиться. Это запрещенное снадобье, которое отравляет мои яичники, – еще один способ задержать месячные. Небольшая цена за то, чтобы побыть богиней еще немного. Однако мои запасы снадобья иссякают. А вестей от моего поставщика нет уже несколько недель. Я стискиваю зубы, подавляя подступающую к горлу тревогу, а покончив с едой, направляюсь к двери. Я чувствую намек на неодобрение со стороны Джирташ. – На урок? – спрашивает она не из любопытства, скорее из вежливости. Джирташ считает, что мне не следует уделять столько внимания образованию и книгам. Лучше бы думала, как поскорее созреть и найти хорошего мужа, подобно девушкам, что были до меня. Трудностей с этим не предвидится: никто не откажется от благословения, которое принесет в семью бывшая живая богиня. Если, конечно, я решу выйти замуж. Ведь тогда я перестану быть сосудом Рашматун. От этой мысли внутри все сжимается, как будто мне вспороли кожу и выпустили кишки. Кто я, если не Рашматун? Бедная тощая девица без роду и племени? Ничтожество, чье лицо вмиг сотрется из памяти тех, кто меня знал. Я выбрасываю из головы эти страхи. Я все еще живая богиня, напоминаю я себе. – Конечно, Джирташ! – щебечу я невинно. – Урок ждать не будет. И медленно выхожу из комнаты. Глава 2. Слухи Я поднимаюсь по лестнице на второй этаж и вхожу в библиотеку; древние камни под ногами гладко отшлифованы временем. Библиотека занимает весь второй этаж Бакхала, керосиновые лампы тускло освещают книги и свитки на полках красного дерева, в воздухе висит затхлый запах пожелтевших страниц. Мой брат уже ждет за столом между шкафов. Он возится с очередным своим механизмом. Глаза Икты горят, и на лице расплывается глупая улыбка, когда он заводит птичку и открывает защелку. Птичка несколько раз энергично взмахивает крылышками, затем с грохотом падает на стол. Брат хмурится. – Она металлическая, поэтому слишком тяжелая, – замечаю я, прикрывая за собой дверь. – У нее внутри все полое. Конструкция максимально приближена к реальной. – А ты не думал использовать для своего милого увлечения магию? – Унизиться до коротких путей? Ни за что! – Его щеки возмущенно надуваются. – Не хочу пресмыкаться перед очередным жрецом, чтобы он бормотал бессмысленные заклинания и размахивал руками, словно мнимый шаман. Я и так вынужден каждый день перед ними лебезить. – Бедный братик, – усмехаюсь я, игнорируя возмущение Илама. Демон злится на Икту за его яростное неодобрение магии. – Прости, что нагружаю тебя неприятной работой. – Тебе следует больше меня ценить. Коза, которую ты заставила меня смастерить, стоила мне трех месяцев потери рассудка, и это была только голова! – Еще мгновение брат разглядывает механизм, затем сокрушенно вздыхает. Оборачивается ко мне, и в глазах зажигается озорной блеск. – Кстати, служанки рассказали мне про упавшую с неба козу. Пыхтя, я забираюсь на сиденье рядом с ним. Значит, сегодня он не прятался в тайнике за моей спиной, раз хочет узнать подробности. – Я быстро с ним разобралась. Его скорбь была фальшивой от начала до конца. Он описывал свою «дорогую Дирку» слишком беспристрастно. Брат удивленно поднимает бровь: – А что с козой? Она и правда упала с неба? – Конечно нет, – бормочу я раздраженно. Илам молчит, отказываясь открыть правду. – Я мог бы проверить, было ли это на самом деле, – замечает Икта, потягиваясь. Мой брат – образец физического совершенства, Джирташ превозносит его до небес за крепкое сухощавое сложение и густые черные ресницы. – Служанки с удовольствием поделятся со мной диковинной новостью. – Нет нужды. Мне некогда тратить время на сказки о падающих с неба козах. – Возможно, это предвестие чумы, которая скоро поразит Бакхтин. Сначала засуха, теперь это. Тебе известно, что простой люд болтает о Пророчестве Гиркхи? Утром на рынке я слышал, как досужие дядюшки и тетушки повторяли: «Вспыхнут алым небеса как предвестие конца. Жертвы скорбью обернутся…» – Да знаю я, знаю, – резко перебиваю я брата и раздраженно машу рукой. Я бессильна заткнуть моим подданным рот. – Забудь об этом. Давай заниматься. Икта пожимает плечами: – Какую книгу ты выбрала на сегодня? – «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих» Вхарлы Привинду. Брат пристально смотрит на меня: – Вхарла Привинду? Шаман крови? Опять? Хочешь, чтобы тебя вышвырнули из Гханатукха прежде, чем отречешься от трона? – Многие ученые мужи цитировали Привинду в своих трудах, – говорю я. – Я не могу отмахнуться от него из-за дурной репутации. – Репутации, погубивший его и многих чиновников. – Икта вздыхает. – Откуда в здешней библиотеке взялись его книги? – Если тебя это так волнует, можешь спросить Харуна. – Ладно, как скажешь. Только меня не вини, если кто-нибудь застанет тебя за чтением Привинду. – Икта вскидывает руки. Затем его зрачки расширяются. – А знаешь, у меня есть идея получше. Вместо того чтобы сидеть тут взаперти в духоте, не хочешь спуститься в мою мастерскую и взглянуть на козу, которую ты заказала? Я испытаю ее при тебе. Я поджимаю губы. Икта не впервые уговаривает меня выйти за пределы огороженной территории. Брат досконально изучил храм, разобрался в его внутренних артериях и потайных коридорах, о чем свидетельствуют чуть заметные зацепки для рук и ног, которые он вырезал в наружной стене под моей комнатой. Признаюсь, меня соблазняет его предложение. Икта описал свою козлиную голову как кошмар из меди и стали, который плюется огнем и страшно закатывает глаза, и мне любопытно, как она работает. Однако он недооценивает опасностей моего положения. Ракхти запрещено покидать территорию храма, пока она не уйдет на покой. Это одно из многих правил, которых она должна придерживаться, пока служит сосудом Рашматун. Сегодня, когда моя святость под вопросом, а также учитывая мой возраст и засуху, я должна изображать идеальную Ракхти. В конце концов, мое высокое положение зиждется на лжи: я не сосуд богини, но притворяюсь, будто это так. Я заявляю, что чиста и непорочна, но внутри меня живет демон. Даже Икта не подозревает об Иламе, хотя знает, что я не сосуд Рашматун. Именно в такие моменты обнажается пропасть между нами. Прошло почти десять лет с тех пор, как мы расстались, и четыре года с тех пор, как он вернулся ко мне. Столько всего случилось за эти шесть лет. Столько всего случилось с тех пор, как мать заставила меня стать Ракхти и выгнала Икту, предоставив ему самому заботиться о себе. В храме никто не подозревает, что мы родные брат и сестра. Я делаю глубокий вдох, успокаивая нервы. Я не могу винить Икту за то, что он хочет видеть сестру игривой и беззаботной. Разве это не естественно? Я младше его на семь лет. Икте повезло, что его приютил знаменитый профессор, который отправил его в университет, хотя только кровным сыновьям кишари позволено там учиться. Он любил, и его любили. Брат не в состоянии понять, почему я так осторожничаю. – Нет, спасибо, – отвечаю я, выхватывая из стопки на столе древнюю рассыпающуюся книгу. – Лучше сосредоточусь на сочинениях ученого с дурной репутацией. У брата вытягивается лицо. Он продолжает молча возиться со своими механизмами. «Разум есть океан безграничной силы – реальность ограничена лишь твоим воображением. Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда». Мое внимание привлекает только начало книги. Остальное – мрачные примеры того, как работает аритсийская магия. Большинство из них давно не тайна для широкой публики. Все знают, что шаманы происходят от самих Прародителей, поэтому кровь кишари считается священной, а чистота родословной определяет силу шамана. Я много раз читала эту книгу. Однако упорно продолжаю ее перечитывать в надежде свежим взглядом обнаружить что-нибудь новое о магии крови. Сегодня этого снова не случилось. Но разве может быть иначе, если книги, о ней повествующие, запрещены для простых читателей и под строгим надзором хранятся в университетских библиотеках? Книга Привинду стала моей главной надеждой; я была вне себя от радости, когда откопала ее в забытом углу храмовой библиотеки. Моя надежда не оправдалась. – Уткнулась носом в очередную книгу, Маленький богомол? – раздается сзади резкий голос. Я испуганно оборачиваюсь, но тут же с облегчением вздыхаю при виде гибкого мускулистого силуэта, возникшего между шкафами. Вероятно, Керан воспользовался одним из обнаруженных им скрытых проходов. – Тебе что, больше нечем заняться, кроме как набивать голову формулами, датами и детскими сказочками? Илам тихо шипит. Керан, самоуверенно ухмыляясь, выходит на свет. Белая кожа контрастирует с черной одеждой, а шрам, идущий от носа к левому уху, придает мальчишескому лицу свирепость. Несмотря на непривычный цвет лица, деннарца в нем выдают именно глаза – ни у кого в Аритсье нет такого разреза. Когда он широко ухмыляется, они принимают форму полумесяца. Половину времени его взгляд остер, как наточенный нож, другую половину рассеян, как будто Керан погружается в сон наяву. Обычно мысли легко читаются по глазам; по его глазам я не могу определить ни его настроения, ни о чем он думает. Всякий раз, когда мне кажется, что Керан не замечает моих проделок, он ловит меня с поличным и громко заявляет от этом вслух. Короче говоря, я не люблю Керана, потому что не в силах его контролировать. Однако без него я не способна долго притворяться богиней. – Ты опоздал на три дня, – говорю я. – Прости. – Он вылавливает из сумы мешочек и кладет на стол; флаконы внутри позвякивают. Я едва не испускаю облегченный вздох. – Вот, держи. Запас на месяц. Я поднимаю бровь: – Я просила запас на два месяца. Его зубастый рот расплывается в улыбке; я замечаю легкую тень беспокойства. Это удивительно, ведь Керан всегда спокоен. – На дворе тяжелые времена, Маленький богомол. Боги и богини не отвечают на твои молитвы, а ты ничего не делаешь, чтобы это исправить. В ответ на обвинение я поджимаю губы. А впрочем, он прав. Что может сделать одна девушка, если природа гневается? Ничего. Если я не обладаю ни каплей магии, которой должна обладать Ракхти и ее жрецы. Если даже силы демона не безграничны. – Какие новости ты принес? – меняю я тему. – Все по-старому, – отвечает он, подходя ближе. – Царь на грани отчаяния, без конца вопрошает Ракхт, нет ли какого знака от богов. А упомянутые Ракхты решительно ничего не могут сделать с засухой. Сражения Ракхты Асахара с Деннарской империей идут хуже некуда, несмотря на всю его браваду. Что касается твоего города, то слухи о падении коз с неба распространяются медленно, но верно. Скоро вся страна будет знать, что твой город поражен козами. Кто-нибудь уже приходил к тебе с такой историей? Выходит, это не единичный случай? Икта бросает на меня косой взгляд, пока я царапаю ногтями ладонь. Вероятно, Керан преувеличивает масштабы бедствия; просто хочет увидеть, как я нервничаю. – Не твое дело, – сухо отвечаю я. – Слухи, знаешь ли, распространяются быстро. Тебе следует позаботиться о своей репутации. Я жду продолжения. Керан по-прежнему улыбается. – Тебе нечего больше мне сообщить? – Не совсем. Боюсь, что новости, как и положение дел в стране, немного протухли. Судя по блеску в глазах, есть что-то еще, но, чтобы это заполучить, придется ублажить Керана, желательно деньгами. – Икта, – говорю я. Брат достает из сурувалов тяжелый кошель и отсчитывает плату. Я вырываю кошель из его рук и достаю еще два гуриси. Отдаю всю сумму Керану, не обращая внимания на вытянувшееся лицо Икты. – Это вознаграждение, – говорю я. – За все твои труды. – Ах вот почему ты моя любимица. – Керан с бесстыжим видом прячет гуриси. – Пробираясь сюда, я подслушал один разговор. Похоже, это были твой верховный жрец и его угрюмый преемник. – Харун и Нудин, – говорю я. – О чем они беседовали? – Они хотят провести отбор новой Ракхти Бакхтина, не спрашивая разрешения у Рашматун. «Время пришло избрать новый сосуд, – говорили они. – Рашматун больше не защищает город всей мощью своей силы, а это верный признак того, что нынешний сосуд больше не чист». Керан делает паузу. Я отказываюсь реагировать на его слова, пока он не закончит. Икту рядом со мной трясет от ярости. – Выдвижение кандидаток начнется через три дня, – продолжает он, приподняв бровь. – Они надеются, что в следующем месяце у них будет новая Ракхти. Я качаю головой. Пальцы лениво теребят желтый сапфир на шее. Желудок сжимается, хотя я знала, что рано или поздно они это сделают. – Да, еще, ваш верховный жрец – Харун, кажется? – сейчас переписывается с Ракхтой Асахаром. Эта новость заставляет меня задуматься. Я бросаю косой взгляд на Керана. Вот сволочь. Почему не упомянул об этом раньше? – И о чем они пишут друг другу? – К сожалению, даже моя сеть не настолько широка, чтобы я знал обо всем в Аритсье. Думаешь, я способен заглянуть через плечо Ракхтам и верховным жрецам? Я удивленно поднимаю бровь: – И все же тебе удалось узнать, что Асахар тратит деньги провинции в игорных домах. Тебя не разберешь, Керан. – Скандальные новости и тайная информация – разные вещи, Маленький богомол. – Он покровительственно грозит мне пальцем; я по-прежнему скрываю свое раздражение. – Тебе решать, что ты будешь делать с этими сведениями. Моя работа – предоставлять их тебе. Ни больше ни меньше. Сложив руки на груди, я обдумываю все, что он рассказал. Сейчас самое важное, что Харун и Нудин собираются избавиться от меня раньше, чем я ожидала. Мне придется либо подчиниться их планам, либо дать им отпор. – Насколько готов твой козлиный механизм? – спрашиваю я брата. Он неожиданности Икта подпрыгивает. – Процентов на восемьдесят-девяносто. Кое-что нужно отрегулировать, но, по правде сказать, он работоспособен… – Ты можешь сам его двигать? – Э… теоретически да, но смотря куда двигать… – Этого достаточно. – Я поворачиваюсь к Керану. – Ты готов потрудиться физически? Улыбка деннарца становится шире. – Как всегда, зависит от цены. – Еще два гуриси. Керан хмыкает: – Сумма немалая – для простого работника. – Тогда два гуриси и пятьсот шарусов. – Вот это мне уже больше по душе. – Керан протягивает руку к моему брату. Прежде чем отсчитать деньги, Икта бросает на меня несчастный взгляд. – Что от меня требуется? – спрашивает Керан. – Помоги Икте перенести механическую козу в храм Ширатукх в ночь перед отбором Ракхти. Он скажет тебе, что нужно делать. Икта сердито смотрит на Керана, тот хлопает его по плечу: – Будешь за мной присматривать. Только хорошо со мной обращайся. Брат еще больше хмурится. Смех Керана легок, как высокие чистые ноты цикад. – Скоро увидимся, а с тобой уже в следующем месяце. Первая фраза адресована Икте, вторая – мне. Керан исчезает за шкафами так же бесшумно, как появился. Яростное хлопанье крыльев пугает меня; в окне я вижу тень орла, взмывающего в небо. Этот орел, несмотря на размер, всегда сопровождает Керана, куда бы тот ни шел, не уступая деннарцу в скрытности. – Клянусь, почти четверть нашего годового дохода уходит на эту спесивую, никчемную сволочь, – бормочет Икта. – Да ладно тебе, дорогой братец. Он ценное приобретение, а содержать ценное имущество всегда недешево. – Я засовываю два стеклянных флакона в мешочек и кладу его в карман. – Мелкая кровососущая гнида, – бормочет брат. – Икта, – стону я. Сказать по правде, я не понимаю, почему брат такого низкого мнения о Керане, ведь именно он нашел этого деннарца. Вероятно, Керан проникся к моему брату симпатией около трех лет назад, когда тот разоблачил городского мошенника, чьи карты были помечены царапинами от ногтей. После этого деннарец сблизился с Иктой, и между ними установилась странная связь – достаточно сильная, чтобы Керан стал мне помогать. И все же я не понимала, почему Икта относится к нему с презрением, ведь он ближе меня к деннарцу. Он не раз покидал пределы храма Гханатукх, чтобы выпить и поиграть в городе вместе с Кераном. Я могла бы применить магию крови, чтобы разгадать эту загадку, но не стану. Как бы я ни полагалась на Илама, изображая богиню, я по-прежнему ненавижу магию крови. А все из-за моей матери. Икта глубоко вздыхает: – Отлично. Без Керана нам никуда. И не важно, что я его терпеть не могу. – Он складывает руки на груди. – А ты? О чем ты думала, когда втянула меня в свои игры с избранием Ракхти? Ты и правда решила саботировать… – Дорогой брат, – я сцепляю пальцы на коленях, – я действующая Ракхти. Конечно, мне нужно, чтобы моя преемница обладала выносливостью и острым умом. – Собираешься напугать девочек до смерти? – Ты здесь, чтобы помочь, или будешь задавать вопросы? – Бинса, я переживаю. – Икта в отчаянии проводит рукой по волосам. – Ты не задумываешься о последствиях своего переизбрания? Ты слышала Керана. Асахар и Харун, вероятно, объединились, чтобы тебя сместить. Иначе зачем Харуну так рисковать? Асахар не их тех, кого стоит дразнить. А твоя идея с избранием новой Ракхти… Мне неприятно это говорить, но она напоминает мне Кави… – Ты закончил читать нотации? – Я перебиваю брата, пока он не переступил черту, и почесываю пальцы. – Меня не волнует Асахар. Все равно никто из Ракхт с самого начала меня не любил. Хотя тебе-то откуда знать? Выражение его лица меняется. Уголки губ тревожно опускаются. То, как меня избрали Ракхти, всегда было щекотливой темой – надоедливый призрак, который постоянно скребся в спину и от которого мы отчаянно пытались избавиться. – Прости, – шепчет Икта. – Я… я просто волнуюсь за тебя. Я тихонько вздыхаю: – Знаю. Он пристально смотрит на меня: – Только не говори, что собираешься остаться Ракхти навечно. – Я не знаю другой жизни, Икта, – шепчу я, понизив голос. Мои веки закрываются; я не могу вообразить жизни вне стен храма, жизни, в которой я смеюсь и беззаботно общаюсь с другими людьми, которую проживаю как обычный человек. Я давным-давно оставила ту жизнь, вечное беспокойство о куске хлеба, одежду, залатанную так, что в ней не осталось ни лоскутка первоначальной ткани. Стены храма гарантируют достаток и власть, а жизнь снаружи – нет. Так говорила моя мать. И какую бы ненависть я к ней ни испытывала, она была права. – Как скажешь. Мои пальцы неподвижны. Что бы ни случилось, я не могу допустить, чтобы Икта утратил веру в меня. – Икта, пожалуйста, ты единственный, кому я доверяю в этом мире. – Я накрываю его руку своей и ободряюще сжимаю. – Если ты не хочешь мне помочь, то кто поможет? Ты вернулся ко мне даже после… после всего. Только не говори, что готов меня бросить. Его лицо искажается. – Бинса… Он ничего не говорит, просто кладет другую руку поверх моей. Брат цепляется за меня так сильно, словно боится, что, если отпустит, я исчезну, как последний закатный луч. Мною овладевает мрачная решимость. Я должна защитить Икту, должна защитить себя, и единственный известный мне способ – оставаться Ракхти. Если я потеряю трон, меня вышвырнут на улицу с горсткой гуриси, которых хватит на приданое. Они ожидают, что я растворюсь в безвестности, выйду замуж за первого встречного – и не важно, что официально у меня больше нет семьи, – проведу остаток жизни как послушная жена и заботливая мать. Икта, мой единственный кровный родственник, вынужден будет оставить меня и постепенно забудет о моем существовании. Я вспоминаю сегодняшнюю беседу с Урувином, как он выпрашивал деньги под предлогом смерти жены. Ее жизнь была лишь инструментом, которым можно попользоваться, а потом выбросить. Станет ли это и моей судьбой, если я вернусь к «нормальной» жизни? Нет. Я останусь Ракхти Рашматун. И никому не позволю себе указывать. Глава 3. Обещание пророчества Я сижу посреди комнаты, скрестив ноги. Лунный свет отбрасывает на пол серебристые блики. Меня окутывает туман безмятежности, наполненный мечтами юных дев и невинных младенцев. Лишь случайный шорох порой нарушает безмолвие, оживляя дремотную ночь. Воздух тих и прохладен, очищен от безобидных сплетен и дневной какофонии. Я делаю глубокий вдох. Ночью я по-настоящему отдыхаю, только ночью мне не нужно притворяться перед людьми и вести себя, как подобает богине. Здесь, затерявшись в тенях, я чувствую покой, словно темнота укрывает меня от насмешливых взглядов. На столе стоит мой нетронутый ужин – холодное рагу из шпината с творогом и лепешки. Рядом с миской лежит «Теория и принципы аритсийской магии для начинающих» Вхарлы Привинду. Учитывая сомнительную репутацию шамана, сегодня немногие ищут мудрости в его книгах. Никому они не нужны. Храмовый колокол звонит двенадцать раз. Я закрываю глаза и прогоняю Илама из своей головы. Демона не нужно долго упрашивать, это не сложнее, чем протянуть руку и достать с полки потрепанный том. Илам выходит из моего тела и, словно зевающий кот, потягивается всем телом. Процесс физического разделения вызывает острую пульсацию в висках. Я стискиваю зубы и выравниваю дыхание, заставляя себя перетерпеть страдания. Пульсирующая боль исчезает, и я открываю глаза. Демон бродит вокруг стола, приняв свой любимый облик черного кота. Без спросу сует нос в мой обед. Демону необязательно есть человеческую пищу; ему просто нравится ее вкус. Чудной демон. Хотя в моем положении выбирать не приходится. Покончив с рагу и лепешками, он поворачивается ко мне. Глаза горят неестественным серебристым светом, возможно даже ярче луны. Демон облизывается и снова зевает, обнажая клыки. Странно, он ведет себя будто обычный кот. Однако дым, исходящий от шерстки, ясно показывает, что этот кот не из нашего мира. Я закатываю рукав курты и протягиваю руку. Илам зубами впивается в мое предплечье. По телу медленно разливается неприятное ощущение, под кожей начинает покалывать. Илам питается моей кровью, или, как он любит выражаться, потоком моей души. Именно таким способом шаманы крови удерживают на привязи своих демонов. Демоны жаждут плоти, и, хотя могут есть зверей, человеческая кровь из-за текущей в ней жизненной силы кажется им особенно восхитительной. Однажды Илам объяснил мне, что, питаясь кровью, демоны питаются нашими душами и что именно души – источник их силы. Вероятно, более могущественные шаманы способны полностью контролировать своих спутников, обеспечивая их достаточным количеством крови. Мне же приходиться довольствоваться тем, что Илам вообще мне помогает. Пока я кормлю его потоком моей души хотя бы раз в месяц. Руки и ноги слабеют с каждой секундой. Перед глазами уже пляшут черные точки, когда Илам наконец разжимает челюсти. Он сидит, и его серебристые глаза светятся от удовольствия после сытного обеда. – Я заметил книгу, – говорит демон поразительно молодым голосом, хотя он намного старше меня. – Пытаешься проводить собственные исследования. Чего хочешь добиться? – Мне нужна твоя помощь. – Я сижу прямо, будто шест проглотила, и пытаюсь придать своему лицу равнодушное выражение, хотя внутри у меня все кипит. – Вот удивила, – снисходительно замечает он. Я сохраняю маску невозмутимости. – Илам, пожалуйста. – Какие задумки ты скрывала от меня в своем прелестном маленьком мозгу? – Илам склоняет голову набок. Мордочка сморщивается в некое подобие улыбки. – Какую ложь? Тебе уже удалось раскрыть тайны Привинду? – У меня нет от тебя тайн. Я всегда делюсь с тобой всем, что знаю. – Если это в твоих интересах, – весело мурлычет Илам. Он рано научил меня скрывать от него свои мысли, потому что мой внутренний голос казался ему слишком громким. Когда я обернула его урок против него, заперев демона в своем сознании и позволив выходить только тогда, когда я захочу, Илам был польщен. Думаю, это одна из причин, почему он решил со мной остаться. – Мне… мне нужна твоя помощь, чтобы вызвать дождь. Слова ворочаются у меня во рту, словно камни. Илам пристально смотрит на меня, и это нервирует. Я уже жалею о сказанном. Демон разражается смехом; звук похож на треск горящего дерева. – После всех этих лет, – говорит он, смеясь, – ты только сейчас решила освоить магию крови? Я думал, ты обойдешься книгами Привинду! Я сжимаю кулаки: – Да, Илам. Я хочу использовать магию крови. – Ты настолько отчаялась, маленькая Бинса? – Что плохого в том, что я хочу совершенствоваться? В последнее время мой мозг слегка заржавел. – Или твои уловки уже не действуют? – Его слова задевают меня больнее, чем мне хотелось бы. – И тебе некуда больше податься, не к чему обратиться, кроме магии крови, которую ты презираешь. Мои брови сходятся на переносице. – Я не презираю магию крови. Я просто к ней не привыкла. – И ты не затаила против нее злых чувств из-за Кавиты? Я сжимаю губы в тонкую линию; по жилам разливается жар. Демон знает, что я ненавижу, когда упоминают мою мать. Знает, сколько времени мне потребовалось, чтобы заниматься обычными делами, не ощущая, как ее призрак дышит мне в затылок, – научиться думать своей головой и принимать собственные решения. Тем не менее я с непринужденным видом отвечаю: – Ни в коей мере. – Интересно. – Илам дергает ушами. – А ты готова заплатить цену? Жертвоприношение, которое скрепит новый договор. Как бы мало я ни знала о шаманах крови, я слышала, что это первый шаг, позволяющий вызвать демона или заключить с ним сделку. Мой нынешний договор с Иламом – особый случай, поскольку демон перешел ко мне от матери и мне не пришлось ничем жертвовать. – Готова, – отвечаю я, и сердце бешено колотится в груди. Он моргает своими пугающими глазами, словно способен видеть сквозь мои ментальные стены, улавливать страх, который кипит в глубине. – Отлично. Дай мне три дня, чтобы обдумать твою просьбу. – Ладно, – говорю я, хотя внутри все кричит, умоляя о немедленном ответе. Власть принадлежит Иламу. Я не могу диктовать, что ему можно, а чего нельзя. – Хорошо. – Он ненадолго замолкает. – Надеюсь, ты действительно понимаешь, какие это повлечет последствия. – Понимаю. – Сомневаюсь. – Еще одна пауза, после чего демон начинает хихикать. – Но меня это не волнует. Я киваю, не зная, что на это ответить. – До следующей встречи, Бинса. Его оболочка рассеивается дымом, который втягивается в меня сквозь кожу, прожигая до самого нутра. И вот он внутри, свернулся калачиком на задворках моего сознания. Я падаю на пол, из тела утекает энергия. Принять демона непросто. И чем меньше у тебя навыков, тем тяжелее. Мне и так довольно паршиво, а вкупе с моими попытками уморить себя голодом у меня такое чувство, будто я поднялась на Аратью, вершину хребта Яборун, у подножия которой расположен храм. Приходит несколько минут, прежде чем мне хватает сил выпрямиться. Еще несколько минут, прежде чем я встаю и пытаюсь доковылять до кровати. Я падаю на покрывала и смотрю в потолок, гадая, сумею ли вобрать в себя еще больше Иламовой силы. Никаких сомнений. Сумею. Не важно, как я здесь оказалась, я – сосуд Рашматун. Я – богиня. Всего через несколько часов столь необходимого мне сна служанки безжалостно вытаскивают меня из постели и окунают в ледяную воду. Вероятно, это следует считать роскошью, учитывая, что половина города умирает от жажды. Впрочем, трудно оценивать свои привилегии, когда тебя силком заставляют принять ванну в холодные предрассветные часы. Далекий колокол бьет шесть раз сквозь туман, застилающий мой разум. Я одета в домашнюю курту и сурувалы. Джирташ проводит меня в зал для омовения, небольшое здание с красными и золотыми колоннами в западной части Бакхала. Я опускаюсь на колени перед каналом, который отводит часть водопада к храмовым землям. Еще больше воды льется мне на голову, пока Харун и прочие жрецы, образовав вокруг меня полукруг, распевают молитвы и размахивают четками, обмотанными вокруг запястий. Мои руки и ноги сильно дрожат; я не отрываю взгляда от статуи Рашматун над каналом, высокой, внушительной и переливающейся. Для несуществующего божества черты лица вырезаны на диво изящно, каждый волосок на изогнутых бровях тщательно подстрижен, а линия носа длинна и непреклонна. Не первый раз я задаюсь вопросом, знают ли жрецы, что никакой Рашматун нет? Интересно, остальные девять Прародителей – великих богов Аритсьи – тоже подделки, и не разыгрывают ли спектакль остальные Ракхты? Как разыгрываю его я. Но мои сомнения ничего не значат. Я никогда не отважусь сказать правду и утратить свое положение. Когда жрецы заканчивают утреннюю молитву, я встаю и поворачиваюсь к ним. Джирташ насухо вытирает мне лоб. Харун выходит вперед, держа в руках несколько баночек с красками, и сначала макает кисточку в белую. Он размазывает липкую краску посередине моего лба и начинает напевать: Открой, открой, Открой и увидь Наш мир, готовый тебя любить. Веди, веди, веди за собой Сердца людей, хранимых тобой. Вместе со жрецами он повторяет заклинание семь раз, их голоса сливаются в звучный хор. Все это время Харун медленно, но ловко орудует кистью, накладывая желтый слой поверх белого. Мне не нужно зеркала, чтобы увидеть сияющую семиконечную звезду. Символ богини мудрости, древняя звезда, которая путешествовала по семи мирам, видела и слышала все. Выражение моего лица меняется. Я распрямляюсь, расправляю плечи и вытягиваю шею. Я смотрю на Харуна, и тот падает ниц. Джирташ и остальные жрецы следуют его примеру. – Встаньте, – повелеваю я, выдержав время. – А теперь освободим тело от этих ужасных тряпок. Илам хихикает, пробуждаясь. Мой день в качестве сосуда богини Рашматун начинается. – Понимаете, ваша милость, – тихим голоском объясняет старуха, – к счастью, никто не пострадал, потому что мы все были снаружи. Но дом разрушен, и нам некуда идти. Харун привел необычных просителей. Вместо одного или двух человек в храм пригласили семью. Их пятеро: старуха, ее сын и трое его детей. Они одеты очень скромно, а узловатые руки бабушки свидетельствуют о годах тяжкого труда. У отца морщинистое лицо, плечи сильные и костлявые, а кожа отливает бронзой. Его жена на войне, она вступила в армию в отчаянной надежде прокормить семью, хотя Бакхтин славится обильными урожаями и мудрецами, но никак не воинами. Семья клянется, что их участок земли полностью высох и они выживают на скудных пайках, которые мы раздаем нуждающимся. И как будто этого мало, с неба на их дом упала коза и пробила крышу. И дня не прошло, и вот еще одно свидетельство о падающих козах. Илам молчит, а значит, семья говорит правду. Самая мысль о падающих с неба козах звучит нелепо. Меня удивляет, с какими невозмутимыми лицами рассказывают об этом Урувин и сегодняшняя семья. Остается выяснить, кто сбрасывает с неба коз. Может, это магия? Но шаманов в Аритсье немного, да и живут они далеко друг от друга. По большей части они настолько слабы, что ничего существенного сделать не могут, ибо текущая в них кровь богов за прошедшие века успела стать жидкой. Шаманы достаточно сильные, чтобы приносить пользу, служат в Священной страже. Важнее другое. Зачем кому бы то ни было понадобилось такое? Ради чего причинять вред невинным людям? – Моя богиня, неужели… – Голос старухи прорезается сквозь мою головную боль. – Пророчество Гиркхи… начинает сбываться? Вспыхнут алым небеса как предвестие конца. Жертвы скорбью обернутся, наши призраки вернутся. Омрачится небо страхом перед яростью богини. Разобьются звезд осколки, выйдут из брегов моря. И в конце всего кровь обагрит Алый трон. Корону пожрет ржа и гниль, Резьба обратится в пыль. Первая строфа Пророчества звенит у меня в голове зловещей колыбельной, проникая в кости. Я даже слышу, как жутким, но успокаивающим голосом ее поет Кавита. Дрожь пробегает по моему телу. Однако я тут же беру себя в руки, облачаюсь в непробиваемые доспехи богини. Я смотрю на старуху, в чьих глазах полыхает ужас. Внезапно я разъяряюсь. Почему слова провидца, умершего пятьсот лет назад, имеют больший вес, чем мой авторитет? Неужели я настолько ненадежна, что все разуверились в моей силе? Я сдерживаю гнев, отточив его до лезвия, тонкого, как бумага. Мои губы изгибаются в благодушной ухмылке: – Дитя мое, откуда до тебя дошли слухи о Пророчестве? – Об этом все говорят, ваша милость. Правда это или нет, но знаки налицо. Мы… мы боимся за свою жизнь. Возможно, Керан был прав. Слухи расходятся быстро – достаточно быстро, чтобы испортить мою репутацию прежде, чем я успею их остановить. Наверное, рассказы о падающих козах уже дошли до других провинций, и вскоре остальные Ракхты начнут сомневаться, что Бинса может быть сосудом Рашматун. Я вспоминаю слова Керана о том, что Харун собрался меня сместить. Какой подходящий момент, когда в моем положении усомнились даже те, кто преданно следовал за мной все эти годы! Горло сжимается. Я заставляю себя наклониться вперед и улыбаюсь еще шире: – Неужели ты больше не веришь в меня? – Я… я верю, – выдыхает старуха. – Но ты должна понять, что твое дитя… что… все… все мы встревожены. Ее сын и внуки смотрят на меня неодобрительно. «Обладает ли Рашматун прежним могуществом?» – как будто спрашивают они. Внезапно мне становится трудно дышать. Взгляд скользит в сторону Харуна. Когда я встречаюсь глазами с его лягушачьими глазками, по спине пробегает холодок. Он, не моргнув, выдерживает мой взор. Я представляю, как он говорит эти слова. Мы знаем, что ты притворяешься. Вижу, как его окружает толпа – мужчины и женщины всех возрастов и племен в рваных одеждах и обуви из козлиных шкур . И мы сместим тебя, чего бы нам это ни стоило. Я резко встаю. У старухи перехватывает дыхание. Атмосфера накаляется. Рашматун никогда не встает, если только не собирается оставить тело Бинсы. В мозгу вспыхивает воспоминание: Чандри, предыдущая Ракхти, встает с трона. Перед ее судом предстал убийца. Она поднимает руку, и он замертво валится на пол. Скромная и нежная улыбка, украшающая лицо Чандри, сменяется злобным оскалом. После этой печально известной казни, совершенной Рашматун лишь одним взмахом пальца, истории о ее праведном гневе распространились со скоростью лесного пожара, а уровень преступности снизился настолько резко, что тюрьма Ллаон была упразднена за ненадобностью. Такова официальна версия. А неофициальная гласила, что в казне закончились деньги на содержание тюрьмы, и Чандри ускорила ее закрытие. Оскал Чандри исчезает из моей головы, воспоминание рассеивается, хотя я упрямо пытаюсь размотать его нити. Так было всегда. Я хочу вспомнить Чандри. Хочу знать, почему ее имя никогда не упоминается в храме. Была ли она истинной Рашматун… Я моргаю. О чем я только думаю? Я перевожу взгляд на старуху, у которой неконтролируемо дрожат руки и ноги. Она уперлась лбом в пол, бормоча извинения и моля о прощении. Ее семейство потрясенно застыло. Я заученно улыбаюсь и развожу руками. Становится тихо. – Скоро пойдет дождь, дитя мое. Распространи мое слово среди своих близких, – провозглашаю я, а сердце грохочет в груди. – Возрадуйтесь, ибо через две недели засуха кончится. Смех Илама больше напоминает визг, от него у меня раскалывается череп. Старуха с опаской поднимает голову. Переводит взгляд на свои руки, затем – на свое семейство, словно удивляясь, что те еще живы. – Это правда, моя богиня? – спрашивает она. – Через две недели ты пошлешь нам дождь? – Истинная правда. – Я снова усаживаюсь на трон. – И вы получите десять гуриси в качестве компенсации за убытки. – Твое милосердие не знает пределов, моя богиня. Старуха снова кланяется. Я отправляю семейство восвояси, а их место, шаркая, занимает Харун, его глаза расширены от удивления. – Ваша милость, неужели мои уши меня не обманывают – ты собираешься через две недели послать нам дождь? – Сколько раз мне повторять? – резко отвечаю я, хотя живот скрутило от страха, что я дала невыполнимое обещание. Смех Илама не развеивает этот страх. – Ты сомневаешься в моей силе? – Моя богиня, ты не обязана подчиняться желаниям своих подданных, – встревает Нудин. На его обычно мрачном лице написана паника. – Они глупцы, раз не доверяют тебе! Мы с Харуном смотрим на него, потеряв дар речи. Никогда еще сын Харуна не обращался к Рашматун напрямую. Обычно Нудин ведет себя так тихо, что его присутствия никто не замечает, пока его не окликнут. – Это ты глупец, что задаешь мне вопросы, – говорю я, скрывая замешательство. Он почтительно склоняет голову. – Приношу свои извинения, Рашматун! Не ведаю, где он такого набрался, – говорит Харун. Его рука дергается, жрецу не терпится влепить сыну пощечину. – Нудин, немедленно проси прощения! – Прости меня, моя богиня, – бормочет Нудин. Я изучаю его. Густые брови и упрямая квадратная челюсть достались Нудину от отца, но ему не хватает огромного пуза и осторожной улыбочки Харуна. Выражение лица вечно угрюмое, как будто ничто на свете не может его развеселить. А ведь даже старые храмовые жрецы, известные вздорным нравом, ухмылялись проделкам Икты. Нудин не раздражителен, однако излишне серьезен, что прибавляет лет десять к его двадцати пяти. Однако он никогда не проявлял особого интереса к Рашматун. Что заставило его высказаться так пылко? Но прежде мне следует разобраться с его предателем-отцом. Я машу рукой на Нудина. – Никогда больше не смей влезать в разговор, – говорю я ему, затем перехожу к его отцу. – Мне известно, что ты задумал сместить Бинсу до срока. Краска отливает от лица Харуна. – Рашматун, я никогда бы не… – Старуха говорила о Пророчестве Гиркхи. – Я вздергиваю подбородок, насмешливо глядя на Харуна. – Этот слух имеет отношение к твоему мнению, будто нынешний сосуд прохудился? Между густыми кустистыми бровями выступают капли пота. – Лю… люди верят, что засуха – предвестие алых небес. И ты должна согласиться, что падающие козы символизируют жертву, ибо коз издавна используют в качестве ритуальных жертвоприношений. – Он делает паузу, чтобы сглотнуть. – И все это происходит тогда, когда твой сосуд пребывает на Алом троне десятый год. Ни один сосуд не служил тебе так долго, ваша милость. Несомненно, с возрастом его чистота уже не вызывает доверия. На моем лице холодная маска безразличия. А внутри все кипит от желания отрезать ему язык. – Какое значение имеет ее возраст, если я все еще пребываю в ее теле? – Никакое, моя богиня. Я… – Ты собирался избрать новую Ракхти, не уведомив меня о кандидатурах? Илам весело мурлычет. Харун прерывисто вздыхает: – Я немедленно отменю избрание. – Нет. Ничего подобного ты не сделаешь. Дождя будет мало, чтобы подтвердить мою ценность как сосуда Рашматун. Чтобы укрепить свое положение, я должна доказать, что я – единственная Ракхти, которая нужна моему народу, и что никакая другая не сможет меня заменить. Есть ли лучший способ показать это, чем отвергнуть новую Ракхти? – Займись отбором кандидаток, – говорю я. Веселье Илама продолжает сотрясать мои кости. Харун даже не пытается скрыть облегчения: – Ты позволишь, Рашматун? – Не заставляй меня повторять. – Да, ваша милость. – Харун почтительно опускает голову. На лице Нудина появляется тень разочарования, или мне это только кажется? – Как пожелаешь. – Хорошо. И не забудь сообщить другим Ракхтам о предстоящем Испытании божественности. – Разумеется. Я выпрямляю спину и ненадолго закрываю глаза. Испытание божественности. Трехдневное празднество, на котором собираются все Ракхты, – это коронация Шира-Ракхти при полном одобрении будущих соратников. Именно Ракхты решают, каким будет испытание новичков – от приручения диких зверей до разгадывания головоломок. К счастью, мое испытание ограничилось беседой с другими Ракхтами. Испытание скорее формальность, хотя последний шаг – благословить новичка магией. Ваш верховный жрец – Харун, кажется? – сейчас переписывается с Ракхтой Асахаром. Вчерашние слова Керана звенят у меня в ушах. Какова бы ни была роль Асахара в планах Харуна, он сделает свой ход во время Испытания. Встречи десяти Ракхт редки, поскольку божественным сосудам запрещено покидать территории, за которые они отвечают, без проведения надлежащих ритуалов. Очевидно, что наши земли процветают только благодаря нашему присутствию; стоит нам уйти, и неизвестно, какие бедствия на них обрушатся. Странное устройство, право слово. Если могущественные боги существуют, их магия должна быть достаточно сильной, чтобы защитить их народы, даже если богам придет в голову надолго их оставить. Возможно, это просто способ удержать Ракхт от вмешательства в дела друг друга. Однако нет Шира-Ракхти – нет Испытания. Нет Испытания – незачем беспокоиться об Асахаре. Я поднимаю веки и смотрю в лягушачьи глазки верховного жреца: – До завтра, Харун. Затем встаю и схожу с возвышения. За долю секунды я становлюсь маленькой безобидной Бинсой. Я моргаю, глядя на Харуна. – Что она сделала сегодня? – Великое множество всего, – отвечает он, лучезарно улыбаясь. Вот змий. Замышляет сместить меня, а сам держится будто лучший друг. Увы, Бинсе с ним не сладить. И пусть на бумаге я более могущественна, именно Харун дергает за ниточки. Он верховный жрец, смертный, который управляет религиозными делами в Бакхтине; возможно, только царь и его семейство превосходят Харуна по рангу. Да и то царская семья соединена с религией необъяснимыми связями. Бинса над ними не властна. Другое дело – авторитет Рашматун. – Она говорила о выборе преемницы? И о дожде? Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно непринужденнее. – Она общалась с тобой напрямую? – недоверчиво спрашивает Харун. Я киваю. В его самообладании явно пробита брешь. То немногое, что я усвоила, изображая Рашматун все эти годы, подсказывает мне, что богиня редко, а возможно, никогда не общается со своим сосудом. Однако, если я богиня, кто может запретить мне нарушать собственные правила? Харун изображает улыбку. – Все верно. Мы отберем кандидаток через два дня, дитя мое, – отвечает он после паузы. – А через две недели Рашматун призовет дождь. Мне трудно сохранять на лице невозмутимое выражение. – Я желаю новой Ракхти всего наилучшего. Он смеется: – Дитя мое, почему ты говоришь так, будто все кончено? Перестань. Ты, должно быть, устала. Харун меняет тему. Мы беседуем о разном, о том, какое сегодня яркое солнце, и о том, что жрецы обнаружили коллекцию священных шурранских текстов. Я вижу, что он пытается отвлечь меня от предстоящего свержения с трона. Не важно. Если я чему и научилась у матери, так это терпению. Глава 4. Отбор Головной убор невозможно тяжелый, даже если не ходить, а сидеть в паланкине. Я щурюсь от слепящего света. Рев толпы оглушает; кажется, будто радостные крики стали твердыми и давят на меня со всех сторон. Тем не менее дорога к Бакхтину свободна, ибо никто не осмеливается встать на пути у богини. Процессия движется около часа по грязным и пыльным улицам, а в воздухе висит запах пота. Разница температур сбивает с ног. Я и не подозревала, насколько легко дышалось в жреческих покоях вокруг храма Гханатукх. Какое облегчение добраться до центра города. Здесь расположен храм Ширатукх – Малый храм, младший брат моей резиденции. Ширатукх славится изысканной позолоченной резьбой на стенах и мерцающими покатыми крышами. Священная стража – элитное аритсийское подразделение – расставлена по периметру храма, все в боевой готовности, руки небрежно сжимают вложенные в ножны кукри. За спинами висят хитроумные штуки, называемые «ружьями». Их привезли с Западного континента. Шаманов среди стражи нет; каждый, кто владеет магией, слишком ценен, чтобы использовать его в карауле. Однако даже стражи, не имеющие ранга, более чем подготовлены к службе. Они держатся настороженно и полны решимости предотвратить повторение трагедии, случившейся десять лет назад, когда отобрали меня. Их бдительный вид напоминает мне о том времени, когда мы с другими кандидатками выпили по глотку церемониального вина, когда воздух наполнила вонь горелого мяса… Нет. Не могу. Не время предаваться воспоминаниям, когда от сегодняшнего отбора зависит моя судьба. Я глубоко выдыхаю, снимая напряжение с плеч. Все будет хорошо. Я почти десять лет справляюсь с городом и с демоном, который сидит у меня внутри. Что со мной может случиться? Думаешь, ничего? – фыркает Илам. Я его игнорирую. Носильщики опускают паланкин только внутри храма; нога Рашматун не должна касаться неосвященной земли. Мелкими, осторожными шажками я выхожу из паланкина. Жрецы только что закончили возводить барьер вокруг храма, чтобы праздные зеваки не могли ничего подслушать. Десять лет назад достаточно было одного жреца, чтобы наложить заклинание. Теперь требуется десять. Харун уже ждет внутри. Он жестом велит мне следовать за собой. Мы проходим мимо скульптур десяти Прародителей Аритсьи и низших божеств, одни высоки, внушительны и грозно скалят клыки, другие с мохнатыми лапками, мелкие и кроткие. В воздухе витает аромат дыма и благовоний. В храме сумрачно и прохладно, и он такой же бесчувственный и неподвижный, как камень, из которого вырезан. Мы с Харуном обходим весь храм, пока не добираемся до первого святилища. Шеренга из десяти коленопреклоненных девочек, каждая не старше шести лет, вжалась в стену. Почти десять лет назад я была одной из них – боевой, исполненной надежд и испуганной. Меня страшило могущество богини, а еще больше то, что со мной будет, если я им не овладею. Теперь я богиня. У меня есть власть казнить и миловать. Девочки складывают ладони и склоняют голову. – Да прибудет с нами твоя мудрость, Рашматун, – хором говорят они нараспев. – Мудрость богов улыбается вам сегодня, – заканчиваю я приветствие. Интересно, какой они меня видят. Внезапно в голове всплывает образ Чандри – она была такой высокой, такой царственной и статной. Прежде всего, она была прекрасна. Глаза сияли, будто звезды в безоблачную ночь, а губы были нежными и пухлыми, как цветочные лепестки. Ее голос был сдержан и холоден, словно у богини, и, услышав его впервые, я задрожала от страха и благоговения. Как всегда, мои воспоминания о ней – какими бы яркими ни были – гаснут во тьме. На меня накатывает разочарование. Почему? Я должна помнить больше, теперь, когда стою в месте, где мы познакомились. Почему? Мои мысли возвращаются в храм; только лучи, проникающие через вход, рассеивают мрак святилища. Я изучаю девочек с безжалостной деловитостью, словно коршун, выбирающий добычу. Слои румян и пудры не в силах скрыть мои костлявые черты, и я соизволяю ободряюще улыбнуться. Некоторые девочки разочарованы, другие пытаются сохранить самообладание. Должно быть, они выпили церемониальное вино до моего прихода. Ни одна не выказывает желания упасть в обморок. – Правитель Харун, – говорю я. Жрец склоняет голову и выходит, оставляя меня наедине с кандидатками. Процесс отбора Ракхти в Бакхтине держится в строжайшем секрете и ведом только самим Ракхти. Кандидаткам, не прошедшим отбор, запрещено разглашать подробности, а любые слухи немедленно пресекаются. Единственное, что остается неизменным, – жрецы должны подготовить сотню козлиных голов и разложить их во внутреннем святилище. Остальное – дело Рашматун. Или, как в нашем случае, мое дело. Я знала бы, как проводить отбор, если бы девять других девочек на прошлом отборе не умерли до начала Испытания. Однако теперь это не важно. Пора встряхнуть этих неженок. Я указываю на случайную девочку. От неожиданности она подпрыгивает. – Ты, – я понижаю голос, используя преимущества пещеры, – скажи, почему ты заслуживаешь стать Ракхти? – Я… я… – Говори, дитя. Не трать мое время. – Я… я прошла первое испытание, – заикается она. – У меня тридцать две добродетели, моя богиня. И я… я родилась под счастливой звездой… – То же самое можно сказать про всех девочек, которые сидят рядом с тобой. Придумай причину получше. Она открывает рот, затем закрывает. – Ты! – Я указываю на другую девочку. – Почему ты заслуживаешь стать Ракхти? – Я… – Она запинается, но приходит в себя быстрее первой. – Это принесет честь и благословение моей семье, Рашматун. Очевидно, она повторяет то, что вбили ей в голову родители. – А как быть с людьми, которыми ты будешь управлять? Разве им не положена доля в благодати, которую ты принесешь? Как может сосуд Рашматун быть таким эгоистичным? В ее широко раскрытых глазах замешательство. Разумеется, я не жду, что она осмелится мне возразить. Я перехожу к следующему ребенку, затем – к следующему. Вскоре большинству приходится столкнуться с необходимостью отвечать, и ответы становятся все более отчаянными и напыщенными. Я, скорчив злобную гримасу, демонстративно расхаживаю взад-вперед по узкому пространству пещеры. Девочки ежатся, забывая держать осанку, и вместо широко раскрытых восторженных глаз я вижу сгорбленные плечи и сжатые губы. – Ты, – киваю я на восьмую девочку, которая сидит крайней справа. У нее скромный, собранный вид, в отличие от других, которые уже заливаются слезами. Какая странная. – Почему ты заслуживаешь стать Ракхти? – Потому что я хочу быть Ракхти, – спокойно отвечает она. На этот раз я в замешательстве. Я прогоняю шок звонким смехом. – А почему ты хочешь быть Ракхти? – Без особой причины, моя богиня. Пренебрежительный ответ. Даже грубый. Но что-то в ее тоне удерживает меня от гнева, и, напротив, притягивает. Я оцениваю черты ее лица. Она прекрасна, как капли росы на траве, с нежной детской кожей и узким вздернутым носиком. Но ее красота меркнет в сравнении с любопытством, с которым она меня разглядывает. Она еще в самом начале пути, но я уже вижу остроту ее ума, готовность бросить вызов огню, чтобы узнать что-то новое. Возможно, сама она этого не сознает, но я чувствую настоящую причину, которая стоит за ее словами. Она действительно хочет стать Ракхти, но куда сильнее хочет знать, что значит быть Ракхти. Интересненько , бормочет Илам. – Видимо, тебе будет полезно подумать о том, почему ты хочешь стать Ракхти, девочка. – Я отстраняюсь и отхожу к другому концу шеренги. – Нельзя достичь чего-то, просто если этого захотеть. – Да, Рашматун, – скромно отвечает она. Я задаю тот же вопрос двум оставшимся девочкам и быстро выслушиваю их ответы. Все это время девчушка не сводит с меня глаз. В отличие от других, она наблюдает за мной не потому, что хочет предугадать мои непредсказуемые поступки. Она не сводит с меня глаз, потому что наслаждается моими движениями, подмечая малейшие изменения тона и позы, как будто собирается мне подражать. Обводя взглядом всю шеренгу, я изо всех сил стараюсь не задерживать на ней внимание. – Вы по очереди войдете во внутреннее святилище и пробудете там пять минут, – говорю я. – Время будете отсчитывать сами. Если выйдете раньше, немедленно покинете храм Ширатукх. Если выйдете с криками или плачем, тоже выбываете. Вы меня поняли? – Да, Рашматун, – отвечают они хором. – Ты, – киваю я странной девочке. – Пойдешь первая. Она склоняет голову: – Да, моя богиня. Малютка встает, разворачивается в сторону коридора и шагает в темные глубины храма без всякого источника света, который указывал бы ей путь; шаги твердые и уверенные. Она либо по-настоящему бесстрашна, либо понятия не имеет об ужасах, которые таятся во тьме. Я вспоминаю, как Икта влез ко мне в окно до восхода с взлохмаченными волосами и выпачканным лицом. – Механизм в Ширатукхе, – выпалил он, задыхаясь. – Я буду позже, чтобы им управлять. Живая, двигающаяся, изрыгающая пламя козлиная голова посреди мертвых голов. Когда я впервые увидела эту тушку, то от страха не смогла пошевелиться. Отвратительно пахло гнилью. Мерзкая вонь крови и ползающие личинки приводили в ужас. Кавита заставила меня дотронуться до тушки – петуха или утки, уже не помню – и прижать к себе. Запустить пальцы в холодную, склизкую плоть. Я рыдала, умоляя Кавиту меня отпустить, но она обняла меня за шею и велела преодолеть страх смерти – принять его. Я была тогда совсем ребенком. Дети легко пугаются. Странная девочка не исключение. Я подавляю ухмылку, играющую на губах. То-то будет веселье. Мы с девочками ждем в тишине. Мучительно тянутся секунды. Я начинаю хмуриться. Сколько прошло времени? Две минуты? Три? Она уже вошла во внутреннее святилище? Почему я ничего не слышу? Я знаю, что внутреннее святилище находится в глубине храма, но в узком сжатом пространстве ни один шепот не вырвется наружу. Она уже должна была закричать. Неужели Икта меня подвел? До меня доносится шлепанье босых пяток по камням. Желудок сжимается. Девочка выходит из коридора, целая и невредимая. Каждая складочка ее сари на своем месте. Она улыбается мне, прикрыв глаза ресницами. Я смотрю на нее; на одно долгое мучительное мгновение мое дыхание останавливается. Она все испортила. Она должна была закричать, разрыдаться от ужаса. Она не должна была пройти отбор. Никто из них не должен его пройти. Премудрая богиня, смеется Илам. Я расправляю плечи и беру себя в руки, хотя насмешки демона лишают меня самообладания. Я должна довести отбор до конца, дать шанс всем кандидаткам, прежде чем приму окончательное решение. Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно, когда вызываю следующую. Вторая девочка важно вышагивает по коридору, ободренная спокойствием предыдущей. И возвращается с воплями, не проходит и минуты. Остальные тоже не справляются: девочки заходят во внутреннее святилище, видят то, что не должен видеть ни один ребенок, и выбегают обратно, охрипнув от воплей, с мокрым от слез лицом. Строгим взглядом я даю им понять, что они не прошли испытание; сломленные и побежденные, девочки на заплетающихся ногах выходят из святилища. Остаемся только мы вдвоем: я и странная девочка. Я смотрю на нее сверху вниз, словно на безобразный нарост. Голова кружится. Как же мне избавиться от этой девчонки? – Ты станешь следующей Ракхти, – говорю я, чеканя каждое слово. – Выходим наружу и будем радоваться. Она продолжает держать голову опущенной. Удивительно, но она мне не отвечает. Не говорит даже простого «спасибо». Возможно, вошла в транс, наполнилась могуществом Рашматун. Нет. Это невозможно. Рашматун никогда не являлась мне. С чего вдруг ей являться этой девчонке? А вдруг она такая же притворщица, как ты ? – предполагает Илам. Я разворачиваюсь и выхожу из храма, по ладоням стекает холодный пот. Мягкие шажки девочки вторят моим. Когда мне на лицо падают солнечные лучи, толпа разражается радостными возгласами. Звон колоколов и грохот барабанов разносятся в воздухе, эта какофония проникает прямо в спинной мозг. Я поднимаю руку. Наступает тишина. – Кто заявит права на эту дочь? – спрашиваю я. На мгновение воцаряется тишина, прежде чем кто-то отвечает, и толпа расступается перед высокой стройной женщиной, чью красоту – хоть и поблекшую с годами – подчеркивает кобальтово-синее сари. Ее сопровождает служанка-деннарка, узким носом и бледной кожей напоминающая Керана. – Моя богиня. – Женщина складывает ладони в приветственном жесте; многочисленные браслеты у нее на руках радостно позвякивают. – Я ее мать Адарш Янкаран, жена Ранджита Янкаран. К сожалению, мой муж болен и не может присоединиться к нам в этот знаменательный день. – Да пребудет с тобой мудрость, Адарш, и пусть твой муж быстрее поправится, – отвечаю я, вытягиваясь, чтобы казаться выше. – Хочешь ли ты поселиться вместе с дочерью в храме Гханатукх после того, как она станет коронованной Ракхти? Ракхтам разрешается на первое время взять с собой в храм одного члена семьи – это помогает ему или ей привыкнуть к жизни в полном затворничестве. Именно так Кавита пробралась в храм, вцепившись в меня своими когтями и контролируя каждое мое движение, чтобы ни жрецы, ни служанки не вмешивались в то, что я делала или говорила. После ухода Чандри она хотела стать единственным близким человеком в моей жизни. – У нас нет такого желания. – Она безмятежно улыбается. – Мы с мужем хотим одного – вместе прожить остаток дней в мире и спокойствии. Я поднимаю бровь. Разумеется, эта женщина не может бросить дочь, по крайней мере на ближайшие пять лет. – Однако другой член семьи может отправиться в храм с нашей бесценной Медхой. Так вот как ее зовут. Я бросаю взгляд на девочку; она смотрит на мать, и улыбка исчезает с ее лица. – Моя богиня, пожалуйста, возьми в храм Нали, сводную сестру Медхи, – продолжает женщина. – Она наполовину деннарка, но клянусь, Нали безоговорочно предана Прародителям. Если позволишь, она с радостью пойдет к тебе в услужение. У присутствующих вырываются вздохи. Лица Харуна и Нудина слева от меня мрачнеют. Презрительный взгляд младшего, направленный на отца, застает меня врасплох, и я вспоминаю его вспышку гнева несколько дней назад. Верховный жрец и его сын должны были тщательно все проверить и убедиться, что кандидатки родом из лучших семей. Очевидно, они не справились с этой задачей. Мы десятилетиями воюем с Деннарской империей, а теперь оказывается, что близкая родственница будущей Ракхти – деннарка. Впрочем, Аритсья всегда представляла собой пестрое сочетание пришельцев и чужаков; веками она была средоточием торговых путей и привлекала представителей разных культур и племен. Но война все еще идет у наших границ, и беженцам – в большинстве своем невинным людям, стремящимся начать жизнь заново, – никогда не стать ровней аритсийцам. Храмовый персонал, например, отбирается с помощью строгих ритуалов, позволяющих нанимать только потомков «чистокровных аритсийцев». Так было до сих пор. Илам издает тихий смешок. Девушка, которую я приняла за служанку Адарш, выступает вперед, низко склонив голову и сложив ладони. Я сдерживаюсь, чтобы не сжать кулаки. Я не могу отказать ей. Это значило бы, что Рашматун сделала неправильный выбор, а Рашматун никогда не ошибается. – Подними голову, Нали Янкаран, – говорю я. – Отныне ты будешь служить мне в храме Гханатукх. – Моя богиня милосердна, – бормочет деннарка. – А что касается тебя, Медха Янкаран… – я оборачиваюсь к девочке; загорелая кожа и резко очерченный профиль делают ее похожей на ожившую апсару, – то с сегодняшнего дня ты принадлежишь мне. Харун выступает вперед с подносом красок. Я рисую у Медхи на лбу звезду Рашматун, такую же, как у меня. – Ты служишь мне и только мне. Ты хранишь в чистоте тело, а душу еще пуще. Ты станешь самой умной из дев, самой прекрасной из дам. Тебе будет дарована мудрость тысячи звезд, которые были свидетелями всех тайн вселенной, и прозорливость ветров, видевших и слышавших все. Ибо скоро ты перестанешь быть Медхой Янкаран. Ты станешь Рашматун. Я вывожу последний штрих как раз в тот момент, когда заканчиваю говорить. Тишина раскалывается; еще одна волна рева наполняет мои уши, она хотя бы тише предыдущей. Я поворачиваюсь к моим подданным, одаривая их лучезарной улыбкой. Прибывает паланкин, чтобы отвезти меня обратно в храм Гханатукх. Но на этот раз я еду не одна. Маленькая Медха втискивается рядом со мной, улыбается и машет людям, которые однажды станут ей поклоняться. Жара снаружи невыносима, но, когда я вижу эту девочку, внутри у меня все горит от холодной, бессильной ярости. Дорога занимает около полутора часов. В храме Гханатукх гуляет эхо, потому что посетителей сегодня не пускают, а для поддержания порядка оставлено всего несколько жрецов. Большинство, включая Харуна, завершают церемонию в храме Ширатукх. Медха собирается выйти первой. За всю дорогу она не проронила ни слова. Это не может не радовать – открой она рот, я бы задушила ее на месте. Сейчас мой гнев успел улечься. – Как только моя нога коснется земли, вместо меня с тобой будет говорить девушка по имени Бинса, – бросаю я Медхе. – Поняла? Она кивает. Я подавляю желание упрекнуть ее в невежливости, в том, что не отвечает словами. – Отлично. С этого момента ты будешь делать все, что она скажет. Прежде всего, она твой опекун, а также сестра. Она сделает из тебя сосуд, достойный меня. Произнеся эту прочувствованную речь, я спрыгиваю на землю, меня немного пошатывает. – О, привет. Должно быть, ты Шира-Ракхти. Медха кивает. Я улыбаюсь, стараясь скрыть растущее недовольство. – Стесняешься? Не надо. Все хорошо. Не бойся. Скоро к нам присоединится твоя семья. Она просто смотрит на меня. Я нетерпеливо вздыхаю. – Ты, верно, устала. Не знаю, через что тебе довелось пройти во время отбора. Я понятия не имею, как этой девчонке удалось не заорать при виде живой безголовой козы. Икта, наверное, злится, учитывая, сколько всего ему пришлось сделать за эти три дня; нелегко было затащить в храм Ширатукх эту бронзовую глыбу, несмотря на тайные проходы и помощь Керана. – Почему бы тебе не умыться и не отдохнуть? Обучение может подождать. Она снова кивает. Хуже, чем со стеной разговаривать. Я не могу понять, что творится в голове маленькой Медхи, и это меня нервирует. О, чего бы я только не отдала за право залепить ей пощечину. Я обращаюсь к одному из старших жрецов: – Пусть Джирташ приготовит ей ванну и еду. Он хмурится, выражая неодобрение тем, что с ним обращаются как со слугой. Но моим желаниям – хотя я теперь только Бинса – нельзя противиться. Я все еще Ракхти. Во мне по-прежнему живет Рашматун. Он передает поручение жрецу помоложе, и тот плетется на поиски Джирташ. К тому времени, как мы входим в Бакхал, там царит суматоха. Молодой жрец, должно быть, все им рассказал. Женщины обступают нас, но не ближе, чем нужно для приветствия. Мы словно экспонаты, на которые можно глазеть, но к которым нельзя прикасаться. Мы входим в мои покои. Джирташ уже там, ждет у двери. – Бинса, я разместила эту девочку в соседней комнате. – Спасибо. А теперь я хотела бы остаться с ней наедине. Джирташ удивленно наклоняет голову, не ставя, однако, под сомнение мою просьбу. – Ванна нагрета. Ты сумеешь раздеться сама? – Я справлюсь, – отвечаю я. – Тогда я вас оставлю. Если что-то понадобится, зови. – Так и сделаю, – уверяю я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Поколебавшись, она уходит. Я сразу веду Медху в ванную. Она дальше от двери, и тем, кто приник к ней, будет труднее подслушивать. – Как твое имя, девочка? – спрашиваю я. Медха смотрит на меня, губы сжаты. Я наклоняюсь к ней, чтобы заглянуть в глаза. – Я ничего не смогу для тебя сделать, пока не узнаю твоего имени. – Успокойся, твержу я себе. Успокойся. – Не бойся. Я здесь, чтобы тебе помочь. Ее губы сжаты плотнее, чем створки сырого моллюска. – Примешь ванну или сначала поешь? Ты голодна? Она мотает головой. – Проклятие! – взрываюсь я. – Что я должна сделать, чтобы добиться от тебя хоть слова? Она испуганно вздыхает. – Тогда поступим так. Я засовываю пальцы ей в рот. Икта наверняка разбранит меня за то, что я так обращаюсь с ребенком, но мне все равно. Мать часто причиняла мне боль – и ничего, я выжила. Вскрикнув, девочка стискивает зубы. Я сжимаю челюсти и терплю боль. Мне приходится приложить усилия, чтобы открыть ей рот, мои руки красны от крови. Как такая малышка может быть такой злючкой? Хотя кто бы говорил. Так вот в чем дело! Это не только моя кровь. Ее слишком много. Мои руки не могут так сильно кровоточить. Я всматриваюсь в Медху – в гримасу на ее лице, в темную кровь, медленно стекающую у нее изо рта. Мне хочется отшвырнуть ее в сторону и одновременно выпрыгнуть из окна. Так вот почему она не заорала. Маленькая негодница буквально откусила себе язык. Глава 5. Договор У меня вырывается крик ужаса. – Что ты… – Осознав, что ору, я немедленно сбавляю тон. – О чем ты только думала? Илам хохочет. От его бурной реакции его у меня на мгновение темнеет перед глазами. – Иэа… – Она пытается ответить, но крошечное тельце содрогается от боли. Я тащу Медху ее к окну, чтобы рассмотреть рану. Язык потемнел, опух и выглядит совершенно отвратительно. Она терпела целых два часа. Как ей удалось высидеть дорогу? И что важнее, ради чего? Такая же отчаянная, как ты , замечает Илам. – Слушай меня. – Я хватаю Медху за плечи и впиваюсь в нее взглядом. – Стой на месте. Я схожу за своим наставником. Если кто и поможет, то это он. Что бы ни случилось, никуда не уходи. Если кто-нибудь узнает, что ты обманом прошла отбор… Да поможет нам Рашматун! Маленькая негодница решительно кивает. Свет в ее глазах тускнеет, как будто она только сейчас осознала серьезность своего проступка. Раздраженно пыхтя, я выхожу из комнаты. Стоит ли удивляться, что Джирташ маячит прямо за дверью. – Все хорошо, Бинса? – Все прекрасно. – Я заставляю себя улыбнуться. – Мне просто нужно взять кое-что в библиотеке. – Мне присмотреть за Медхой? – Нет! У Джирташ отвисает челюсть. Я редко проявляю чувства и теперь браню себя за несдержанность. – Нет, – повторяю я другим тоном. – Она все еще в шоке и не желает никого видеть. Джирташ сочувственно цокает языком. – Прямо как Лутна. Эта девочка отказывалась выходить из комнаты две недели и только матери разрешала за собой ухаживать. Такие истории не редкость. Переход от смертности к бессмертию случается внезапно, и даже лучшей из девочек тяжело приспособиться. У меня такой проблемы не было. Кавита скорее убила бы меня, чем позволила хандрить. – Однако меня она не боится, – продолжаю я. – Положи еду и одежду в моей комнате, и я сама ей отнесу. К счастью для меня и для Медхи, именно Ракхти отвечает за подготовку своей преемницы. Поэтому я наделена исключительными полномочиями приглядывать за ней в оставшийся мне срок. Это означает, что никто, даже сестра Медхи, не имеет права вмешиваться в ее обучение. И никто не оспорит моего решения не выпускать Медху какое-то время из комнаты. – Как скажешь, дитя, – отвечает Джирташ. Я иду в библиотеку, где меня должен ждать Икта. Я ступаю нарочито медлительно, чтобы не выдать волнения. Сердце учащенно бьется в груди, ладони в холодном поту. Меня снедает беспокойство. Я заставляю себя сделать несколько глубоких вдохов, чтобы вернуть ясность мысли. Илам тем временем наслаждается ситуацией. Интересно, знал ли он заранее, что все так сложится? Возможно. Все будет хорошо, говорю я себе. Похоже, Медха откусила не весь язык, а только кусочек. Язык заживет, как заживают все раны. Вероятно, останется шрам, но это невысокая цена за ее глупость. На языке вообще остаются шрамы? Путь до библиотеки занимает целую вечность. У меня вырывается вздох облегчения, когда я вижу перепачканное сажей лицо брата. – Прости, я не хотел, – смущенно говорит он. – Механизм дал сбой как раз в тот момент, когда вошла первая девочка. Однако в последнюю минуту мне удалось его запустить. – Ты… что? Мои глаза расширяются. Так вот почему Медха продержалась так долго. – Прости, ладно? Я бы так не переживал, если бы не спешка. Ты же знала, что это опытный образец. Не так-то просто заставить двигаться безжизненные предметы, особенно такие большие. – Ты… – Я возмущенно машу руками. – Сейчас не об этом. Мне срочно нужен твой медицинский совет… – Нашла у кого спросить! – Прекрати, будь ты неладен! – рычу я. У меня нет настроения обмениваться колкостями с братом. – А теперь слушай. Эта глупая девчонка откусила язык, чтобы пройти отбор. Если из-за этого она не сможет говорить, я умру. Если жрецы узнают, что у нее есть дефект, я умру. Знаешь почему? Потому что Рашматун выбрала девочку с недостатками души и тела, пока сосудом богини была я. А значит, и я, Бинса, несовершенна. Я делаю шаг к нему. Может, я и ниже брата на голову, но из нас двоих я всегда была самой решительной, и именно за мной остается последнее слово. Икта не отстраняется, но на лице появляется испуг. – Ты понимаешь, что это значит, Саран? – шиплю я. Его выражение меняется, словно я наотмашь ударила его по лицу. Меня охватывает стыд. Брат не любит свое старое имя – то, которое ему дали Кавита и наш отец. Это имя связывает его с прошлым: пустым желудком и босыми ногами, несправедливыми побоями и душераздирающими криками. Это имя напоминает ему о жизни до того, как наша мать его бросила. Я бы тоже хотела забыть ту жизнь. Поэтому я редко зову его этим именем. Но я не хочу, чтобы он его забывал: это означало бы разорвать связь между нами, как будто мы не брат и сестра. Я должна убедить Икту остаться со мной. – Рана серьезная? – спрашивает он, придя в себя. Я вспоминаю, что увидела при кратком осмотре языка Медхи. – Рваная. Заживет со временем. – Которого у нас нет, – договаривает Икта за меня. – Верно. И ничего поделать мы с этим не можем. Брат коротко кивает: – Пойду поищу инструменты. А как насчет служанок? – Об этом я позаботилась. – Кто бы сомневался. – Икта делает паузу, прежде чем спросить: – Уверена, что вам не нужен врач? В Дахлу у меня есть приятели-врачи. У брата в городе живут надежные друзья. Однако, если он им доверяет, это не значит, что и я обязана доверять. – Нет. Чем меньше людей знает, тем лучше. Он поджимает губы: – Тогда молись, чтобы вводного курса по медицине, который я прослушал, хватило для лечения. – Должно хватить. – Я заберусь через окно, – говорит Икта. – Держи его открытым. Икта числится моим наставником, и, поскольку никто не знает, что мы брат и сестра, никто не должен видеть его входящим в мои покои. – Поняла. Удачи. – И тебе. Моя паника оказалась напрасной, рана на языке не такая серьезная, как мне привиделось в первый миг. Однако требуется наложить несколько швов, что и делает Икта, пока я держу девочку. К чести Медхи, за время операции она не издает ни единого крика, только стонет время от времени. Лекарство, которым я травлю свою матку, облегчает боль. Веки Медхи начинают сонно моргать, после того как она, к моему затаенному ужасу, поглощает половину бутылочки. За цену этого снадобья можно целый месяц кормить десяток семей. Потные, задыхающиеся, с ноющими от усталости костями, мы завершаем наши труды, но главное, теперь рана заживет и никто не усомнится в святости сосуда Рашматун. Когда Икта уходит через окно, я несу – хотя, скорее, тащу – сонную Медху в другую комнату, примыкающую к ванной, и умудряюсь уложить ее на кровать, хотя руки отваливаются. Она хрипит, губы шевелятся, но руки и ноги застыли от боли. Кончиками пальцев я массирую ей виски. С этой девчонкой еще придется хлебнуть горя. Полная луна, яркая, как серебряное блюдо, сияет на фоне черного неба, подсвечивая очертания моей комнаты. От тревоги в животе все скрутило. Я глубоко вдыхаю, пытаясь расправить зажатые плечи. Прошло три дня. Сегодня Илам даст мне ответ. Я очищаю разум, открывая проход для Илама, чтобы он мог выбраться наружу. Его энергия разливается по рукам и ногам. Появившись, он первым делом съедает мой ужин. Затем утоляет остатки голода, закусив мною. Все как обычно. С голодным демоном трудно договориться. Насытившись, он полностью переключается на меня. – Ты специально пообещала этой старухе дождь, чтобы заставить меня заключить с тобой договор? – Ты же знаешь, я никогда не стала бы тебя принуждать, – отвечаю я монотонно. Тут Илам взрывается, и его пронзительный смех гвоздями впивается мне в череп. – А что ты будешь делать, если я откажусь поделиться с тобой своей магией? Я сглатываю и нащупываю пальцами мой желтый сапфир. Я не помню, как он попал ко мне, – возможно, Кавита подарила мне его до того, как утратила разум, но, когда я прикасаюсь к нему, меня охватывает спокойствие, словно камень хранит отголоски ярких, счастливых дней. – Найду другой способ, – отвечаю я. Демон хохочет еще пуще. Не знаю, как мне удается сохранять невозмутимость. Его явная насмешка для меня как пощечина. – К счастью для тебя, я верю, что долговременное партнерство принесет большую пользу нам обоим, – говорит Илам, нахохотавшись. – Все, что от тебя нужно, – это чем-то пожертвовать. – Я готова. – Даже не спросишь, чего я хочу? – слегка удивляется он. – Может, хоть поторгуемся? – В этом нет необходимости. Илам обнажает клыки в презрительной улыбке: – Умница. Я знал, ты не просто так мне нравишься. Это значит, ему нравятся покладистые и послушные сосуды. – В обмен на способность вызывать дождь, – продолжает он, – ты отдашь мне способность рожать детей. В голове проносится вихрь мыслей. Мне больше не придется морить себя голодом и принимать снадобья, чтобы отсрочить месячные. По аритсийским стандартам я всегда буду считаться девочкой. Я никогда не выйду замуж, не рожу детей и не проживу жизнь обычной женщины. Я еще долго смогу оставаться Ракхти. Моя грудь вздымается от волнения. Затем я недоуменно хмурюсь. Ради чего он делает мне такое заманчивое предложение? Илам – демон. Его никогда не заботило мое благополучие. Такая малость за его мощную магию крови? Должно быть, он шутит. – Тебе же это выгодно? О чем ты беспокоишься? – спрашивает Илам. Я сжимаю губы в тонкую линию. – У меня свои причины, маленькая Бинса, – говорит Илам, словно отвечая на мой невысказанный вопрос. – Не суй нос, куда не следует. К тому же ты уже согласилась. Голос Илама напоминает тихий рык, от которого у меня мурашки бегут по коже, а желудок сжимается. Его мордочка кривится в ужасающей смеси оскала и ухмылки. Я опускаю голову. – Понимаю, – бормочу я. – Хорошо. – Взгляд Илама пронизывает тьму, которая окутывает мою комнату. – Дело сделано. Молния не прорезает небо. Никакого магического хлопка, скрепляющего сделку. И все же что-то происходит – как будто структура моего тела трансформируется, меняя мое самоощущение. Я не могу точно определить это чувство, не могу сказать, где оно начинается и где заканчивается. Холодный ужас пронизывает кости; я хватаю ртом воздух. Договор подписан. Я не могу взять свои слова обратно. До сих пор я старалась избегать магии крови. Чтобы стать ее шаманом, нужно заплатить невообразимую цену – по ночам дети шепотом рассказывают о несчастных, утративших глаза и конечности. Некоторые в обмен на силу жертвовали членами семьи. Пример этих страшных историй – моя мать. Однако обстоятельства изменились. В одиночку Бинса с засухой не справится. В одиночку ей не под силу творить чудеса. В своем нынешнем положении Илам не слишком силен. Недостаточно разоблачать уловки и отделять правду от лжи. У меня нет выбора, говорю я себе, хотя внутри все переворачивается при мысли, что я применяю ту же магию, которую использовала Кавита, чтобы держать меня в узде, – сжигала концы волос, ломала и снова сращивала мне кости, когда мое поведение вызывало ее недовольство. У меня нет выбора. – Тебе нужно укрепить свое тело, – говорит Илам. Возможно, я заблуждаюсь, но мне кажется, будто он увеличился в размерах. Я дважды моргаю, пристально вглядываясь. Да, так и есть, он стал больше. Тени от его тела сгустились, а голос зазвучал глубже. – Твоя сморщенная оболочка служит плохим проводником для моей магии. – Я постараюсь, – говорю я, склоняя голову. – Спасибо, Илам. Его уши подергиваются. – Отблагодаришь меня позже, – говорит он надменно, – когда обретешь могущество и сможешь бросить вызов богам. Он растворяется в дымке, сливаясь с моим телом. Внезапный приступ боли сбивается меня с ног. Никогда еще я не испытывала такой агонии, меня раздирает изнутри. Как будто мои внутренности перековали в безжалостном кузнечном горне. Я впиваюсь ногтями в ладони. Царапаю ноги, скребу шею, засовываю пальцы в рот и кусаю их, пока не почувствую металлический привкус крови. Я не могу избавиться от пытки, терзающей мое тело. Может быть, прошла секунда, а может быть, минута или две. К тому времени, как Илам с удобством устраивается внутри меня, я настолько слаба и беззащитна, что у меня нет сил сидеть. Распластавшись на полу, я тяжело дышу. Теперь Илам занимает гораздо больше места – моя голова забита им почти полностью. Я стискиваю зубы, привыкая к новому ощущению, и головная боль, от которой раскалывались виски, переходит в тупую пульсацию. Я уже в состоянии воспринимать окружающее. Раны от укусов Медхи затянулись. Я не верю своим глазам. Это лишь малая часть того, на что ты теперь способна , радостно заявляет Илам. Он повсюду, роется в моих мыслях, словно в комнате, загроможденной потерянными вещами. Но я больше не могу его сдерживать – демон слишком большой, и я не в состоянии от него отгородиться. Попробую завтра , думаю я. Перед глазами темнеет. Я бреду сквозь кровавый туман. Пытаюсь от него отмахнуться, но с каждой секундой дымка сгущается. Я окутана туманом и с трудом могу разглядеть свои пальцы. По рукам пробегают мурашки. Знакомое место. Я хмурю брови, пытаясь понять, где нахожусь. Но туман просочился в голову, окутал все мои мысли. – Моя дорогая Бинса, – раздается мелодичный голос. – Как ты выросла. По спине пробегает холодок. Я узнаю голос, но не могу вспомнить, кому он принадлежит. – Не бойся, Бинса, это я. Туман рассеивается, являя фигуру прямо передо мной. Высокая, царственная. Несмотря на спутанные волосы и поношенную одежду, она так прекрасна, что сошла бы за богиню. Острые скулы, длинный нос, большие выразительные глаза и полные губы. Она похожа на Икту. Внезапно я вспоминаю, кто это. У меня вырывается невольный вздох. Нужно бежать. Прятаться. Но где от нее спрятаться? Это она управляет туманом. И мои ноги врастают в землю. Ее глаза начинают светиться красным, подражая туману. Она улыбается, обнажая красные зубы. Кровь сочится по белой ткани ее курты, начиная с живота и ниже по всему торсу. – Почему у тебя такой испуганный вид? – спрашивает моя мать. – Разве ты по мне не скучала? – Уходи, – шепчу я. – Ты умерла. – А разве я не говорила, что всегда буду с тобой? – смеется она. – Ты забрала мою душу, Бинса. И теперь наша кровь навеки связана. – Нет, нет. – Я закрываю уши руками. – Ты умерла. Уходи. Ты умерла. Она подходит на шаг ближе. Пальцы скользят по желтому сапфиру у меня на шее; я прикусываю нижнюю губу, как будто боль способна меня разбудить. Ничего не происходит. – Разве я умерла, если живу в тебе? Если внутри тебя живет мой дух? – Ее красные глаза проникают прямо мне в душу. – Ты сама выбрала этот путь. И тебе никогда от меня не избавиться, особенно теперь, когда магия крови вошла в твою жизнь. – Я не такая, как ты! – Неужели, моя Ракхти? – насмешливо спрашивает она. – Ты могла бы перестать притворяться, но продолжаешь этот спектакль. Могла бы выбрать правду, но выбираешь ложь. Ты слишком любишь власть. – Замолчи. – Я борюсь со слезами в голосе. – Ты умерла. Ты умерла. – Я знаю тебя, Бинса. Лучше, чем кто бы то ни было. Ты такая же, как я. – Она раскидывает руки, как будто готова заключить меня в объятия. Улыбка такая широкая, что ее лицо словно раскалывается пополам. – Ты моя дочь. – Ты умерла! – ору я, и крик режет мне горло. – Я сама тебя убила! Мои мышцы просыпаются, сбрасывая оцепенение. Я накидываюсь на мать, сжимаю пальцами горло. В ее глазах нет страха; она смеется. – А ведь мы и правда похожи, Бинса. Неужели ты этого не видишь? Глава 6. Чужестранка Я резко просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Одежда пропитана холодным потом, одеяла скомканы. Стиснув зубы, я подавляю стон и пытаюсь поднять руку. Такая тяжелая. Я позволяю руке с глухим стуком упасть на кровать. Я хочу вспомнить. Мозг – словно выгребная яма из спутанных мыслей. Единственное, что я вижу отчетливо, – это Илам, который слоняется без дела, загораживая собой все остальное. В голове звенит насмешливое эхо слов, сказанных Кавитой. Ночной кошмар возвращается во всей красе. Боль пронзает виски, я вздрагиваю. Внезапно я с необыкновенной силой ощущаю все вокруг – вот сверчок запрыгнул на подоконник, зернистая ткань курты касается тела, поскрипывает матрац. Шепоты так плотно наполняют воздух, что я задыхаюсь. Шепоты кажутся знакомыми. Голоса приближаются, царапая и вколачивая молот мне в мозг. Дверь распахивается, и в комнату влетает Джирташ в сопровождении служанок. Слишком громко. Они слишком громкие. Их дыхание, шаги – каждый звук слишком отчетлив и ярок. Они поднимают меня и проделывают привычный ритуал после пробуждения. Служанки молча купают и одевают меня в скромный даура-сурувал, но я все равно слышу их голоса. Как же хочется спать , думает одна из них, зевая. Интересно, что сегодня на завтрак? – думает другая. Когда же я начну прислуживать новой Ракхти? – раздается в голове голос почтенной Джирташ. Должно быть, это новая мощная магия Илама. Мой череп вот-вот расколется. Неужели Кавита все это терпела; не могу представить, какие муки испытывало ее тело. Возможно, я тоже лишилась бы разума, доведись мне целыми днями выслушивать мысли чужих людей. Но я не могу позволить себе роскошь сойти с ума. Я должна найти решение проблемы. И быстро. Проблема , говорит Илам, в том, что ты считаешь это проблемой. Ты хочешь починить свой мозг. Но мозг, дорогая Бинса, изменчив и ненадежен. Ты не можешь его починить. Оставь свою философию и просто скажи, как мне унять эту нескончаемую головную боль , мрачно отвечаю я. Я уже ответил тебе , смеется Илам. Кавита овладела магией крови гораздо быстрее тебя. Как всегда, помощи от него не дождешься. Я заканчиваю утренние приготовления, ошеломленная своим изменившимся восприятием. Почти не чувствую, как меня ведут в зал для омовения, и чуть не забываю принять горделивую осанку, когда «вызывают» Рашматун. К тому времени, как я захожу в покои богини, чтобы переодеться, удивительно, что я все еще строю на ногах. Я подумываю о том, чтобы сказаться больной. Но могут ли Ракхти и ее преемница отказаться принимать просителей в первый день после отбора? Это сочтут дурным знаком. Я не могу позволить, чтобы обо мне сплетничали. Покои богини похожи на пещеру, в них спокойно разместятся три слона. Желтые глазки-бусинки на десяти головах Анаса преследуют меня, куда бы я ни ступила, золотые змееподобные тела выделяются на фоне красной мебели. Моя комната – комната Бинсы – жалкий сарай по сравнению с покоями Рашматун. Никто не смеет войти в покои Рашматун, кроме нее самой, и, за исключением одного часа с утра, покои пустуют. Служанки продолжают выполнять свою работу, драпируя джаму Рашматун: красная ткань символизирует мудрость и созидательную силу замужней женщины, золотой подол – богатство и удачу. Каждая ниточка богато расшитой ткани закреплена на своем месте, полы запахнуты и перевязаны на талии красным поясом. Затем следуют браслеты, серьги и четыре цепи-ожерелья; служанки затягивают мои волосы в тугой, но удобный узел на макушке. Они понятия не имеют, что их внутренние голоса обрушиваются на меня, словно град. Что-то тяжелое водружают мне на голову; я шатаюсь и едва не падаю. Воздух пронзают резкие вопли. Металлический шепоток касается моего уха. Я встаю и оборачиваюсь посмотреть, что случилось. Деннарка, сводная сестра Медхи, глядит на меня с расстояния в несколько шагов, бледная, как ее одежда. Дрожащие пальцы вцепились в шпильку с массивным украшением из золотых цветов на конце. Перед глазами проплывают разрозненные образы: Нали продевает шпильку сквозь пучок моих волос и головной убор. Рашматун делает шаг в сторону; Нали промахивается. Конец шпильки едва не вонзается мне в ухо. – Какая наглость! – кричит Джирташ, выводя меня из шока. – Ты чуть не поранила саму Рашматун! В ушах звенит от воплей. Я сжимаю челюсти и придаю лицу суровое выражение. – Девушка этого не хотела, Джирташ. – Законы «Намуру» гласят, что тот, кто причинил вред другому, должен искупить вину, независимо от того, было ли деяние умышленным или нет. Хм. Верно. Вот этот отрывок из нашей священной книги: «А тот, кто пролил кровь брата или сестры, должен искупить вину. Ибо наши тела – храмы Прародителей, и причинить телу другого вред значит покуситься на божественное владычество». Однако нигде не упомянуто, что действия, которые повлекли причинение телесных повреждений, должны быть сурово наказаны. Виновный обязан раскаяться и возместить ущерб. Однако кровь Ракхти священна, и тому, кто пролил ее, придется искупить грех. – Кровь не была пролита, Джирташ, – говорю я. – Кровь могла пролиться. – Выражение лица Джирташ искажено яростью. – Урвас заслуживает наказания. Если не за саму оплошность, то чтобы напомнить ей, кому она служит. Урвас. Так называют приезжих деннарцев. На языке ритсадун, архаичной форме аритсийского, это значит всего лишь «неверный», но десятилетия недоверия и насмешек спрессовались в слово, выражающее народное презрение к империи, которая неоднократно пыталась завоевать нас и почти в этом преуспела. Не важно, что не все, живущие под властью империи, разделяют убеждения коренных деннарцев. Важно лишь то, что у них имена наших врагов. Нали улавливает это слово, и у нее вспыхивают уши. Она простирается перед мной ниц. Разговоры служанок продолжают звучать в моей голове, девушки огорчены и одновременно обрадованы, что им будет о чем почесать языками. Однако от Нали не исходит ничего. Она – пустота, темная и безмолвная. Как будто целый мир погребен под завалами у нее внутри. – Нали Янкаран, кажется? – Годы практики позволили мне выработать внушающий почтение голос. – Как вышло, что ты родилась в семье кишари? – Моя мать бежала из империи, когда началось истребление клана Риткар, – отвечает она. Я удивлена ее самообладанием. Возможно, ей часто приходилось слышать этот вопрос, раз ответ так легко слетает у нее с языка. – Мой отец Ранджит Янкаран был так добр, что взял ее второй женой, чтобы память об ужасном прошлом больше ее не мучила. Я же провела в Бакхтине всю жизнь. – Как деннарка пришла к почитанию Прародителей? – Как я могу не верить, если предо мной стоит сама Рашматун? А что еще ей говорить? – думает одна служанка. Не будет же она отрицать Рашматун, стоя прямо перед ней. Вот так лгунья. – А ну замолчали, – рявкаю я, приводя служанок в полное замешательство. Так-то лучше. Но даже теперь я не слышу мыслей Нали. Либо она совершенная тупица, либо научилась возводить ментальные стены, как ты, мурлычет Илам. Или сама шаман крови. Два последних предположения вгоняют меня в такой ужас, какого я не испытывала с тех пор, как убила свою мать. Не знаю, почему это так меня расстраивает – даже больше, чем быть смещенной с трона и утратить власть. Я не могла такого предвидеть, и мне это не нравится. Точно так же я не могла предвидеть, что Медха пройдет отбор. Я вспоминаю вежливую улыбку Адарш, когда она предложила Нали в наперсницы новой Ракхти. Повлияло ли на ее решение то, что Нали наполовину деннарка? И чего семья Янкаран хочет добиться? Они не побоялись ввести в заблуждение Харуна с Нудином, заявив, что они чистокровные аритсийцы. Должна быть какая-то причина, почему она здесь. – Ты польстила мне, отрекшись от своих богов, Нали Янкаран. Встань и посмотри на меня. Она повинуется, распрямляя затекшие ноги. – В качестве наказания и напоминания о том, кому ты служишь, ты назначаешься личной служанкой Бинсы до конца ее полномочий, второй после Джирташ. Тебе не будет позволено навещать сестру, пока она не станет коронованной Ракхти. Нали вытаращивает глаза. Это наказание или награда? – спрашивают себя служанки. – Тихо! – рычу я, чувствуя, как щиплет лоб. Все смотрят себе под ноги. – Я выразилась достаточно ясно? – Я киваю, и на этот раз головной убор меня не стесняет. – Более чем, моя богиня, – отвечает Нали. – Благодарю за милосердие. Джирташ открывает рот, протест уж готов сорваться с ее языка. Она проглатывает его и остается безмолвной. Интересно, что задумала богиня? – размышляет она. Не твое дело , мысленно усмехаюсь я. – А теперь оставьте меня. – Я машу на них рукой. – Я должна еще раз освятить это тело. Служанки удаляются, не сказав больше ни слова. Нали бросает взгляд через плечо, и другие служанки подталкивают ее в спину. Ей придется пережить новый допрос и выслушать много злых слов от товарок, но это не мое дело. Пока не мое. Я позволяю вниманию полностью рассеяться, и неукротимая сила магии крови разливается по жилам. Грудь сжимается, колени слабеют. Я приваливаюсь к столу и стискиваю зубы от боли. О боги. Разве я смогу терпеть это весь день? Я с трудом пережила утро. Неплохо , бормочет Илам. Разделить сестер на случай, если они вынашивают против тебя коварные замыслы. Если только эти замыслы не привели их сюда изначально. Илам, прошу тебя. Я с трудом перевожу дыхание. Я не смогу выйти отсюда в таком виде. Твоему телу не хватает сил. Не важно, чему я тебя учу. Ты не выдержишь. Каждый вдох дается с трудом, легкие наполнены гравием. Нет. Я сумею с этим совладать. Пожалуйста, Илам. Он смеется. А чего я хотела от демона? Они не жалуют слабых. Кавита. Как она с этим справлялась? «Все дело в воле и духе, – говорила она. – Разум всегда сильнее тела». Мой разум сильнее моего тела. «Разум есть океан безграничной силы – реальность ограничена лишь твоим воображением, – неожиданно приходят мне в голову вступительные слова Привинду из его книги. – Когда ложь становится правдой? Все очень просто: когда ты веришь, что это правда…» Ложь становится правдой. У меня хватит силы остановить Илама. Получи , рычу я. И полностью выбрасываю его из своей головы. Возможно, мной движет разочарование. Возможно, ярость. Но какие бы чувства во мне ни копились, они вырываются наружу и обрушиваются на Илама, образуя между нами барьер. Я не знаю, вызовет ли это его гнев, – главное, что я больше его не слышу. Мое дыхание замедляется, и постепенно я обретаю чувствительность. В голове пульсирует, но разум чист. Я совершенно не ощущаю присутствие Илама. Меня охватывает паника, но она вскоре проходит. Все равно это лишь на время. Мне бы пережить сегодняшний день, а с демоном я разберусь. Остаток дня мой разум пребывает в неописуемой пустоте. Обычно Илам всегда где-то рядом, он как холодный чернильный угорь, выскальзывающий из моих ладоней. В одиночестве я чувствую себя странно. Не знаю, что мне испытывать: страх или благодарность? С одной стороны, я рада, что сила Илама не превратит мой мозг в фарш, с другой – боюсь последствий своего поступка. Я лениво листаю книгу, глаза слипаются. Сегодня я предпочла «Теории и принципам аритсийской магии для начинающих» «Сборник сказок» Тхагета – антологию мифов и преданий, распространенных среди племен Аритсьи. В моем нынешнем затруднении виноваты слова Привинду, и, сказать по правде, чтение совсем нейдет на ум, и у меня не получается не думать об Иламе. Мои попытки отвлечься обречены на провал. От волнения у меня до сих пор перехватывает горло. – Бинса, что не так? – Икта с громким стуком опускает на деревянный стол механическую ящерицу. Я подскакиваю на месте. – Ты выглядишь усталой. – Все хорошо. – Я поднимаю глаза от книги. Она открыта на «Сказании о Ташми» – легенде племени Рулами о странствующей сущности, принимающей личины божеств ради того, чтобы добиться людской любви. – Я… я никак не могу успокоиться. Столько всего случилось. Илам. Нали и Медха. Кавита, вновь пришедшая в мои сны, хотя я изо всех сил стараюсь ее забыть. Лицо брата смягчается. – Я могу помочь? Присмотреть за Медхой? Я мотаю головой: – Я поручила ей читать Священные свитки. Слова бывших Ракхти должны вбить ей в голову правила хорошего тона. Например, как не откусить язык в попытке получить желаемое. Икта разражается хохотом: – А как же Нали, ее сестра-полукровка? – Утром у нее случилась небольшая неприятность с Рашматун. – Я тереблю край рукава. – Ее назначили личной служанкой Бинсы, и она не увидит Медху, пока Шира-Ракхти не займет Алый трон. Икта хмурит брови: – Ты уверена, что не хочешь узнать больше об этой Нали? У ее мачехи были веские причины привести падчерицу в храм. – Так дадим ей время обжиться. Не станем наносить преждевременный удар, рискуя вызвать у нее подозрения. Мой брат величаво кивает в знак согласия. – А что там с козами? Сегодня было три случая, два из них – с безголовыми козами. – Не понимаю, что происходит, – сокрушенно вздыхаю я. – Но обязательно разберусь. Икта ерзает, гудя, как птица, которой выщипали перья. Но рот держит на замке. – Ладно, говори уже, – подначиваю я его. – Бинса, тебе это может не понравиться, но… – Икта барабанит пальцами по столу, – ты точно хочешь остаться Ракхти? Я так ошеломлена, что могу только молча смотреть на него. – Тебя могут называть Рашматун, но тебе всего пятнадцать, и у тебя нет ни врожденной магии, ни денег. – Икта скрестил на груди руки, уголки губ опущены. – Ты идешь на неоправданный риск, и ради чего? Чтобы притворяться, будто правишь людьми? Я знаю, это Кавита привела тебя к такой жизни, но ты… – Кавита не имеет никакого отношения к моим решениям, – огрызаюсь я. – Я собираюсь остаться Ракхти, потому что этого хочу. – Может быть, ты и хочешь остаться Ракхти, Бинса, но должна ли ты ею оставаться? Его слова лишают меня дара речи. Разве недостаточно одного желания? Я вспоминаю маленькую Медху и ее прямой ответ на Испытании. Желания стать Ракхти недостаточно, чтобы занять это положение. Я понимаю Икту и откуда у него эти мысли. Естественно, я кажусь ему полоумной. Я так отчаянно жажду остаться Ракхти, что готова пожертвовать жизнью и здоровьем. Одновременно во мне поднимается волна гнева. Осознает ли он, что, перестань я быть Ракхти, связь между нами разорвется? Что мы больше не сможем общаться и остаток жизни будем притворяться, будто друг друга не знаем? Ему известно, что отставная Ракхти не должна видеться ни с кем из храма. Кроме того, Рашматун я, а не он. Это я лишусь всего. Брат окончил университет Дахлу, проявив выдающиеся способности. У него есть приемная семья, которая его поддерживает. Он не пропадет, даже если меня не будет рядом. А если я перестану быть Рашматун, я стану никем. – Саран, – шепчу я. Имя прорывается сквозь гнев, туманящий его разум, и рассеивает его. – Доверься мне, Саран, – умоляю я. – Ты мой брат. Я не могу тебя потерять. Я не знаю, что буду без тебя делать. Крупные слезы капают на мои сурувалы. Вскоре я начинаю всхлипывать. Не скажу, искренне ли я плачу или немного переигрываю. Возможно, это смесь того и другого. Я столько лет носила маску, что уже не могу с уверенностью утверждать, какие мысли принадлежат мне, а какие – моему образу. – Прости, Бинса, – выпаливает он так поспешно, словно пытается заткнуть дыру в плотине. – Мне не следовало этого говорить. Я не отвечаю. Слезы продолжают катиться по щекам. Икта кладет мне руку на голову, поглаживает по волосам. – Ну тише, тише, – успокаивает он меня. – Я на твоей стороне. Не тревожься. Просто… просто я переживаю за тебя. – Неужели за все это время ты не научился мне доверять? – выдавливаю я. – Конечно, я тебе доверяю, просто… – Мне кажется, Икта подавляет вздох и разочарованно хмурит брови, но это происходит так быстро, что, моргнув, я снова вижу заботливого и властного старшего брата. – Я часть твоей жизни. Тебе необязательно взваливать это бремя целиком на свои плечи. Подумай об этом хорошенько. Скажи мне, если тебя что-то беспокоит. Я молчу, а он не пытается нарушить тишину. Проходит какое-то время. Я воображаю, что я не Ракхти, а мой брат не наставник сосуда Рашматун. Воображаю, что у нас нет секретов, что мы готовы хоть сейчас объявить всему миру, что мы брат и сестра, и ради выживания мне не нужно больше притворяться, будто я из семьи кишари. Я воображаю, что нас никогда не разлучали, что мы снова дети и лежим, прижавшись друг к другу, холодными ночами в нашей ветхой хибаре. Но мы больше не дети. Я спрашиваю себя, удастся ли нам сохранить эту связь? От этих мыслей я вздрагиваю. Сердце бешено колотится в груди. Мне придется поверить, что Икта будет мне предан. Я зашла так далеко только благодаря ему – и сейчас точно не время в нем сомневаться. – Бинса? – наконец произносит Икта. Я смотрю на полки со свитками и фолиантами за его спиной. Даже прочитав тысячу книг, я не наберусь такой мудрости, чтобы сравниться с ним. Сначала нужно его успокоить. Дать задание, которое позволит Икте почувствовать свою важность и одновременно отвлечет его от моих куда более масштабных замыслов. – Я могу помочь тебе разобраться с козами, – предлагает Икта. От его слов у меня внутри все переворачивается. – Если, конечно, это для тебя важно. – Затем с присущим ему юмором добавляет: – Я дока в создании их копий. Мои губы растягиваются в кривой улыбке. Возражение застревает в горле. Козы… механизм моего брата среди туш во время отбора… безголовые козы падают на Бакхтин. Я сижу молча, все, что я хотела сказать, вылетело у меня из головы. Икта тычет мне пальцем в руку. – Погоди. Да. Разберись с козами. – Я кладу локти на стол и обхватываю голову ладонями, собирая мысли. – Проследи за жрецами в Бакхтине. Особенно за борувиндами. Они могут навести на след. – За всеми? – недоверчиво спрашивает он. Я поднимаю голову. – За всеми. – Как жрецы связаны с козами? Я прикусываю губу. – Все дело в отборе. Икта удивленно открывает рот. – Для него нужны козы, никто ничего не заподозрил бы. – Я хмурюсь и продолжаю: – Но Урувин обратился ко мне до того, как объявили отбор Ракхти. – Я пожимаю плечами. – Не будем спешить с выводами. – Ладно, – брат задумчиво поглаживает подбородок. Неплохо , я почти слышу голос Илама. Дрожь пробегает по спине. Я заставляю себя скривить губы в подобие улыбки. – Спасибо. Ты очень меня обяжешь. Брат с легкой улыбкой возвращается к своему механизму. Не уверена, что он принял мое решение остаться Ракхти, но, по крайней мере, нашел, чем себя занять. Поскольку в этот час меня не должны видеть нигде, кроме библиотеки, я продолжаю читать «Сказание о Ташми». Это одна из моих любимых сказок, к которой в трудную минуту я возвращаюсь снова и снова, несмотря на ее печальный финал. На последней странице изображена фигура без лица, пронзенная копьем Нарду. Примечательно, что фигура полностью белая, в то время как боги раскрашены яркими, загадочными цветами. Когда боги обнаружили Ташми, они пришли в ярость. Они изгнали Ташми в Дуну, где все – отражение нашего мира и все верх ногами. Боги привязали Ташми к вершине горы – гора перевернулась, и острие пронзило Ташми живот. Безликое существо было забыто людьми, которые некогда его любили. Его жизнь наполнилась болью и мучениями, ибо таково было возмездие богов, которым оно пыталось подражать. Мои губы презрительно кривятся. Меня не забудут, даже если боги существуют только ради того, чтобы обрушить возмездие на мою голову. Глава 7. Под контролем Наступает ночь, тени наползают на солнце, заглатывая землю в свое чрево. Я кладу руки на подоконник, так сильно цепляясь за раму, что костяшки пальцев белеют. Обычно темнота меня лечит; сегодня лекарство отравляет мой желудок и железной хваткой сжимает сердце. Я делаю глубокий вдох, готовясь к нападению, которое, несомненно, последует, когда я выпущу Илама… Боль пронзает, как будто меня выдавливают изнутри. Я стискиваю зубы, чтобы удержать вопль. Моя кожа дымится. Со смешанным чувством ужаса и восхищения я смотрю, как капает и стекает на пол моя кровь. Неужели это оттого, что я слишком долго держала Илама взаперти? Передо мной возникает силуэт. Жилистый хвост, мягкие шерстяные лапы, горящие серебристые глаза. Илам. Он здесь. В реальном мире. – Привет, Бинса, – говорит он, сверкая клыками. Если раньше он доставал мне до середины икры, то теперь размером с молодого леопарда. Демон ступает по воздуху, его лапы находят невидимые опоры. От тела поднимается фиолетовый дымок и застилает мне глаза. Боль не стихает. – Видишь, что ты натворила, дорогая Бинса? – мурлычет демон. От его тона у меня чуть сердце не останавливается. Он дружелюбный и, если на то пошло, добродушный, ни следа злобы или гнева. Я предпочла бы, чтобы он на меня наорал. – Тебе известно, что управлять демоном невозможно. – Илам нарезает вокруг меня медленные, обдуманные круги. – И все же ты попыталась стереть меня, когда я был с тобой связан. Будь я низшим демоном, я бы уже сгинул. К счастью для тебя, я не низший демон. Или к несчастью. И я не в восторге от подобного обращения. Я забываю про боль. Леденящий ужас наполняет жилы. Демон замолкает, упиваясь моим страхом. Морда странно искривляется, как будто он пытается улыбнуться. – Зачем ты это сделала? – Я… я не понимала, что творю, – бормочу я. – Мне было так невыносимо, я просто должна была это остановить! Демон хохочет. Его мелодичный смех напоминает Кавитин. Чтобы прогнать дрожь, я обхватываю себя руками. – Пожалуйста, – шепчу я, ненавидя себя за слабость. – Пожалуйста, поверь мне. – Знаешь, почему я служил Кавите? Она не боялась смерти. А вот меня боялась. – Голос демона разносят сквозняки. – И она обладала могуществом, несравнимым с твоим. Легко проникала в чужой разум, чтобы им управлять. Она понимала, что у людей на сердце, и умела расположить их к себе. Несмотря на панику, я заинтригована его словами. Могла ли Кавита действительно управлять чужим разумом? Она так легко добивалась поставленных целей. – Ты просила силу, и я дал тебе силу. Твоя и только твоя вина, что ты слишком слаба для нее, – продолжает демон. – Забавно было наблюдать, как ты весь день сходишь с ума от беспокойства. Демон замолкает, морда продолжает кривиться в подобии улыбки. – Придется преподать тебе урок. Я всхлипываю. – Что же придумать? – Зрачки в серебристых глазах демона похожи на узкие щелочки и почти не видны. Из-за этого взгляд кажется еще более потусторонним. – А, кажется, у меня есть идея… Демон еще раз моргает и в тот же миг оказывается у меня внутри. Его присутствие заглушает все мысли. В то же время демон сидит снаружи, не сводя с меня глаз. Это несравнимо ни с чем, что мне приходилось испытывать раньше. Илам никогда не был внутри меня и одновременно снаружи. Перед глазами все сужается: я вижу только себя и Илама. Пытаюсь выровнять дыхание, как делала раньше, сталкиваясь с материнским гневом. Илам придавил меня с такой яростью, словно ожесточенно затаптывает искры на траве. Я сопротивляюсь, пытаясь вырваться из-под его контроля, но он слишком силен, а я слаба. Я могу лишь наблюдать, как моя рука поднимается без моего участия. При виде моего отчаяния Илам злорадно хохочет. Моя воля подавлена, и я ничего не могу с этим поделать. Руки прижимаются к раме. Одна нога забирается на подоконник, затем другая. Не успев опомниться, я оказываюсь на краю пропасти; позади уют и безопасность моей комнаты, передо мной – зияющая пропасть. Сильный ветер выбивает пряди из косы. Каково это, Бинса? Когда не можешь дышать, не можешь владеть собой? Голос Илама звучит отовсюду, отдаваясь эхом внутри меня и заполняя собой атмосферу. Я не могу ответить. Мое тело мне не принадлежит. То же ты пыталась сделать со мной. Вот что значит быть запертым внутри – все сознавать, но не быть способным ничего сделать. Мое внимание приковано к зазубренным скалам внизу. Они похожи на разверстую пасть дракона, готового проглотить меня целиком. Обрыв так крут, что уходит в бесконечность. Между Бакхалом и скалами есть небольшая площадка, но такая узкая, что один неверный шаг, и сорвешься вниз. Зацепки на стене, которые Икта вырезал, рискуя жизнью, не помогут, если я не могу за них ухватиться. Обитает ли дух моей матери там, в бездне? Руки отрываются от подоконника, я балансирую на ногах. Ветер завывает сильнее, чем всегда; изменив положение, я упаду в пропасть. Не знаю, что пугает меня больше: Илам или отвесный обрыв под ногами. Ты знаешь, я могу сохранить тебе жизнь, даже если все кости будут сломаны, а органы раздавлены, шепчет Илам . Я могу сохранить тебе жизнь, даже если ты захочешь умереть, если тело будет биться в такой агонии, что ты пожелаешь сдаться. Такова моя сила. Страх расползается по телу, словно змеи, обвиваясь вокруг рук и ног. Илам страшнее смерти, решаю я. Разве не великолепный вид, Бинса? Его голос звучит непринужденно. Он перебрасывает пальцы моих ног через подоконник. Я пытаюсь откинуться назад; он заставляет меня стоять. Почему бы тебе не любоваться им чаще? Я вижу только собственные ноги, которые опасно близки к тому, чтобы начать ступать по воздуху. Иногда неплохо поднять глаза, вместо того чтобы зацикливаться на том, что под ногами. Демон рывком поднимает мой взгляд, заставляя любоваться открывающимся видом: серыми горами, которые спускаются вниз к котловине, и молчаливыми темно-синими небесами. Обширными пространствами городских районов, контрастом между продуманной планировкой и беспорядочно разбросанными хижинами, между богатыми и бедными районами. Тени, которые окутывают город, словно сумрачный занавес, сглаживают углы, смягчая городской силуэт. Я так заворожена зрелищем, что почти не замечаю, как делаю шаг вперед. Беззвучный крик вырывается из горла, когда нога не находит опоры. Я отрываюсь от подоконника, и взгляд возвращается к обрыву. Ветер воет со всех сторон, издеваясь над моей беспомощностью. Я ничего не замечаю, кроме пропасти и охватившего меня ужаса. Я падаю… И внезапно меня отбрасывает назад. Я ударяюсь спиной о пол. Илам ушел – нет, он здесь. Все еще в моем разуме, но больше меня не контролирует. Я издаю невольный вскрик облегчения. Контролируй только то, что точно можешь контролировать. Илам наслаждается моим страхом, но в его голосе слышится сомнение. Хотя, возможно, мне это только кажется. Не можешь контролировать, найди другой способ. Я зажимаю рот рукой, чувствуя, как желчь подступает к горлу. Боль, страх и демонский контроль приводят к тому, что та малость, которую я съела, выплескивается на пол. Кашель одолевает меня, пальцы дрожат, хотя я их почти не чувствую. И всегда уважай тех, кто дал тебе силу , продолжает Илам, в голосе – ни тени прежних сомнений. От страха я все еще не могу говорить. Поэтому просто киваю. Илам мне не друг, не союзник – это тварь, которая помогает мне, потому что хочет извлечь свою выгоду. Демон. Еще будешь пытаться меня обуздать? Меня сотрясает сухой кашель. Илам снова возникает передо мной: – Ты слабая и глупая. Как ты вообще надеешься вызвать дождь в таком состоянии? – Выражение его морды снова напоминает усмешку. – Ты способна сохранять ясность мысли не более пяти секунд. Привинду был гораздо сильнее тебя. Мои брови сходятся на переносице. – Привинду? – переспрашиваю я, вытирая слюну с уголка рта. – Я ошибся. Я имел в виду Кавиту. – Ты был связан с Привинду? – Я не отступаю, взволнованная, несмотря на полное изнеможение. – Выходит, был. Иначе ты не упомянул бы его. – Уже забыла урок? – тихо спрашивает Илам. Я опускаю голову. – Хорошо. Я говорю только то, что тебе нужно знать, не больше. Помни об этом. – Он презрительно фыркает. – Пока ты не станешь сильнее, у тебя нет права задавать мне вопросы. – Тогда научи меня пользоваться силой, – говорю я. – Научи управлять ею. – Я уже сказал, никакие инструкции не укрепят твое тело, чтобы через неделю ты вызвала дождь. – Его серебристые глаза, словно два ореола, мерцают во тьме. – Мне нужно больше потока души. Илам небрежно потирает уши, словно настоящий кот. Я молчу, обдумывая, что он имеет в виду. – Ты хочешь больше крови, – говорю я наконец. – Крови других людей. Демон обнажает клыки: – Отличная дедукция. – И как именно нам этого добиться? Подойти к жрецу и спросить, не хочет ли он, чтобы демон пустил ему кровь? – Не надо быть такой злюкой. – Он лениво водит хвостом. – Конечно, жрец нам не подходит. И никто в храме. Мне не нравится их запах. Я жду объяснений. Их не последовало. – Есть еще Нали, – предлагаю я. – Она новенькая. – Я не в восторге от деннарской крови. И потом, подумай сама, кто заметит пропажу нескольких грязных пьяниц? Меня пронизывает ужас. – Ты хочешь убивать людей? Он склоняет голову набок: – Однажды ты уже убивала. Убьешь и во второй раз, и в третий. Ты уже убийца. Я мысленно возвращаюсь в прошлое. Тело моей матери лежит на полу. Стоя на коленях, я скребла, скребла и снова скребла, пытаясь отмыть ее кровь от своих рук, пока не содрала кожу, а на полу тем временем расплывались кровавые пятна. Лунный свет проникал через окно, стояла абсолютная тишина. – Убийство не единственный способ, – говорю я, изображая безразличие. – Может, и не единственный, зато самый быстрый. Ты хотела силу? Теперь она у тебя есть. Ты правда думала, что твоя утроба – единственное, что мне от тебя нужно? Я кладу руку на живот. Не знаю, там ли она, или Илам уже ее забрал. – Твоя утроба была платой за мою силу – просто чтобы скрепить сделку. А мне еще нужно поддерживать эту силу, – продолжает демон. – С твоим жалким телом это почти невозможно. Я стискиваю зубы, голова еще кружится. Мне следовало тщательнее обдумать договор, узнать все детали. Теперь я чувствую себя дурой. Вот тебе и богиня мудрости и прозорливости. – А если я откажусь делать то, что ты предлагаешь? – Вся моя смелость и непокорность выплескиваются в этой фразе. – Поступай как хочешь, – смеется Илам. – Но что подумают твои подданные, если богиня их подведет? Кого они обвинят? Богиню? Или девчонку, чье прошлое залито кровью? – Не надо. Пожалуйста, – шепчу я. Я больше не хочу вспоминать день моего избрания, Кровавую бойню в Ширатукхе, девочек, которые падали замертво рядом со мной, а я сидела целая и невредимая. Не хочу вспоминать дни, которые за этим последовали, страх, который сковывал каждое мое движение. Я не хочу вспоминать день смерти Кавиты и то, как внутри меня образовалась пустота. – Все зависит от тебя, – говорит демон. – Я зайду так далеко, как ты мне позволишь. У меня перехватывает горло. Он знает мой ответ, но продолжает предлагать варианты, словно у меня есть альтернатива. На мгновение я задумываюсь: что, если бы Рашматун действительно существовала? Если бы жесткие и странные ритуалы Кавиты сработали и богиня чудесным образом явилась бы мне? Смогла бы я тогда избавиться от Илама? Смогла бы сохранить свое положение без кровопролития? Стала бы строить отчаянные планы, чтобы Рашматун пребывала со мной вечно? Я смотрю на свои руки. Это руки убийцы. Илам не прав. Я убила не одну. Я убила десятерых. Что значит еще одна жертва в списке? Сердце колотится в яростном ритме, угрожая выпрыгнуть наружу. Я касаюсь желтого сапфира на шее, его грубые грани меня успокаивают. – Я все сделаю, как ты скажешь. Глава 8. Стражник Незаметно выбраться из Гханатукха оказывается проще, чем я думала. Я использую потайной ход в библиотеке – этим путем всегда приходит Керан. Именно деннарец обнаружил его наряду с другими проходами, которые тянутся по всему храму. Вероятно, их использовали в качестве отходных путей в Эпоху раздора, когда Аритсья еще не объединилась и племена непрестанно воевали друг с другом. Удивительно, что никто из обитателей храма до сих пор их не заметил, но мне это только на руку. Храм стоит много веков, и многие его тайны со временем были утрачены. Проход темен и тесен; очевидно, от моих обостренных чувств здесь мало толку, потому что я ничего не ощущаю. Придерживаясь рукой за покрытую мхом стену, я поражаюсь, как Керану удавалось три года пробираться этим путем. Я упираюсь в каменную кладку в конце коридора. Дверь легко отворяется, выводя меня в маленькое квадратное пространство, стены которого украшены изображениями Прародителей, а также низших богов и богинь. Над всеми царит фреска Рашматун, восседающей на Алом троне, ее руки и ноги чрезмерно длинны, а округлости неестественно гладкие. Даже в полумраке красная с золотом джама ярко сверкает, подчеркивая темноту ее свирепых глаз. Хотя я не верю в Рашматун, по спине у меня пробегают мурашки. Я оказываюсь у маленького храма на одной из центральных улиц Бакхтина. Выхожу, убедившись, что закрыла дверь, осматриваюсь. Горный хребет Яборун высится далеко на севере; обширный храмовый комплекс Гханатукх – пятнышко на его фоне. Летняя ночь тиха и прохладна. И только треск цикад сопровождает мой путь. Шаги патруля Священной стражи доносятся из-за угла, и я обхожу его стороной. Неизвестно, что они сделают с девушкой, в одиночестве бредущей по улице. Все так, как сказал Керан, – проход выводит в Восточный район. Недалеко от места, где я жила в детстве. Я продолжаю идти вперед, надеясь, что мои непритязательные курта и сурувалы не привлекут излишнего внимания. Этот бело-желтый комплект – самый скромный в моем гардеробе. Идеальным был бы черный, но этот цвет считается воплощением зла, и Ракхти запрещено в него облачаться. Джирташ лично следит, чтобы в мой гардероб не затесалась черная ткань. Даже мне бывает трудно отказаться от предрассудков, хотя я и стараюсь им не поддаваться. Я скорее спотыкаюсь, чем иду, вдоль улиц, смутно сознавая окружающее. Трудно узнать местность, когда ночь окутывает тенями здания. Затем тело как будто вспоминает и начинает кружить, выбирая дорожки, которым разум ни за что не последовал бы. Смутные воспоминания всплывают в голове. Вот кузница. А за этим углом старуха продавала восхитительно сладкий йомарис. Улица Ремесленников, по которой мы с Иктой удирали от разъяренного торговца: мы украли у него целый рулон ткани, чтобы сшить себе одежду. Меня одолевает ностальгия. Впервые за десять лет я ступаю по кривым улочкам родного города, которые теперь кажутся чужими. Не забывай, зачем ты здесь , напоминает Илам. Как я могу забыть? Вскоре я добираюсь до Дхаруна. Улицы разительно отличаются друг от друга. Я иду мимо чистеньких, хоть и пыльных домов, а за следующим поворотом вижу гору разбитых глиняных горшков и ветхие домишки. Район назвали в честь второстепенного персонажа одной из легенд о Рашматун, который вырученные с продажи последней рыбы монеты пожертвовал Прародителям. Такая преданность не осталась без награды, и до конца его дней Рашматун заботилась, чтобы сети рыбака всегда были полны. К несчастью, единственное сходство местных жителей с героем легенды в том, что они такие же бедняки. Вдоль улиц тянутся мерцающие фонари; я стараюсь держаться в тени. В воздухе стоит тихий гул; усталые люди бредут с работы домой, разрозненные пьяные компании смеются и перешептываются. Бездомные растянулись прямо на улицах, перед ними стоят деревянные миски. Много безногих и безруких; все спят на рваном тряпье. Я борюсь с желанием сжаться в комочек и отвести глаза. Нужно выглядеть своей, местной, привыкшей к подобному зрелищу. Что-то внутри меня щелкает – теперь я девочка из Дхаруна, у которой из пожитков одна ткань на спине. Я маленькая, горблюсь и ковыляю, неразличимая среди людского моря. Но я всегда начеку, вечно высматриваю хоть крошку еды или чего бы стянуть. Жизнь в постоянной бедности, страх умереть с голоду или быть забитой до смерти впечатан в мои кости. Я помню, как все изменилось, когда мама стала такой сильной, что смогла принять Илама, и мы перебрались в особняк кишари. Поначалу она была простой служанкой, но завоевала любовь кишари и стала его третьей женой, а меня он удочерил. Меня выдвинули в кандидатки под именем Гопал. Если бы Кавита не стерла все семейство с лица земли после того, как меня избрали Ракхти, мне было бы куда вернуться после отставки. Я вспоминаю слова Илама о том, что Кавита обладала силой управлять чужим разумом. Неужели она управляла всеми людьми в особняке, затуманивая их мысли, чтобы они не различали ее махинаций? Непроизвольная дрожь пробегает у меня по спине. Сейчас не до размышлений. Я должна сконцентрироваться на своей задаче. Ночью, когда людей на улицах меньше, власть Илама надо мной не так велика. Мысли незнакомцев блуждают вокруг плотских искушений и карточных долгов; остальные слишком сумбурны, чтобы их прочесть. Некоторые прохожие удостаивают меня взглядом. Если я замечаю интерес в их глазах, то быстро сворачиваю. И все же тут слишком людно, чтобы убить кого-нибудь, не привлекая внимания. Хотя пьяные драки случаются часто, убийства редки, ибо в священной книге «Намуру» особо подчеркнуто, что это единственный грех, который приведет вас прямиком в огненные пропасти Дуны. Я сомневаюсь, что местные отнесутся благосклонно к тому, что девушка заколет взрослого мужчину, а демон выпьет его кровь. Илам теряет терпение. Умерь пыл , говорю я ему. Я вцепляюсь в одурманенный алкоголем разум в несколько сотнях шагов, надеясь, что Илам сам приведет меня к жертве. Пусть ее разум будет туманен, и тогда я притворюсь, что у нее нет ни имени, ни жизни, ни страхов, ни желаний. Оказывается, что, хотя в голове у пьяных пусто, они движутся, словно текучая вода. Они плавно перемещаются по улицам, и моим нетренированным ногам тяжело за ними поспевать. Наконец человек замедляет шаг. Останавливается. Я осторожно продвигаюсь вперед и заглядываю за угол. Это мужчина, у него сильные широкие плечи. Пошатнувшись, он падает в гору мусора. Издает стон и некоторое время лежит неподвижно. У меня перехватывает дыхание. Прекрасная возможность! Я не ведаю, кто он, каким человеком был и есть ли у него семья или друзья. Все, что я чувствую, – это мучительный демонский голод, который яростно скребется в моем мозгу. Я медленно вынимаю из складок курты маленький кукри. Его изогнутое лезвие блестит, как зловещий драконий клык. Бесшумно двигаюсь дальше. Вот уже минуту мужчина не издает никаких звуков. Видно, задремал. Отлично. Это облегчит мою работу. Я встаю над пьяницей, целясь острием кукри ему в затылок. Рука дрожит. Я задерживаю дыхание, заставляя тело повиноваться – успокоиться, сосредоточиться и нанести удар с бесстрашием богини. Левая рука накрывает правую, усиливая хватку. Это на благо Бакхтина, говорю я себе. Жертвоприношение, которое принесет городу процветание на годы вперед. Что такое один человек перед лицом многих? Я поднимаю клинок. – А я все ждал, когда ты себя проявишь. Прежде чем я успеваю сообразить, мужчина перекатывается на мусорной куче, подмяв меня под себя. Я оказываюсь на земле, поясницу ломит, рука все еще сжимает кукри. Мужчина с трудом поднимается на ноги. Выбрит кое-как, кожа вокруг глаз – очевидно, когда-то он часто и много смеялся – сморщена, что придает грубоватой мужественной красоте небрежный и потрепанный вид. Он изучает меня рассеянным взглядом, но в его глубине ястребиная ярость, которая заставляет меня вздрогнуть. – Кто ты, осмелившийся покуситься на жизнь великого… ик… Гуррехмата, – бормочет он невнятно, – бывшего стражника Священной стражи? Я в изумлении смотрю на него. Страж не может пасть так низко! – Ага! Вижу, тебе такое не по душе. Как и остальным, когда я говорю им, что я бывший стражник. – Он гордо выпячивает грудь. – Да ты посмотри на меня! Разве не видно, какой я сильный, какой высокий и статный? Разве не похож я на воина? На самом деле на нем изодранный даура-сурувал, а курта надета наизнанку. – Конечно, ты мне не веришь! Никто мне не верит! – вскрикивает он. Я крепче сжимаю кукри. Колени принимают удобное положение. Я делаю выпад. Кукри вырывается из пальцев. Я дергаюсь и вскрикиваю от боли. Мужчина – Гуррехмат – перекидывает меня через плечо и швыряет оземь. Моя голова ударяется о камень, перед глазами все плывет. Я задыхаюсь, не чувствуя ни рук, ни ног. – Что-то не похож ты на опытного наемника. Гуррехмат присаживается на корточки передо мной, удивленно подняв брови. Затем со смиренным вздохом плюхается на землю. Может, он действительно бывший стражник. Только они способны двигаться так молниеносно, даже будучи пьяными. Эх, не та цель, шепчу я про себя. Или испытание, чтобы проверить твою решимость , смеется Илам. Я из последних сил пытаюсь собраться. Кукри лежит на земле рядом с Гуррехматом. На расстоянии руки. И если я просто протяну ее… Нет, куда мне тягаться с его быстротой. Нужно придумать что-то другое. – Может, это и к лучшему, что по мою душу явился наемный уби… бийца, – мрачно усмехается он. – Ради чего мне жить? У меня не осталось ничего. Я отдал жизнь Рашматун и что получил взамен? Ничего! Мало того, они все у меня отняли. Моих товарищей, семью – все! Он разражается громким хохотом, эхо которого заполняет пространство. Пахнет алкоголем и тухлым мясом. Я морщу нос, стараясь не думать, когда этот человек в последний раз мылся. – А что с тобой случилось? – спрашиваю я, несмотря ни на что движимая любопытством. Неверный вопрос, ибо Гуррехмат разражается рыданиями. Я сажусь. Он либо не замечает этого, либо позволяется мне двигаться, пока мои действия ему не угрожают. Скорее всего, последнее. – Они… они меня выгнали. Лишили всех званий, – выдыхает он между всхлипами. – Меня и всех стражников, дежуривших в тот день. Разжаловали и выгнали изо всех… ик… судов в Аритсье, лишив положенных нам привилегий. А потом меня бросили жена и дочь. И это после всего, что я для них сделал! Сказали, что я дурак, что я полом… полоум… – Полоумный, – вставляю я. – Точно. Полоумный. – Он улыбается мне, словно старому товарищу. – Можешь в такое поверить? Я? Гуррехмат? Полоумный? Сами они дураки. Все они – моя семья, Рашматун, жрецы. Они не распознали магию крови, а мне велели перестать обвинять других в собственных ошибках. Я хмурюсь. – А когда это было? – Ты тоже дурак, что ли? – Гуррехмат закатывает глаза – вот наглец. – На отборе, когда еще? Любой, у кого есть хоть капля мозгов, сумел бы понять. Но никто не поверил мне, когда я сказал, что не было другого способа отравить девочек, кроме как восп… пользоваться магией крови. Боги, если бы они как следует осмотрели тела, они бы поняли… поняли, что так не бывает! С телами творилось что-то неестественное. Не могут тела так разлагаться. Холодок пробегает по моим рукам и ногам. Я вижу девять девочек, сидевших рядом со мной в тот день. Их оживленные красивые лица светились надеждой и волнением оттого, что их выбрали Шира-Ракхти. И те же лица исказились в агонии, когда тлен побежал по их коже… – Тебе следовало сообщить об этом в Совет шаманов, – советую я, прогоняя мысли о девочках. Надеюсь, Гуррехмат не видит, как дрожат мои пальцы. – Ба! Ты ребенок, тебе не понять, – он с заговорщическим видом наклоняется ко мне, – Совет бесполезен. Многие мои товарищи докладывали о предполагаемых случаях использования магии крови, и что делал Совет? Ничего! Обещали нам, что скоро вернутся с ответом, а сами старались замять дело и заставить нас молчать. Говорю тебе, они не выполняют свою работу. У меня в ушах стоит звон. Выходит, по всей Аритсье применяют магию крови, а Совет бездействует? Почему мне не сообщили? Что это значит? Что они задумали? Должна быть причина, по которой они скрывают от меня известия о шаманах крови. У меня замирает сердце. Если Гуррехмат разболтал, что для убийства девочек на моем избрании использовалась магия крови… интересно, рассказал ли он Харуну, Нудину и прочим жрецам? Голова идет кругом. Если Харун с Асахаром плетут интриги, а Харун хочет сместить меня с трона силой… значит ли это, что они уже знают? Внезапно мне становится трудно дышать. – Все они дураки, и ты тоже, – продолжает Гуррехмат. – Сказали мне, что такого не бывает и что они знали бы, будь это магия крови. Видел бы ты выражение на их лицах, когда я им сообщил о своих опасениях! Смотрели на меня, будто я им сказки рассказываю! – Так они не поверили? Ни капли? – переспрашиваю я. – А я тебе о чем толкую? Я поджимаю губы. Не знаю, стоит ли доверять Гуррехмату, учитывая, насколько он пьян, но лучше проявить бдительность: предположить, что Харун и его жрецы знают о моей магии крови. С другой стороны, если они как-то проведали о моем демоне, почему меня не разоблачили? Почему позволили править столько лет? Чем дольше я размышляю, тем бессмысленнее кажется все происходящее. – А что еще ты помнишь о том дне? – Я помню, как меня наказали, – рявкает он слишком громко, пропуская мой вопрос мимо ушей. – Они всегда талдычат, что, вступив в ряды Священной стражи, ты получишь огромную награду, а вместе с ней огромное наказание. Я никогда не слышала о наказании стражников. С другой стороны, я никогда о них не задумывалась, поскольку стража всегда была обособленной группой, подчинявшейся только своему командиру, Ракхте войны. Чандри ли отдала приказ наказать Гуррехмата? Сделала ли она это по собственной воле, или ею владела Рашматун… Мои мысли возвращаются к Гуррехмату, который вытирает сопли краем курты. – Глупые люди! Да как они смеют унижать великого Гуррехмата! – снова завывает он, рыгая дешевым ракси. – Придет день, и я докажу их неправоту! Я выведу правду и справедливость на свет! Подожди, так можно сказать? А, не важно. Я обещаю, что выберусь из этой помойки и собственными руками разорву на куски этого шамана крови… Я притворяюсь, будто слушаю его болтовню, но рука медленно тянется к рукояти кукри. Меня подстегивает страх: Гуррехмат слишком много знает. Опасно оставлять его в живых. Не делится ли он своими теориями с каждым встречным, когда трезв, и не верят ли ему, как бы абсурдно ни звучали его слова? У меня появляется повод его убить. – Порежь их на ломти. – Гуррехмат затягивает жуткую песню из своих фантазий. – Круши их, колоти и скармливай мышам… Я хватаю кукри и заношу над ним. Он выбивает кинжал у меня из руки. Но не замечает второго клинка – кинжала поменьше, выкованного на деннарский манер и спрятанного в другом рукаве. Я полосую его по горлу. Его глаза расширяются, когда он понимает, что поздно отбиваться рукой. Острие клинка успевает оцарапать кожу. Однако он снова уворачивается. Кинжал бьет в воздух, оставляя на шее неглубокий порез. Я с ревом, вызванным досадой, бросаюсь на Гуррехмата. На этот раз он готов к атаке. Хватает меня за руку, выкручивает запястье, заставляя выронить кинжал. В нем закипает медленная ярость. О нет. – Гуррехмат не дает второго шанса, – растягивает слова бывший стражник. – Если кто-то причинит ему боль, Гуррехмат не успокаивается, пока его не убьет. Холодный ужас пробирает меня до костей. Гуррехмат легко швыряет меня на землю, коленями прижимая мои локти. Я могу сколько угодно пинаться и вопить. Прошло десять лет, как его разжаловали, но когда-то он был стражником. И физически мне ни за что его не побороть. Гуррехмат вертит в пальцах мой второй кинжал. – Что это? Похоже на деннарский. Гуррехмат плюет мне в лицо. – Какого обращения заслуживает деннарский пес? – Он проводит пальцем по лезвию. Теперь это другой человек, не тот, что плакал и всхлипывал. – До того как я стал стражником, я был воином, зарабатывал тем, что убивал твоих сородичей. Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало служить Нарду, а не Рашматун. Бог войны лучше вознаградил бы меня за труды. – Нарду не любит безмозглых рубак вроде тебя, – огрызаюсь я. – Эй, это кто говорит? Хилый необученный мальчишка, который пытался убить бывшего стражника? Он утробно хохочет, словно хищник, решивший поиграть со своей добычей. Невозможно. Такого нельзя допустить. Этот человек все еще пьян, а его разум затуманен. – Я покажу тебе, на что способен безмозглый рубака. Гуррехмат вонзает лезвие мне в бедро. Мучительный крик вырывается из горла. Слезы застилают глаза. Боги, как же больно! И я ничего не могу с этим поделать. И что теперь? Великая Рашматун станет жертвой заурядного пьяницы? Эта мысль приводит меня в ярость. И в ярости не только я. Илам пробуждается к жизни, и от его страшного крика у меня раскалывается голова. Тело горит, но не от удара кинжалом, а из-за демона. Его сила хлещет, как вода из прорвавшейся плотины, выплескиваясь в мир из глубин моего разума. Фиолетовый туман застилает глаза. Гуррехмат скатывается с меня, вопя от ужаса. Илам предстает перед нами, его серебристые глаза горят жаждой мщения. Глава 9.Земля ходячих призраков На мгновение все замирает. Когда человек и демон смотрят друг на друга, течение времени приостанавливается. Воздух так наполнен страхом, что я ощущаю его на вкус. А еще гневом – чистым и необузданным. Яростью потревоженного зверя и безумием, которое он обрушит на голову жертвы. – Никому не позволено пускать кровь моему сосуду, пока я сам не велю, – рычит Илам. Он бросается на Гуррехмата и сжимает челюсти на его горле. Кожа стражника съеживается и трескается. Румянец сходит со щек, уступая место серости. Глаза все еще изумленно расширены, остекленелый взор устремлен в пустоту. Интересно, рад ли он тому, что его теории о существовании шаманов крови среди нас оказались верны. Сзади кто-то испуганно вздыхает. Я оборачиваюсь. Это молодая женщина, и ее руки почти такие же тонкие, как мои. Занятая борьбой с Гуррехматом, я ее совсем не заметила. Она бросается бежать, как олень, завидевший тигра. Проглотив проклятие, я хватаю деннарский кинжал. Ненасытный Илам продолжает высасывать Гуррехмата, озабоченный тем, чтобы поглотить как можно больше потока его души. Я устремляюсь вслед за женщиной. С каждым шагом бедро пронзает острая боль, но меня подпитывает возбуждение. Ей от меня не сбежать. Я не могу позволить, чтобы она рассказывала каждому встречному, что в городе завелся демон, а рядом с ним разгуливает ребенок. Я сосредоточиваюсь на разуме женщины, следуя за ней по лабиринту переулков в подбрюшье Дхаруна. Бедро больше не болит; тело словно чужое. Я увеличиваю темп, пытаясь сократить расстояние между нами. Но, несмотря на возбуждение, которое разливается по жилам, я начинаю отставать. Она убегает все быстрее, все дальше, и ее сознание, словно пятнышко, гаснет во тьме. Нет, нет, нет. Ни за что. Мне нужно ее убить. Я должна это сделать. Свернув в узкий переулок, женщина замедляет шаги. Ее охватывает ужас. Это тупик. Охваченная мрачной решимостью, я прибавляю шаг. Я замечаю женщину как раз в тот момент, когда она пытается выскользнуть из переулка. Я хватаю ее за руку. Она не останавливается. Я прыгаю вперед и, используя инерцию прыжка, вонзаю кинжал ей в бок. Она вскрикивает от удивления, и мы обе падаем на землю. Используя прием Гуррехмата, я прижимаю ее руки коленями. Женщина всхлипывает, ее глаза застилают слезы. Яхадин, звучит в ее голове чей-то голос. Ты должна себя беречь. – Прости, – говорю я. И перерезаю ей горло. Яхадин издает последний всхлип, и ее руки и ноги обмякают. Алая кровь хлещет из раны. Мои глаза прикованы к цвету, которому отдает предпочтение Рашматун, – цвету мудрости и удачи, плодородия и смерти. Еще один человек мертв. Из-за меня. Люди поблизости что-то услышали. Они направляются ко мне. Я отбрасываю в сторону кинжал. Используя те малые силы, что у меня остались, приподнимаю тело женщины и обхватываю его одной рукой за плечи, чтобы казалось, будто я ее поддерживаю. К счастью, в переулке темно, голова жертвы склонилась вниз, а волосы закрывают рану на шее. Появляются люди. Трое. Мужчины. Все пьяны. – Ну хватит, пошли уже, – говорю я, склоняя голову к Яхадин, нет, к трупу. Проще не называть ее по имени. – Так напилась, что натянула мамину одежду. Я задерживаю дыхание. По шее стекают капли холодного пота. Какое-то мгновение мужчины пялятся на меня и на труп. Затем решают, что мы не стоим внимания; разворачиваются и уходят, громко обсуждая красоток, которых хотели бы уломать. Со вздохом облегчения я оттаскиваю труп женщины в другой переулок и бросаю на землю. Ее глаза пусты, а пряди волос слиплись от крови. Пока ее хрупкая фигурка опиралась на меня, я успела почувствовать, как тепло покидает ее тело. Я наклоняюсь, и меня рвет в углу. Затем я замечаю фиолетовый туман. С туманом приходит Илам. Я смотрю на него, вытирая рот. Демон обнажает клыки; с них капает кровь Гуррехмата. – Двое, – говорит он. – Отличная работа, Бинса. Я коротко киваю. Илам подбирается к женщине и вонзает зубы ей в горло. Я возвращаюсь в соседний переулок за кинжалом. Вытираю лезвие о курту; кровь марает белоснежную ткань нелепыми пятнами. Сурувалы тоже в крови из раны в боку. Эту одежду придется выбросить. – Пора возвращаться, – говорит Илам. Я заставляю себя взглянуть на тело женщины. Его нет – там, где она лежала, осталась кучка пепла. Даже одежда исчезла. Дрожь пробегает по моим костям. Всего несколько мгновений назад я тащила ее на руках. А теперь ее нет. Словно и не было. Все к лучшему, говорю я себе. Кому нужны их никчемные жизни. – Твой кукри, – говорит Илам, роняя кинжал к моим ногам. – Чуть не забыла. – Спасибо. Я поднимаю кинжал и сую в ножны. Илам обращается фиолетовым туманом, который просачивается в мое тело. Его обновленная сила течет сквозь меня. Это не яркий ревущий огонь, который потрескивает и завораживает, – это сила океана, на первый взгляд тихая и ласковая, но полная опасностей, таящихся в непостижимой глубине. В отличие от силы, которая неделю назад разрывала меня на куски, эта спокойна и сдержанна, но готова взорваться, если ее потревожить. Рана на бедре мгновенно затягивается. Идем , говорит Илам. Я возвращаюсь тем же путем, которым пришла. Передо мной все расплывается – люди, звери, симфония ночи. Голова онемела, ни одной мысли. Если кому-то и кажется странным, что ребенок бредет по улицам в окровавленной одежде, то вида они не подают. В конце концов я добираюсь до храма и возвращаюсь по тайному коридору, прежде чем выпорхнуть из библиотеки и прошмыгнуть по Бакхалу, словно призрак. Кругом тишина. Никто не заметил отсутствия Ракхти. В комнате я снимаю с себя все, переодеваясь в сурувалы свободного кроя. Кукри и кинжал помещаю в выдолбленный квадратный брусок, расписанный под книгу. Брусок возвращается на полку, а я проверяю руки, не осталось ли кровавых пятен? Несколько капель на кончиках пальцев; я мою руки, выливаю воду и снова наполняю чашу. С помощью магии Илама сжигаю окровавленную одежду, а пепел развеиваю за окном. Затем в полном изнеможении валюсь на кровать. Мне снится ночь, когда я убила Кавиту. Обычная ночь, душная и влажная. Такая же, как любая другая. Я только что отметила свой седьмой день рождения; в храме весь день царила атмосфера праздника, а повара наготовили гору самых изысканных аритсийских яств. Мои последователи желали мне всего наилучшего, вознося мне хвалу; жрецы простирались ниц, горячо выражая благодарность. Этот день должен был стать счастливым. Он и стал бы таким, если бы мать не велела мне выбросить всю еду, сказав, что меня могут отравить. Он стал бы таким, если бы ее голос не звенел у меня в голове, отдавая приказания. Вот она стоит передо мной, и ее улыбающееся лицо скрывает ярость, бушующую внутри. Я склоняю голову. Не знаю, какую ошибку я совершила на этот раз, но рядом с Кавитой лучше проявлять почтительность. – Ты еще тупее, чем я думала, – произносит она голосом таким сладким, что меня бросает в дрожь. – Что я сделала, мама? – спрашиваю я. Она бьет меня по лицу. Щека опухает, из носа начинает капать кровь, но я даже не пытаюсь прикоснуться к своему лицу. Я не плачу, не кричу. Я безжизненная кукла, над которой можно издеваться, как и когда ей захочется. – Сегодня была прекрасная возможность вызвать Рашматун, – продолжает она. – Ты была совсем одна в зале для очистительных омовений. Тебе следовало порезать себя перед ее статуей, чтобы показать свою преданность. – Я сделала это, мама, – отвечаю я. – Точно так же, как делала все предыдущие месяцы. Она хватает мое запястье и поднимает рукав. На руке нет никаких отметин – Кавита всегда заботится о том, чтобы вылечить мои раны, пока их не увидели служанки. Она уже это сделала, но, возможно, забыла – обычно она забывает такие вещи, когда хочет обвинить меня или наказать. Ее лицо мрачнеет. Кавита опускает мою руку. Мои мышцы напрягаются, готовые к следующему удару. – Илам, – говорит Кавита. Демон покидает ее тело. Сияющее оперение обычного павлина сменяется тьмой, но силуэт вполне осязаем, как будто павлины с черными перьями и впрямь существуют. Я пытаюсь держать себя в руках, не шептать и не ежиться. – Дальше медлить нельзя, – бормочет Кавита. – Я должна передать его тебе. Может быть, с помощью его силы ты найдешь Рашматун. Прежде чем я успеваю среагировать, она вынимает из-за пояса кукри и полосует им по своей ладони. Затем снова хватает мое запястье, делает надрез уже на моей ладони и соединяет наши раны. Мои руки и ноги колет иголками. Я непроизвольно дергаюсь; ее хватка еще теснее. Тело Илама обращается дымом, который поднимается к нашим сплетенным рукам. Глаза Кавиты загораются красным; вены проступают на теле. Мой желудок сжимается. Я видела, как демон питался Кавитой. Жестокость, которой он наполнил нашу жизнь через Кавиту. – Нет, нет! – ору я, пытаясь отстраниться. – Не нужен мне твой демон! Убирайся! – Найти Рашматун и убить ее, дать мне способность покорять людей – вот условия нашего договора, – говорит Кавита. Она либо в трансе, либо предпочитает игнорировать мои крики. – Я пожертвовала тебе свое сердце, и теперь ты продолжишь исполнять договор. Я чувствую демона внутри, он извивается в моем теле и проникает в голову. Ощущение, которого я никогда не испытывала, наполняет меня ужасом. – Прекрати! – всхлипываю я. – Я сделаю все, что ты захочешь, только не заставляй меня становиться сосудом демона! Я не хочу демона! Мне не нужна твоя магия! – Вместе с моей душой, которая навеки связана с тобой, ты будешь служить новой хозяйке, – продолжает Кавита. – Я взываю к твоему истинному имени… – Прекрати! Мой разум затуманивается от ужаса. Я не могу принять ее демона. Не хочу становиться такой, как она. Свободной рукой я нащупываю ее кукри. Кавита так поглощена ритуалом, что я легко – слишком легко – выхватываю у нее кинжал. Наношу удар в бок. Кавита вскрикивает, наконец-то выпуская мою руку. Илам продолжает оставаться внутри меня, хотя ощущение его присутствия ослабевает. С диким криком я бросаюсь вперед и вонзаю кукри Кавите в живот. Она падает, на лице – несвойственная ей понимающая улыбка. Моя грудь вздымается; кукри с лязгом падает на пол. Кровь сочится из ран, алая, как цветок, распускающийся на холсте. Мертвенно-бледное лицо Кавиты застывает в оцепенении смерти. Я не могу отвести от нее глаз. – Ты такая же, как я, – внезапно смеется Кавита. Я вздрагиваю. Я больше не маленькая Бинса. Я Ракхти, правившая Бакхтином последние десять лет, божественный сосуд, делавший все возможное, чтобы выжить. Я не та дочь, которую она знает. К щекам Кавиты возвращается румянец, она моргает, глаза загораются красным. – Я горжусь тобой, моя дорогая Бинса, – выводит она. Я безуспешно пытаюсь отвести взгляд от зияющей раны на животе. – Но ведь я же тебя убила! – Я люблю тебя, дочь моя. Именно поэтому я позволила тебе себя убить. Это доказательство твоей силы. – Ее улыбка становится еще шире, и от этого мне тревожно. – Моя жертва не была напрасной, ибо ты выбрала тот же путь, который выбрала я. – Нет, нет! С меня хватит. Я больше не хочу никого убивать. Мне просто нужна сила, чтобы вызвать дождь! – Кровавый путь требует много крови, дитя мое. Он берет, и берет, и снова берет. – Она замолкает, морщины на ее лице разглаживаются, а щеки наливаются, как у молодой. – Однажды ты станешь такой, как я. – Нет! – Я отшатываюсь от нее. – Я никогда не стану такой, как ты. Ради собственной выгоды ты убила невинных девочек. – Ради собственной выгоды? Я старалась ради тебя, дорогая Бинса. Малая жертва ради той восхитительной жизни, которую ты ведешь. – Тебе следовало убить и меня. – Мой голос срывается. – Нет. Никогда. – Она садится. Я делаю шаг назад. – Ты была рождена для величия, дочь моя. Согласиться на меньшее – значит оскорбить богов. – Никаких богов не существует. Где была Рашматун, когда я в ней нуждалась? – Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы. Нынешние чудеса куда скромнее, но это не умаляет их значимости. – Она встает на ноги, кровь льется из раны. – Рашматун существует. И именно поэтому я хотела, чтобы ты стала Ракхти, – ты должна будешь забрать ее силу. Но ты была слишком слаба, чтобы найти ее. – Даже если она существует, стоило ли убивать тех девочек? Они ничем такого не заслужили. – А Гуррехмат заслужил? А Яхадин? – Замолчи. Уходи. Хватит меня преследовать! – хриплю я. – Мы здесь из-за тебя, Бинса, – с ужасающей синхронностью заводит хор голосов. Откуда-то я знаю, что это голоса девочек, погибших в Ширатукхе, голоса Гуррехмата и Яхадин. – Ты в ответе за наши души. – Нет. Пожалуйста, простите меня, – умоляю я, зажмуриваясь. – У меня не было выбора. Я этого не хотела. Пожалуйста… – Ты в ответе за наши души, – продолжают они. – Прекратите. – Я зажимаю уши руками, притворяясь, что их не слышу. – Хватит, хватит, хватит! Вы все мертвы. Почему вы здесь? Вы же умерли… – Наша кровь на твоих руках… – Хватит! – ору я. Я резко открываю глаза. Надо мной склоняется озабоченное лицо Джирташ. Она промокает мне лоб тряпицей. Я вся в холодном поту. – Бинса, что с тобой? Я осторожно выпрямляюсь, массирую виски. Мыслями я все еще в том кошмаре – а я-то думала, что сумею забыть. С большим усилием мне удается изобразить обнадеживающую улыбку. – Дурной сон, – говорю я. – Но сейчас все прошло. Брови Джирташ сходятся на переносице, выражая беспокойство и подозрительность. – У тебя жар, дитя. Эта девчонка… Что бы ни сказала Рашматун, не думаю, что боги на ее стороне. Я хлопаю себя ладонью по лбу, пытаясь не обращать внимания на непрошенные мысли Джирташ. У меня небольшая температура – ничего такого, что нельзя вылечить теплым питьем и длительным сном. – Со мной все хорошо, Джирташ, – настаиваю я. Я не могу позволить себе разболеться. Особенно сейчас. И вообще никогда. – В последнее время я плохо сплю. Но волноваться не о чем. Она испускает страдальческий вздох. – Так все они говорили. Лутна, Чандри – Ракхти, которые были до тебя. К концу срока своего правления все они испытывали беспокойство, как будто бремя, которое они несли столько лет, внезапно наваливалось им на плечи. – И добавляет мягким голосом: – Надеюсь, сейчас у них все хорошо. Мои глаза расширяются от удивления. Она впервые упоминает о том, что жизнь бывших Ракхти не заканчивается после отставки. Прежде чем я успеваю расспросить про них, Джирташ похлопывает меня по плечу и поправляет одеяло. – Поспи немного, моя Ракхти. Я скажу жрецам, что сегодня тебе нужен отдых. И о Медхе позабочусь. Я знаю, ей привычнее общаться с тобой, но не может же она вечно сидеть затворницей. Я подскакиваю и сажусь на кровати. – Нет, нет! – вскрикиваю я, на ходу придумывая предлог, чтобы держать Джирташ подальше от Медхи. Язык у соплячки еще не зажил. – Позволь мне самой за ней присмотреть. Хотя бы это я сумею. Иначе мне будет стыдно называть себя Ракхти. Она поднимает брови и смеется: – Не помню, чтобы ты так из-за кого-то переживала. От ее диких выходок у меня сердце останавливается, думаю я про себя. – Медха мне нравится, и я хочу убедиться, что она здесь приживется. – Раз уж ты так быстро вскочила с кровати, значит достаточно здорова, чтобы за ней присмотреть. Я одариваю Джирташ печальной улыбкой. – Я пришлю еды и воды. Она встает и направляется к двери. После всего происшедшего ее утешающее присутствие – опора, к которой я могу прислониться. С течением времени мир меняется, и только Джирташ остается неизменной. Вряд ли она догадывается, что я шаман крови. Иначе, проявив свою праведную натуру, давно дала бы мне это понять. – Спасибо, Джирташ, – говорю я. Глава 10. Представление будущей богини Остаток недели я провожу в относительном покое – немногим служанкам позволено навещать меня, пока я выздоравливаю. Их удивляет, что я продолжаю сама заниматься Медхой, хотя вопросов они не задают и скрывают недоумение, находя множество причин такому поведению: с тех пор как пропала моя мать, у меня не было компаньонки; Рашматун велела мне присматривать за девочкой, готовить ее к новой жизни в статусе Ракхти. Когда я в настроении и кругом не слишком много людей, я с интересом прислушиваюсь к их мыслям. В конце концов я начинаю понимать, как сузить радиус восприятия и отбросить ненужное, подобно тому, как человек на шумном сборище реагирует, только когда его окликают по имени. Вместо того чтобы расширить мои чувства, сила Илама становится ими. Я отказывают от попыток удержать огромное количество информации, проходящей сквозь меня, позволяя ей течь потоком, словно мой разум – океан, в которой впадают несколько рек. Мне не хочется это признавать, но Илам был прав – проблема с моими новообретенными способностями в том, что я считаю их проблемой, требующей решения. Изменение перспективы позволяет мне примириться с постоянным присутствием демона. Но как бы я ни усовершенствовала свое восприятие, этого мало. Я все еще слаба, все еще блуждаю в дебрях магии крови. Умение слышать чужие мысли – удобный навык, но я не в состоянии выделить полезные и слышу только те, что выставлены наружу. Если пытаюсь копнуть поглубже, сильно болит голова, перед глазами пляшут черные точки. Мне нужно больше силы. И поскорее. Обычно Шира-Ракхти провозглашают Ракхти через месяц после избрания; рана Медхи нарушила мои планы разузнать больше от нее и ее сестры. Перехода на трехразовое питание – пусть не самое обильное – недостаточно, чтобы компенсировать годы недоедания и в полной мере овладеть магией Илама. Для того чтобы получить больше власти, ты можешь убить еще больше людей , подсказывает голос в моей голове. И всякий раз я вспоминаю, как умерли Гуррехмат и Яхадин – Илам так тщательно уничтожил тела, что в этом мире от них не осталось и следа. У меня внутри все переворачивается от отвращения, стоит только подумать, что я использую магию крови, которую применяла Кавита, чтобы причинять страдания другим. Мне больше не придется никого убивать, успокаиваю я себя. Мне просто нужно вызвать дождь. На это Илам отвечает довольным хихиканьем. И хотя при мысли о том, что своей силой я обязана Гурремахту и Яхадин, по телу пробегает дрожь, воскресить их я не в силах. На четвертый день тяжесть, сковавшая легкие, проходит, уступая место тупому оцепенению. Поскольку Джирташ сама признала, что мне необходимо отдохнуть от обязанностей Ракхти, я продлеваю отпуск, пока не заживет рана Медхи. К счастью, хотя Икта прежде сшивал только кишки дохлой крысы, да и то любопытства ради, швы, которые он наложил, пусть и немного неровные, достаточно хороши. Спустя три дня мы удаляем их. Еще через три дня Медха настолько оправилась, что горит желанием исследовать обширную территорию храма. День первого публичного появления Медхи в храме начинается, как любой другой, за тем исключением, что нескольких моих служанок нет. Полагаю, они заняты Медхой. Нали и Джирташ порхают передо мной, вытирая меня насухо полотенцем и облачая в мои одеяния. Старшая служанка время от времени бросает на полуденнарку сердитые взгляды. Когда они заканчивают, я оборачиваюсь к Джирташ и улыбаюсь: – Никогда еще я так не желала вернуться к своим обязанностям. – Длительный перерыв творит чудеса, – соглашается та. Все с той же улыбкой я направляюсь к двери. – Моя Ракхти, – выпаливает Нали, – можно… можно тебя спросить? Я резко разворачиваюсь. Джирташ раздувает щеки. – Как смеешь ты первой обращаться к Ракхти? – рявкает она. – Ты обласкана милостью Рашматун, но это не дает тебе права вести себя как заблагорассудится. Сейчас же проси прошения! – Джирташ, – я поднимаю руку. – Ничего страшного. Давай сперва выслушаем ее. Только побыстрей, Нали. Рашматун ждет. Джирташ обиженно прикрывает веки; другие служанки собираются в кучку за ее спиной, не издав ни звука. Их молчание, впрочем, только внешнее. Я сосредоточиваюсь на Нали. В течение недели, пока она мне прислуживала, ее разум оставался пуст, как лист чистой бумаги. Пребывает ли она в панике, радуется или грустит – я ничего не слышу. Она меня нервирует. Она меня пугает. Обращаться с ней следует с осторожностью. Прежде чем заговорить, Нали опускается на колени. – Моя Ракхти, если это тебя не затруднит, поделись со мной, как поживает Медха? Я сплетаю пальцы рук перед собой. Конечно, если их отправили в Гханатукх, чтобы вместе выведать секреты храма, первым делом она спросит про сводную сестру. Вопрос: только ли я препятствую их встречам? Неужели они неспособны связаться иным способом? И главное, чего они хотят от меня? – Скоро сама узнаешь, – отвечаю я беззаботно и разворачиваюсь к двери. – Пусть Рашматун и не давала тебе разрешения видеться с сестрой, но это не значит, что ты не имеешь права убедиться, что она благоденствует. Мы выходим во внутренний двор Бакхала, где Медха в нетерпении прыгает вокруг высохшего фонтана. На фоне золотой джамы черты лица теряются, волосы скреплены на макушке красной шпилькой. Лучи восходящего солнца, встающего из-за хребта Яборун, окрашивают ее щеки. Я слышу, как у меня за спиной Нали облегченно вздыхает. Не знаю, дело ли в силе Илама, но Медха выглядит иначе, чем обычно. Она поражает красотой. Меня охватывает зависть. Красота – единственное, чего я не унаследовала от Кавиты; интересно, стала бы моя жизнь проще, имей я подобающее богине лицо. Я поджимаю губы, отбрасывая прочь пустые размышления. – Ты готова? – спрашиваю я. – Да, моя богиня, – отвечает она благоговейно. – Сейчас я не богиня, – говорю я, усмехаясь. Чей-то пристальный взгляд сверлит мне спину, и я не могу отделаться от ощущения, что это Нали. Моя уверенность в каждом движении, каждом подъеме и понижении голоса возрастает. Я кладу руки Медхе на плечи и толкаю ее вперед. – Я все еще Бинса. – О, прости меня. – Она склоняет голову. – Ты выглядишь как сама Рашматун. – Я – сосуд Рашматун, и в некотором смысле я и есть Рашматун. – Затем я хмурюсь, сознавая, что маленькая нахалка в довольно бесцеремонной манере сделала мне комплимент. – Пошли. Тебе еще многому нужно научиться. – Да, Бинса! – восклицает она радостно. Бок о бок мы идем к залу для омовения, и, глядя по сторонам, Медха ахает и охает. У нее такой живой ум, и мысли так быстро перескакивают с одного на другое, что у меня кружится голова. Я довольствуюсь тем, что позволяю их потоку течь мимо, не пытаясь зацепиться ни за одну из них. Когда мы проходим центральный двор, Медха неожиданно припускает со всех ног. Я ошеломленно смотрю ей вслед. Проходит несколько секунд, прежде чем я прихожу в себя и иду к ней, стараясь сама не перейти на бег. – Медха Янкаран! – восклицаю я, и кончики моих ушей краснеют от смущения и злости. Все служанки здесь; они будут счастливы посплетничать, что нынешняя Ракхти неспособна удержать на поводке свою преемницу. Маленькая негодница и не думает останавливаться. Она мчится в угол двора и склоняется над кустами рододендрона, их алые лепестки образуют огненное покрывало. Великолепное зрелище, но даже оно не стоит того, чтобы нестись сломя голову, словно дикая коза. Я делаю глубокий вдох, прежде чем сократить между нами дистанцию, чтобы в гневе не надавать ей пощечин и не забить до смерти. Я должна помнить, что за мной наблюдает Нали. Первое, что меня поражает, – запах крови. Не металлический привкус свежих ран; гнилая вонь, проникающая в ноздри, от которой невозможно избавиться. В Дхаруне мертвыми телами был забиты все переулки, тела разлагались, пока сам воздух не становился трупным смрадом. Нынешний запах не так силен, но мои обостренные чувства позволяют уловить его. Чем ближе я к Медхе – и кустам рододендронов – тем гуще вонь. Я прикрываю нос и рот рукой и сглатываю. Почему именно в Гханатукхе так воняет? Откуда взялась эта вонь? Мои глаза скользят по соцветиям, лепестки слетают на землю, словно свежая кровь. Вероятно, тонкий нежный аромат использовали, чтобы замаскировать смрад. Смрад от чего? По мне, так пахнет трупами. Но чьими трупами? И почему именно здесь? Чтобы это выяснить, придется покопаться в земле под рододендронами. Впрочем, сейчас не самое подходящее время. Я медленно подхожу к Медхе, стараясь не качаться от вони. С этим я разберусь позже. Сейчас мне нужно разобраться с этой девчонкой. Мой голос резок, как бритва. – Что ты себе позволяешь? Пальцы Медхи, сжимающие букетик рододендронов, застывают. Она сознает свою ошибку, и ее охватывает страх. Медха оборачивается ко мне и опускает голову. – Мне очень жаль, Бинса, – говорит она. – Увидев цветы, я не смогла с собой совладать. Они напомнили мне о доме. – Вот как, – я поднимаю бровь. – О доме? – Моя мать их выращивает. Это были любимые цветы моей сестры. Губы Медхи изгибаются в вежливой улыбке. Почему были? Я удивлена. Прежде чем я успеваю надавить на нее, она продолжает тараторить: – Только те, которые у меня дома, уже завяли. Как ты умудряешься выращивать их летом, Бинса? – Магия, Медха. Я провожу пальцами по цветкам, все еще размышляя, почему она употребила по отношению к Нали прошедшее время. Надеюсь, эта деннарская полукровка не настолько близко, чтобы подслушать наш разговор. – Благодаря магии жрецов наши сады цветут круглый год. – А молнию я увижу? – восклицает Медха, расширив глаза от предвкушения. Я смотрю на нее, сбитая с толку тем, как внезапно она меняет тему. – Наши жрецы не вызывают молний. Им это ни к чему. Она надувает губы: – Но у Рашматун хватит силы, чтобы вызвать молнию, верно? И у тебя! Я невольно вспоминаю свои первые дни в ранге Ракхти, когда еще пыталась призвать Рашматун – и когда провозглашение ее сосудом ничего для меня не изменило. Как перестала в нее верить, хотя мать продолжала на меня злиться. Если бы Рашматун существовала, она не оставила бы меня в моей беде. – Ракхти не злоупотребляют магией богини, – внушаю я Медхе. – И зачем тебе молния? Ее глаза сияют. – Разве это не весело? У этой девочки, несомненно, извращенное представление о веселье. – Было бы чудесно владеть магией, – продолжает щебетать Медха. – Как в старину. Ты читала рассказы из жизни Ракхти прошлого – они вызывали грозы и небесный огонь, по собственной воле двигали горы. Слова Кавиты – или ее призрака из сна – эхом отдаются в голове. Вранье. Нелепые сказки, придуманные народом, чтобы было во что верить. – Хватит бездельничать. – Я хватаю Медху за руку, крепко сжимаю и тащу девочку в центр двора. Служанки подавляют смешки. – Если ты еще раз посмеешь сбежать без предупреждения, я на целый день запру тебя в комнате без еды! Медха, признавая свою вину, плетется за мной. Я снова задаюсь вопросом, какова ее истинная цель? Все еще подозреваешь ее? Она же дитя, говорит Илам. Я была такой же, когда впервые сюда попала, отвечаю я. Только Джирташ и Нали, поскольку они мои личные помощницы, разрешено входить в зал для омовения. Харун в оранжево-белой одежде приближается к нам с необычайно широкой улыбкой на лице. Перевернутый семилопастной лист посередине его лба символизирует плоды мудрости Рашматун, дарованные человечеству. За жрецом следует по пятам его сын, словно желтоватая тень отца. Хотя Нудин, как обычно, остается на заднем плане, я задерживаю на нем взгляд. Сохранит ли он спокойствие или снова продемонстрирует всплеск чувств? – Шира-Ракхти, – приветствует Медху верховный жрец, широко раскинув руки, словно собираясь заключить ее в объятия. Вместо этого он кладет руки ей на плечи. – Для меня большая честь наконец-то тебя увидеть. – Вы проверяли, обладаю ли я достоинствами, необходимыми для Ракхти, – озадаченно произносит Медха. – Мы уже встречались. – Я впервые вижу в тебе нашу будущую Ракхти. Глаза жреца сияют от восторга. Решил, что победил – нашел новую Ракхти, сверг старую. То, что первой он обратился к Медхе, свидетельствует о его уверенности в себе. Мне не терпится ее разрушить. Велев Медхе отойти в сторону, Харун приступает к утреннему ритуалу. Когда я преклоняю колени перед статуей Рашматун, на моем лице скромная улыбка, скрывающая ярость, что клокочет внутри. Холодная вода, которую жрецы льют мне на голову, не в силах остудить этот огонь. После того как Харун нарисовал звезду у меня на лбу, я выпрямляюсь, становясь Рашматун. Жрецы падают на колени. Краем глаза я вижу, как Джирташ прижимает Медху к полу. – Встаньте, – приказываю я. – Моя богиня, – говорит Харун, вставая. Остальные следуют его примеру. – Были ли новые случаи падения коз? – интересуюсь я ледяным тоном. – Действительно, несколько твоих приверженцев явились как раз по этому поводу. – Харун опускает подбородок. – Некоторые козы были безголовыми. Меньшего я от Харуна не ожидала. Это не совпадение, что для отбора использовали непомерное количество коз, и вдруг они валятся с неба на головы ничего не подозревающих горожан, как предсказано в Пророчестве Гиркхи. А теперь вопрос: куда девались их останки? Я еще жду от Икты подтверждения, что, кроме храмовых служащих, никто в последние недели громадного числа коз не покупал, но, если за падающими с неба козами стоят жрецы, это удастся выяснить довольно легко. Для того чтобы творить магию, им теоретически необходимо находиться вблизи от меня. Мысли возвращаются к кустам рододендрона во дворе, к мерзкому зловонию, к тому, что под кроваво-красными кустами можно зарыть немало туш. Козлиных туш. Нервы трепещут, когда ко мне приходит холодное осознание. Илам знай себе посмеивается. Им же не хватило бы духу спрятать следы преступления у меня под носом? А если хватило? Харун осмелел достаточно, чтобы затеять избрание новой Ракхти, даже меня не уведомив. Осмелел настолько, чтобы говорить о Пророчестве Гиркхи в моем присутствии. Ярость закипает в самом низу моего живота, когда я наблюдаю за верховным жрецом, за его безукоризненным нарядом, за подносом с красками и кистями, который он держит. Думаю о зловонии в главном дворе и о том, как жрецы сбрасывают с неба коз. – Харун, – я тычу пальцем в поднос, – телепортируй кисти за пределы Паруватара. Если потребуется помощь, обратись к Нудину. Верховный жрец едва не роняет поднос: – Зачем, Рашматун? – Присутствующая здесь Медха Янкаран желает увидеть демонстрацию магии, – говорю я. Девочка задыхается от восторга. Все присутствующие одаряют меня недоуменными взглядами. Их мысли – звенящая смесь замешательства и молчаливого одобрения. Харун кивает Нудину, который выступает вперед, чтобы занять место рядом с отцом, по другую сторону подноса. – О великая богиня мудрости, даруй нам свою силу, – выводят они на языке ритсадун. – Дай нам силу вырезать пространство посреди пространств и управлять существованием живущих. Желтый сапфир, который я ношу на груди, обжигает кожу. Странно. Такое чувство, что это уже со мной было. Этот кулон – дар Кавиты? Не могу представить, чтобы она передала мне драгоценный необработанный камень. Или это подарок Чандри? Я моргаю. Кисти исчезли с подноса и теперь лежат на полу у ног Джирташ, а краска забрызгала ее курту. – Не помню, чтобы просила покрасить одежду Джирташ, – замечаю я. Почтенная матрона пытается отшутиться, но она расстроена тем, что ее любимую курту испортили. Она шлепает Нали по руке; та пыталась стереть пятна тряпкой. Лицо Харуна краснеет, и я читаю в его мыслях: Ради чего все это? Мне нужно было определить возможности и пределы твоей магии, думаю я про себя. Помимо учтенных шаманов из Священной стражи, только жрецы, помазанные одним из десяти Прародителей, имеют доступ к магии, а их сила привязана к божеству. Вот почему жрецы Гханатукха утверждают, что могут творить магию только в моем присутствии. По отдельности они не обладают большой силой, но если Харун объединил и возглавил их… может быть, у них вышло проделать трюк с козами. Быть может, когда их только двое, результат их магии непредсказуем. Впрочем, у меня нет убедительных доказательств ни того ни другого. Я не могу заявить всем, что чувствую зловоние во дворе, когда никто больше его не слышит. Не могу обвинить жреца Рашматун в том, что он сбрасывает коз с неба. Меня просто сочтут безумицей, которую следует немедленно сместить с Алого трона. В моей теории есть еще одна загвоздка: если я не сосуд Рашматун, то откуда жрецы берут силу? – Моя богиня, пора вернуться к текущим делам, – притворно улыбается Харун. Я раздраженно щелкаю языком: – Какого возмещения просят пострадавшие? Харун подпрыгивает, окончательно теряя невозмутимость: – Ничего особенного, Рашматун, просто… – Выдай им более чем достаточную компенсацию. Сегодня я не желаю их видеть. Харун выпучивает лягушачьи глаза: – Моя… моя богиня, что привело тебя к такому поспешному решению? Я бросаю на него презрительный косой взгляд: – В Бакхтине есть и другие жители, которые требуют моего внимания. Я не могу тратить время на эти сказочки. – Но зачем простым жителям сговариваться и придумывать такую невероятную историю, моя… моя богиня? Несмотря на его растерянность, в голове у Харуна стоит тихий гул. Не абсолютная пустота, как у Нали, а словно слабый шепот. Похоже, он научился защищать свой разум от посторонних. Я пытаюсь глубже проникнуть в разум жреца. Дыхание становится прерывистым. Не утруждай себя , говорит Илам. По крайней мере, сейчас. А как мне, по-твоему, обводить его вокруг пальца, если я не могу читать его мысли? – отзываюсь я. У тебя прекрасно получалось манипулировать людьми без моей помощи . Демон зевает. То, что теперь ты обладаешь моей магией, не повод лениться. И снова, хотя меня это раздражает, Илам прав. Харун прочищает горло: – Моя богиня, я по-прежнему считаю разумным принимать всех нуждающихся в твоей помощи подданных. Жители Бакхтина не должны подумать, будто их богине нет дела до их бед. – Ты у нас богиня мудрости или я? – парирую я. – Ты один знаешь, что нужно моему народу? – Ко… конечно, нет, моя богиня, – заикается Харун. – Но эти козы… возможно, ты, сама того не желая, сотворила что-то… – Если бы мне пришлось выбирать животное, это была бы не коза. Как известно, Нарду, бог войны и страсти, который бросается в битву на закованном в латы баране, оставил Рашматун, сочтя ее слишком умной и предпочтя ласкам возлюбленной жизнь в одиночестве. – По-твоему, я совсем дурочка и не ведаю, что творит мой сосуд или я сама? Наконец он умолкает, и я наслаждаюсь испугом на его лице. Если Харун так себя ведет, значит не знает, что никакой я не сосуд Рашматун. Иначе в своих ответах был бы более скор и остроумен. Тогда почему он задумал свергнуть меня с трона? И причастен ли к его планам Асахар? – Рашматун, добавлю, что на следующей неделе состоится Испытание божественности, – говорит Харун, придя в себя. – Я уже разослал приглашения другим Ракхтам и позаботился, чтобы их доставили в срок. Внутри у меня все переворачивается. Из-за Медхи и Илама я совершенно об этом забыла. Поскольку в Бакхтине должны собраться все Ракхты… приедет и Асахар. Возможно, все это время Асахар снабжал моих жрецов магией? Но это невозможно. Он не посещал мои владения целых пять лет; в последний раз я видела его во время проходящей раз в десять лет встречи Ракхт с аритсийским царем. В одном я уверена – жрецы ответственны за то, что козы падают с небес на невинных людей. Но, несмотря на мою уверенность, правда останется скрытой, пока я не раздобуду убедительных доказательств. Интересно, что скажет о моем открытии Икта, взявшийся собственноручно расследовать это дело. Я бросаю на верховного жреца недовольный взгляд: – Ты сделал это, не посоветовавшись с Бинсой? – Моя богиня, я не стал беспокоить твой сосуд, ибо всю прошлую неделю Бинса присматривала за Шира-Ракхти и была полностью поглощена своими обязанностями, – отвечает Харун. Нудин невозмутимо наблюдает за происходящим. – Не переживай. Я присутствовал на множестве Испытаний. Я подумываю о том, чтобы раскрыть преступления Харуна прямо здесь, влезть ему под кожу и напомнить, кто тут главный. Но единственными свидетелями моих разоблачений станут жрецы, его соучастники, а еще Джирташ, Нали и Медха. Если я откроюсь сейчас, это ничего не изменит. – Да будет так, – провозглашаю я, разворачиваюсь и выхожу из зала для омовений. Нельзя слишком давить на Харуна, иначе он в ответ покажет клыки. Он прощен – пока. Медха не сразу догоняет меня и какое-то время бежит рядом. – А почему ты не можешь просто… остановить этих коз? – Ты должна идти позади меня, а не рядом. Она замедляет шаг. – Так почему? – Потому что не я их сотворила, – огрызаюсь я. Некоторое время Медха молчит, обиженная неудовлетворительным ответом. Но вскоре снова начинает тараторить: – А все эти истории правда? Ну, легенды. О том, что ты перехитрила демонов, завладев их самым мощным оружием? Неужели вопросам не будет конца? Я подозреваю, что отчасти моя головная боль вызвана непрестанной болтовней Медхи. И все же часть меня ей сочувствует – это вечное щемящее чувство в глубине души, желание спросить, почему все сложилось так, а не иначе. В отличие от Медхи, я никогда не делилась своими чувствами, запертыми в непроницаемой коробке внутри моего разума. Для меня последствия оказались бы ужасны, не будь я вынуждена играть роль Ракхти – тихой, доброй и скромной. Я иду к покоям Рашматун, и не думая развлекать по пути Медху. – Соберись, дитя. Глава 11. Наставления Остаток утра проходит без происшествий, только Харун расстроен моим повелением выплатить более чем достаточную компенсацию пострадавшим от падения коз. Его первая мысль – в этом месяце не получится еще больше украсить свои покои, если только он не урежет содержание другим жрецам. Бедный Харун. После омовения и обеда я беру с собой Медху на ежедневный урок с Иктой. Икта ей нравится; я вижу это по тому, как она немедленно засыпает его тысячей вопросов, как сияют ее глаза при виде мало-мальски знакомого лица. Наслаждается ли Икта ее вниманием… вопрос спорный. Тем не менее она произвела на него впечатление. В учебе Медха как рыба в воде, ее живой ум жаждет знаний. Пока Икта знакомит ее с основными предметами: религией, историей, математикой и естественными науками, я листаю «Теорию и принципы аритсийской магии для начинающих» Привинду. Ничего полезного, как я и думала. Но я буду продолжать поиски. Слова Привинду помогли мне удержать Илама, пусть ненадолго. Где-то должны быть указания на магию крови. Я просто недостаточно внимательна. Некоторое время тишину и покой нарушают только неожиданные и странные вопросы Медхи. На полпути к окончанию краткого пересказа истории Бакхтина она спрашивает Икту: – Ты будешь моим наставником? Или мне придется тебя поменять? Ее слова отвлекают меня от Привинду. – Можешь оставить меня, если захочешь, Шира-Ракхти, – отвечает Икта. – Это полностью зависит от тебя. Если я тебе подойду, сочту за честь быть твоим наставником. Если я не соответствую твоим требованиям, ты имеешь право выбрать другого. – О! Хорошо. Ты мне нравишься, – радостно заявляет Медха. – Ты столько всего знаешь. И не похож на тех стариков, которые занимались со мной раньше. Все время заставляли меня сидеть дома, такие скучные! – Ты не ходила в Гхушнайеты? – приходит черед удивляться Икте. Я тоже удивлена. Гхушнайеты – это общедоступные заведения, где можно получить образование, где ищут и лелеют таланты. Даже сыновья и дочери кишари не гнушаются их посещать. – Папа с мамой предпочитали держать меня при себе… – Внезапно Медха проявляет интерес к письменному столу. Ее мысли затихают. Интересно , бормочет Илам. Хочешь выведать больше? Как можно выведать то, что для меня закрыто? Я подавляю разочарованный вздох. На что мне способность читать чужие мысли, если я не могу воспользоваться ею в критический момент? – Я хочу узнать больше о происхождении Ракхти, – внезапно заявляет Медха. Икта ерзает, застигнутый врасплох сменой темы. – Ладно, давай начнем с Ралы, – говорит он, – первой, которая получила благословение Рашматун. – А нельзя начать с Чандри? – спрашивает Медха. – Можно и с Чандри. – Недоумение Икты растет. – Однако обычно мы изучаем историю в хронологическом порядке. – Я хочу узнать больше о Чандри. – Ну хорошо. Однако ее раздел в истории невероятно скуден. – Я не согласна. А как же Кровавая бойня в Ширатукхе? У Икты такой вид, словно он желал бы, чтобы боги поразили его прямо на месте. – Почему тебя интересуют такие странные вещи, Медха? – вмешиваюсь я. – Сначала молния. Теперь Кровавая бойня в Ширатукхе. Она морщит нос: – Разве неправильно этим интересоваться? – Нет, скорее… необычно. – Но я хочу знать! – настаивает она. Я хочу быть Ракхти . Ее первые слова в храме Ширатукх звенят у меня в голове, ясные и безоблачные, как рассвет. Сказанные решительно и уверенно, совсем как сейчас. – Почему? – спрашиваю я мягко. – Это трагедия, – отвечает она просто. – Девять девочек умерли в день, не обещавший никаких бед… Ну разве тебя это не смущает? Голос другого человека перекрывает ее собственный – глубокий, женственный голос зрелой матроны. В мыслях Медхи всплывает худое угловатое лицо матери. «Не забывай, зачем входишь в храм», – говорит Адарш дочери. Ни капли нежности в голосе, будто Медха – простая служанка, а не ее плоть и кровь. Может ли быть… может, это мать надоумила Медху расспросить о том дне, когда меня выбрали Ракхти? Неужели ее семья что-то заподозрила? – Не более, чем гибель ни в чем не повинных людей от рук бандитов с большой дороги, – отвечаю я. – Бинса, ты же была там. Неужели ты ничего не почувствовала? Я открываю рот, изображая легкое замешательство. Пальцы под столом сжимаются в кулаки. – Я была слишком мала, чтобы помнить. Прости, что не могу удовлетворить твое любопытство, – говорю я, натянув извиняющуюся маску. Ложь. Я помню все, что случилось в тот день, каждую мелочь. Изысканное ожерелье из стеклянных бусин на шее у одной, замысловатые узлы на макушке у другой; смесь тревоги и возбуждения. То, как верховный жрец – отец Харуна, худой мужчина с землистым лицом и вялой улыбкой по имени Барьяк, – обвел взглядом шеренгу девочек и разлил очистительное вино по деревянным чашам. Я помню, как девочки подносили чаши к губам, глоток за глотком, пока те не опустели. Передо мной всплывает лицо Гуррехмата – его пьяная уверенность, что девочки были убиты при помощи магии крови. И то, что жрецы Гханатукха и Совет шаманов к нему не прислушались. По крайней мере, так он думал. Боги мои. У них было десять лет, чтобы обвинить меня в Кровавой бойне. Почему все всплыло только сейчас? Все равно мне скоро уходить на покой; какой смысл меня допрашивать? Почему мертвые не могут упокоиться с миром? Почему мне не позволено об этом забыть? Почему это до сих меня преследует? – Как думаешь, Чандри знает о том, что случилось в тот день? – Широкая улыбка расплывается на лице Медхи. – Некоторые места в Священных свитках очень загадочные. Может быть, у нее есть ответы? Я почти забыла о Священных свитках; слова моих предшественниц не смогли укротить капризный нрав Медхи. Я со вздохом откладываю книгу Привинду и сплетаю пальцы. – Во-первых, если бы Чандри знала про Кровавую бойню, она бы что-нибудь предприняла. – Я говорю медленно и терпеливо. – Во-вторых, что такого странного в Священных свитках? Ты сомневаешься в мудрости предыдущих Ракхти? – Нет! Конечно нет, – отвечает она, хмурясь. – Я просто не поняла, о чем она говорит. – Что именно ты не поняла? Дело в том, что я больше не помню Священные свитки; слова, которые я знала наизусть, давно забыты. Как будто память о них исчезла вместе с памятью о Чандри. Меня охватывает разочарование, как всегда, когда я пытаюсь вспомнить свою предшественницу, но у меня ничего не выходит. Я уверена, что большую часть времени мы проводили за Священными свитками. Но как… Мое внимание возвращается в библиотеку – Медха сердито всплескивает руками: – Просто поверь мне – они странные! Я достаточно взрослая и вижу, когда что-то не так! Я смотрю на нее, как мать на озорного ребенка, который чересчур разошелся. Икта сочувственно качает головой. – Я посоветовала бы тебе расспросить саму Чандри, но после выхода в отставку Ракхти официально не позволено входить в храм, в котором она служила, – говорю я. – Это означает, что она никогда не вернется в Гханатукх, а еще ей запрещено видеться с теми, кто там служит. Глаза Медхи расширяются от удивления. – Почему? – Храмовые традиции, – бросаю я, хмуря брови. Почему я никогда не подвергала сомнению эти традиции? Если бы я увиделась с Чандри, я получила бы ответы на свои вопросы… Складка между моими бровями разглаживается. Я спокойно смотрю на Медху. Внутри девочки закипает недовольство – такое сильное, что у меня начинает покалывать кожу. – Хорошо, – уступаю я. – Я просмотрю Священные свитки Чандри. Довольна? Ее гнев тут же улетучивается. Дерзкая девчонка расплывается в улыбке. – Спасибо, Бинса! Если хочешь, я перескажу их тебе прямо сейчас. Мы с Иктой изумленно глядим на нее. – А ты помнишь их целиком? – спрашивает мой брат. Медха кивает: – Я просто перечитала их несколько раз. Ничего сложного. Внутренне я закипаю от ее беспечного, легкомысленного тона. Свитков много десятков. Мне нужно несколько недель, чтобы запомнить содержание одной книги, а она… просто помнит все свитки. Я сдерживаю раздражение. Медха не хотела ничего плохого. Другие видят в ее способностях особый дар. Для нее самой, возможно, в них нет ничего особенного. – Не стоит. Я сама прочту. – Я собираю книги, готовясь покинуть библиотеку. Икта стучит по столу костяшками пальцев: – Пора браться за ум, Шира-Ракхти. Надеюсь, к концу недели ты заучишь порядок Ракхт и годы их правления. – Ты шутишь! – восклицает Медха. – Сама напросилась. Медха испускает мелодраматический стон. Я ловлю взгляд Икты и одариваю брата благодарной улыбкой. Он едва заметно кивает в ответ и полностью сосредоточивается на уроке. Направляясь в комнату Медхи за свитками, я слышу хихиканье Илама. Вздыхаю. Эта девчонка выводит меня из себя. Пока Медха занята уроком, я раскатываю десять Священных свитков, написанных Чандри в хронологическом порядке. Я должна проделать это на глазах девочки в доказательство, что отношусь к ней серьезно. На миг ее внимание переключается на меня, но окрик Икты возвращает Медху к уроку. Тихо фыркнув, я пробегаю глазами первый свиток. На меня обрушивается что-то невидимое. Я хватаю ртом воздух. Чем бы это ни было, оно удерживает меня на месте. Перед глазами все расплывается. Я опускаю взгляд. В одной руке я держу перо. Однако эти руки – не мои. На самом деле все мое тело мне больше не принадлежит. Оно стало сильнее, выносливее, кожа – глаже и не такой бледной. Я делаю глубокий вдох и выдыхаю прежде, чем коснуться пером пергамента. Двадцать первое число месяца Бурлак, весна четыреста сорок девятого года Эпохи стали. Обязанности Ракхти обременительны, но я рада, что взвалила на себя это бремя. Уверена, Ракхти, что придут мне на смену, поймут это чувство. Богиня во мне реальна, ее сила способна изменить наш мир. Для меня большая честь принимать в этом участие, и ты вместе с Рашматун тоже многого добьешься. Не переживай, если глас богини будет звучать властно. Не переживай, если бремя быть Ракхти покажется слишком тяжелым. Помни, Рашматун выбрала тебя не просто так. Вот мое первое наставление тебе, Шира-Ракхти, что пришла мне на смену: ты сильнее, чем думаешь. Пусть твоя личность тесными узами связана с Рашматун, но это не значит, что ты утратила себя. Доверяй собственному суждению, следуй своему выбору. Если ничего не поможет, обратись за руководством к Анасу. Я пишу эти слова без колебаний – каждый мой штрих уверен и размашист, и я ничего не зачеркиваю. – Интересно, догадается ли она, – бормочу я. Голос тоже не мой. Слишком мелодичный, утонченный и мягкий. Слишком знакомый. Чандри. Как только я прихожу к этому заключению, мир передо мной начинает вращаться. И вот я снова в собственном теле. Дышу, наслаждаясь каждым вдохом. Поднимаю руки, проверяю пальцы, одежду. Все это принадлежит мне, Бинсе. Что это было ? – спрашиваю я Илама. Откуда мне знать , рычит он. Ужас сковывает мои мышцы. Илам настроен враждебно, его гнев, словно тлеющий уголек в глубине моего сознания, готовый вспыхнуть и сжечь все вокруг. Что на тебя нашло? Продолжай читать , велит Илам. Моя рука зависает на следующим свитком. Я стискиваю зубы; я не позволю страху собой овладеть. Это моя единственная связь с Чандри, и я должна понять, что происходило в ее голове, когда она это писала. Я беру свиток. Меня охватывают прежние ощущения – толчок изнутри, зрение затуманивается, затем проясняется. У меня снова руки Чандри, а воздух потеплел и стал светлее. Я смотрю в окно. Бледная весенняя голубизна заключила мой город в нежные объятия. Я обращаюсь к пустому пергаменту и начинаю писать. Двадцать третье число месяца Бурлак, весна пятисотого года Эпохи стали. Ни для кого не секрет, что Ракхти часто завидуют, ибо жизнь сулит им богатство и милости сверх всякой меры. Однако путь, который тебе предстоит, опасен и будет забирать, забирать и снова забирать. И все же прояви мужество. Знай, что жертвуешь обещанной жизнью ради блага нашего народа. Откуда берется мужество? Оно живет в твоем сердце. Так же и сила Рашматун заключена в нас самих; если не знаешь, где ее найти, загляни в желтые проницательные глаза змея. На последнем штрихе я замираю. Руки отяжелели. Со вздохом я отодвигаю пергамент. Легкий ветерок щекочет уши. По щеке скатывается слеза. Видение рассеивается, и я возвращаюсь в собственное тело. Подношу руку к щеке; она сухая. Однако руки и ноги дрожат. Илам все еще кипит от ярости. Я стала Чандри, но так и не узнала, о чем она думает. Я лишь физически ощущала то, что ощущала она. Что это за магия? Она передается через Священные свитки? Или я дрожу оттого, что с тех пор, как ушла Чандри, я никогда не была так к ней близка? Я вспоминаю теплое прикосновение ее руки, когда она учила меня читать свитки. Вспоминаю ее лицо, спокойное и прекрасное, которое хмурилось, когда у меня не получалось продекламировать отрывок. – Ты должна помнить слова всех Ракхти, что были до тебя, Бинса, – говорила она. – Особенно мои. На этот раз память не ускользает. Несколько секунд я неподвижно сижу в ошеломлении. В голове будто рассеялся туман. Я вспоминаю Чандри. Мелодичность ее голоса, как она уговаривала и отдавала приказания, повышая или понижая тон. Как укладывала мне косу, вплетала в нее цветы, восхищаясь длиной и шелковистостью волос. Я вспоминаю гордую осанку, размеренные движения – вспоминаю ее манеры, достойные богини. Я изучаю слова, что лежат передо мной. Такие родные и знакомые, словно я снова обрела потерянного друга. Выходит, все это время я помнила бы ее, если бы заглянула в Священные свитки. Отсюда вопрос: как я вообще могла про нее забыть? Внезапно в мои мысли встревает Илам: Кто мог хотеть, чтобы ты забыла Чандри? От его зловещего тона по рукам бегут мурашки. Кавита? В ответ он что-то бурчит. Но зачем? Какая ей польза, если бы я забыла Чандри? Чандри была мне словно сестра. Она всегда относилась ко мне с такой добротой… Я холодею от внезапного осознания. Именно потому, что Чандри относилась ко мне как к сестре, Кавита не позволила мне ее помнить. Моя привязанность к Чандри была так сильна, что могла повлиять на преданность Кавите. И в конечном счете уменьшить мой страх перед ней. «Она легко проникала в чужой разум, чтобы им управлять», – сказал Илам о Кавите. Гнев бурлит в животе, создавая ощущение полной неразберихи, которая переворачивает мой мир с ног на голову. Я подозревала, что Кавита манипулирует другими людьми, но не родной же дочерью! Она управляла моим разумом. Сделала меня марионеткой, ступенькой к обретению власти. Сколько у меня правдивых воспоминаний о ней, а сколько фальшивых? Что, если реальность, которую я знаю, не более чем ложь, созданная руками моей матери? «Когда ложь становится правдой? – писал Привинду. – Все очень просто: когда ты веришь, что это правда». Я сжимаю пальцы в кулак, сминая Священные свитки. У меня вырывается смешок. Икта и Медха бросают на меня удивленные взгляды; я от них отмахиваюсь. Ложь. Столько вокруг лжи. Мое положение основано на лжи. Мои воспоминания были ложью. Я никогда еще не была так счастлива, что убила Кавиту. Почему чары Кавиты рассеялись именно сейчас? – спрашиваю я Илама. Это как-то связано со Священными свитками? В каждой броне есть трещина. Так же и каждое заклинание несет в себе свою отмену. Демон странно откровенен. Манипулировать разумом можно, если у объекта есть слабое место, и чем мощнее манипуляция, тем легче иллюзия распадается, когда ее обнаружат. Если точнее, то прикосновение к чему-то важному для объекта пробуждает истинные воспоминания. А поскольку ты не прикасалась к свиткам с тех пор, как ушла Чандри… То я успела ее забыть , заканчиваю я фразу. Демон позволяет мне застыть в скорбном молчании. Чандри ушла из моей жизни так давно, что не все воспоминания вернулись – они просачиваются сквозь меня, словно капли воды сквозь крышу после грозы. Однако с тем немногим, что я уже вспомнила, я сумею узнать больше о природе Ракхт и богах, которые, как верят люди, за ними стоят. То, что я стала Чандри, – явное проявление магии. Магии, которой я должна обучиться, даже если пока не знаю ее природы. Я возвращаюсь к свиткам. Чандри велела мне запомнить ею написанное. Теперь я должна понять, ради чего. Я провожу пальцами по буквам первого свитка. На сей раз у меня не получается стать ею; вероятно, существуют скрытые условия, пробуждающие заклинание, которое наложила Чандри. Есть единственный способ это проверить. Прочесть остальные свитки. С каждым новым свитком я погружаюсь в переживания Чандри. С каждым новым свитком у нее все тяжелее на сердце, и, хотя слова звучат уверенно, дрожь в руках свидетельствует о чем угодно, только не об уверенности. Странно, чем больше я вчитываюсь в слова, тем меньше понимаю. В частности, последний свиток настолько отличается от остальных, что если бы я не видела мир глазами Чандри, то не поверила бы, что это писала она. Пятнадцатое число месяца Сартхек, весна пятисотого года Эпохи стали. Желтый сапфир, священный камень Рашматун, известен тем, что направляет энергию мудрости и жизненной силы. Поэтому неслучайно, что я пишу это в месяц великой звезды Нурис, которую древние легенды считают родиной желтого сапфира, полагая, что золотые камни упали с ярчайшей небесной звезды. Сама богиня Рашматун благоволит этому камню, хотя мне неведомо почему. Однако, разглядывая сам камень, я, кажется, понимаю, почему богиня его жаждет. В его многогранных глубинах есть что-то теплое и знакомое; шаманы утверждают, что камень усиливает женскую энергию, и, возможно, поэтому сосуды Рашматун так влечет к нему. Если у тебя окажется желтый сапфир, береги его пуще глаза. В теле Чандри я откидываюсь на спинку и смотрю в потолок. Плечи опускаются – не могу сказать, от облегчения или отчаяния. «Может, достаточно?» – шепчу я. Рука тянется к желтому сапфиру на шее. Мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что это не Чандри, а я его касаюсь. Теперь я вспоминаю, что сапфир подарила мне Чандри незадолго до истечения ее полномочий и моей коронации. «Береги его пуще глаза, – сказала она. – Это благословение богини». Неудивительно, что камень всегда был моим лучшим утешителем. Но зачем посвящать ему целый свиток? Я знаю, что это любимый камень Рашматун, украшающий все ее барельефы и скульптуры. Но какое он имеет отношение к «мужеству», «вере в себя» или любой другой добродетели Ракхти? И почему Чандри говорит о Рашматун так, словно она действительно существует? Что я упустила? Я кладу локти на стол и массирую виски. Та еще штучка, твоя предшественница , замечает Илам. Его беспокойство расползается по всему моему телу. Ты хоть понимаешь, что она пытается сказать? Ответа нет. Я подавляю вздох. Безотказный демон из моего прошлого куда-то исчез. Что поделаешь. Мне следовало этого ожидать. Я должна найти способ связаться с Чандри и лично спросить ее, что означают ее слова. Никому из обитателей храма не позволено видеться с бывшими Ракхти. Даже Икте, хотя в храме он чужак. К кому же мне обратиться за помощью? В голове возникает идея – Керан, моя единственная связь с внешним миром. Свернув свитки, я откладываю их в сторону. Встаю, ножки стула скрипят по полу. Звук отвлекает Медху. Украдкой она бросает на меня взгляд, возбуждение волнами исходит от ее тела. Пытаясь не впустить в голову ее мысли, я удаляюсь в укромный уголок библиотеки. – Икта, смотри, что здесь есть! – кричу я. – Что там? Можно мне посмотреть? – кричит в ответ Медха. Брат делает ей выговор, и она молча возвращается к событиям и датам. Его шаги приближаются. – Я проследил за целой армией жрецов, – непринужденно сообщает он мне. – Ничего, заслуживающего внимания. Но я также обошел весь город – выяснял, не покупал ли кто хотя бы дюжину коз. Единственные сделки такого рода привели меня обратно в храм. Прямо к отбору. Я грызу палец. Все верно. Козы. Их я и поручила ему проверить. – А у тебя есть расписки по сделкам? – спрашиваю я. Брат достает из сумы пачку бумаг и машет ими у меня перед носом. – Могла бы не спрашивать. Я изучаю бумаги. Это не оригиналы, а копии, подписанные и заверенные печатями продавцов. – Хорошая работа, но этого мало. – Уж не знаю, какие еще доказательства смогу раздобыть. Поскольку козы падают где угодно, а их туши сразу сжигают, мы их не отследим – еще труднее будет установить, связаны ли они с храмовыми жрецами. – Поищи под кустами рододендрона в главном дворе, – говорю я. Брат пристально смотрит на меня: – Почему именно там? – Просто доверься мне. Там ты найдешь коз. Он хмурится: – Ты знала все это время? Помолчав, я отвечаю: – Нет, узнала только что. – Как? Я открываю рот, но на ум не приходит ни одного правдоподобного объяснения. Я могла бы сказать ему, что почувствовала вонь, но, учитывая, что, кроме меня, никто ее не слышит, Икта тоже может ничего не учуять. А потом он спросит, откуда у меня такое сверхъестественное чутье и, возможно, только возможно, вспомнит, что такое же чутье было у Кавиты, всегда находившей нас, как бы часто мы ни меняли укрытие и как бы тщательно ни заметали следы. А кто сказал, что твоя магия не исходит от Рашматун? – подает голос Илам. Ты… ты действительно хочешь, чтобы я ему это сказала? – спрашиваю я, не веря ушам. Может быть, он и был свидетелем магии Кавиты, но вряд ли разбирается в тонкостях , усмехается Илам. Он не в том положении, чтобы спрашивать, откуда берется твоя магия. Кроме того, в будущем, когда ты будешь пользоваться моей силой, тебе будет удобнее это скрывать. Если ты так считаешь… Хоть мне это и не нравится, Илам прав. Магия – единственное объяснение, которое позволит обвести Икту вокруг пальца. – Я думаю, ко мне возвращается магия Рашматун, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал робко и неуверенно. – Богиня еще не являлась мне, но я чувствую следы ее силы. С ее помощью я и учуяла запах туш в храме. Его лицо застывает: – Когда ты это обнаружила? – Перед тем как мы узнали, что Харун организует отбор новой Ракхти. Илам хихикает, довольный тем, как гладко я лгу. Зачем тогда она велела мне разобраться с козами, если все знала? – думает Икта, раздраженный и сбитый с толку. Я мог бы заняться чем-нибудь другим. И как я сразу не понял, что она обладает магией? О боги мои. Какой же я тупица. Эти мысли вгоняют Икту в уныние. Может быть, поэтому я все время чувствую, что она чего-то недоговаривает. Может быть, поэтому она меня не слушается. Я еще не заслужил ее доверия. Выходит, я и вправду дурак. Мое сердце сжимается. Сцепив за спиной руки, я устремляю на брата умоляющий взгляд: – Ты должен оказать мне еще одну услугу. Моя магия не всесильна. Надеюсь, это заставит его ощутить себя нужным. Я должна дать Икте повод и дальше служить мне. Его взгляд полон сомнений. – О чем ты говоришь? – Пусть Керан найдет Чандри. Он приподнимает бровь: – Теперь ты сама хочешь ее найти? А как же раньше, когда я тебя об этом спрашивал? А он спрашивал? Возможно, мои воспоминания об этом тоже стерлись, потому что касались Чандри. Но у меня нет сил бороться с ожесточением брата. Его многочисленные сожаления не моя печаль. – Я бы хотела кое о чем ее расспросить. – Я складываю руки на груди. – Про Священные свитки. – Могла бы расспросить меня, – говорит Икта. – Я помог бы тебе их расшифровать. Я переминаюсь с ноги на ногу. Он прав. Прочти Икта свитки, моя жизнь стала бы проще. И все же меня гнетут сомнения. Икта замечает мои колебания, и мысли в его голове спутываются в уродливый клубок. Почему она не пыталась раньше найти Чандри? Неужели она хочет остаться Ракхти? И если она давно владеет магией, о чем еще умолчала? Прости, Икта, думаю я. Я должна это сделать. Ради нас обоих. – Ты и так очень помог мне, став посредником между мной и Кераном, – пытаюсь я смягчить его. Икта повторяет мою позу, сложив на груди руки. – Я сделаю для тебя все, что могу, – бормочет он. – Моя жизнь посвящена служению тебе. – Спасибо. – Я улыбаюсь. Надеюсь, брат не разглядит за моей улыбкой внутреннее напряжение. – Ты будешь вознагражден по заслугам. Икта пытается принять расстроенный вид, но я все еще его младшая сестренка. Так он думает. И он должен быть страшим братом, на которого я могу положиться. – Я рассчитываю на премию за два месяца, – говорит он. – И добавку на спиртное. Глава 12. Гроза надвигается Три дня спустя в храме царит невиданная суета. Вместо того чтобы сопроводить меня в зал для омовения ради призыва Рашматун, меня облачают в бледно-желтую джаму, подол которой расшит золотом. Служанки одевают меня с особой почтительностью; Джирташ со стоическим выражением заплетает и закалывает волосы на макушке. Нали держится в стороне после недвусмысленного указания Джирташ ко мне не притрагиваться. Сегодня я должна буду вызвать дождь. В паланкине я еду в одиночестве; Медха в составе небольшой процессии шагает рядом. Мы направляемся к лагерю у подножия хребта Яборун. Оттуда я в одиночку совершу восхождение. Харун высказал Рашматун сомнения, сможет ли ее хрупкий сосуд пережить восхождение без сопровождающих? Рашматун заставила его умолкнуть, ответив вопросом на вопрос: если она не в состоянии защитить собственный сосуд, что говорить об остальных? Сказать по правде, я должна быть одна, чтобы Илам без помех применил свою силу. Размеренная поступь носильщиков паланкина замедляется по мере того, как ровная земля уступает место немощеной каменистой тропе. Чтобы не нарушать синхронность, каждый шаг требует от них дополнительных усилий. Сейчас разгар лета, но пронизывающий ветер с гор щиплет мне щеки. Спустя полчаса мы прибываем в лагерь. Я выхожу из паланкина, и мои босые ноги находят твердую колючую опору. Я восхищаюсь открывшимся горным пейзажем. Кажется, что самые высокие пики пронзают небо, а их верхушки сверкают белизной, несмотря на палящее солнце. Историки утверждают, что до того, как Прародители явились смертным, аритсийцы поклонялись природе. Нетрудно понять почему. Я оборачиваюсь к процессии. Ее не сравнить с огромной толпой, что шла за мной по улицам Бакхтина в день отбора. Только борувиндам – самым высокопоставленным жрецам храма – и Медхе разрешено меня сопровождать. – Ну, это, – я изображаю косноязычную девушку, – я пойду. Она же не могла узнать? Иначе откуда такая самоуверенность ? Внезапно я слышу мысли Нудина. Лицо у него каменное, словно гора. Ничего, скоро я все выясню. Интересно, что он имеет в виду? – Да благословит Рашматун твое путешествие, – говорит Харун. Жрецы дружно сжимают ладони и бормочут заклинания. Их пение замирает на звучной ноте. Воздух меняется, его температура растет. Тепло невидимым покровом окутывает меня, словно вторая кожа. Желтый сапфир на шее нагревается. Я вспоминаю, что так бывает всегда, когда жрецы пускают в ход свою магию. – Жрецы Гханатукха желают тебе всего наилучшего, Бинса, – говорит Харун. – Да сопутствует Рашматун удача ради блага Бакхтина. Надеюсь, подъем ее не убьет . Это единственная мысль в тишине его разума – и она резко выбивается из возбужденных мыслей жрецов вокруг Харуна. Интересно, жрецы участвуют в его заговоре или все они – ничего не подозревающие безвольные пешки? А впрочем, роли это не играет; если они замешаны в падении коз, подстроенном Харуном, они причастны к убийствам нескольких невинных людей. А что еще важнее, причастны к заговору против меня. Я киваю и улыбаюсь Харуну. Затем разворачиваюсь и начинаю восхождение. Все тело горит, а легким не хватает воздуха. Мой темп сильно замедлился, хотя я знаю, что поднимаюсь не более пяти минут. Я продолжаю идти вперед, отчаянно пытаясь увеличить расстояние между мной и процессией. Скройся с глаз долой , шипит Илам. Учитывая, как ты плетешься, пройдет год, прежде чем мы достигнем вершины. Легко тебе говорить , возражаю я, а сама тем временем, пыхтя и задыхаясь, прячусь за большим валуном. Заметно похолодало, но мое тело покрыто испариной. Я хочу снять чары, которые наложили жрецы. Чары защищают от холода, но одновременно мешают дышать. Хватит канителиться, рявкает Илам. Нечего тратить время впустую. Он поглощает мой разум. Темный дым начинает валить из моего тела, адреналин разливается по рукам и ногам. Моя сила необузданна, словно дикая лошадь, что скачет по бескрайним равнинам. Инстинктивно я знаю, что могу в один прыжок взобраться на вершину горы Аратья. И наверняка сумею пешком обежать всю Аритсью. Но мое тело больше мне не принадлежит. Смех срывается с моих уст – смех Илама. Руки и ноги трещат от неудержимой магии, словно в огне. В голове вспыхивает образ: Кавита хихикает над искалеченным телом, руки в крови, красный огонь в глазах, а вокруг стелется черный дым. Страх сжимает мое сердце – страх перед магией крови, перед тем, на что она способна и во что превращает шамана. И все же меня охватывает дрожь возбуждения. – Ты готова? – спрашивает Илам моим голосом. Да , отвечаю я. Он обращает свою магию в обжигающий жар, который вспыхивает у меня внутри. Тело недостаточно сильное, оно не выдержит его магии. Рано или поздно тело само распадется на куски и вспыхнет пламенем. Нет, этого не случится. Илам управляет своей силой. Он раздвигает границы моих возможностей, но в последний момент останавливается, чтобы не убить меня. Странное чувство комфорта охватывает меня, когда Илам приседает и взмывает к небу. Ветер ревет в ушах. Холодный горный воздух пронизывает тело до костей, но я ничего не ощущаю. Невесомая, я взмываю ввысь; над головой парит орел, и я пытаюсь его не задеть. Мир лежит у меня под ногами, и все, что в нем происходит – люди, их жизни, их неизбежные споры, – все это так незначительно. Отсюда они – ничто. У меня вырывается смешок, звук уносится ветром и развеивается в атмосфере. Спустя мгновение я понимаю, что смеется не Илам – смеюсь я сама. Мы направляемся к Ллаону, заброшенной тюрьме, которую закрыли во время правления Чандри. Там содержались самые опасные преступники. Убийцы, изменники – те, кто разорвал все связи с обществом. Если когда-нибудь меня осудят за мои преступления, люди могут потребовать открытия Ллаона, чтобы бросить меня туда. Сама тюрьма представляет собой скопление грубых зданий, высеченных в склоне горы на полпути в вершине. Тем не менее она может считаться одним из самых выдающихся архитектурных достижений Бакхтина; многочисленные отверстия, проделанные в склоне горы, переходят в туннели, которые идут вглубь горы. Плато покрыто тонким слоем снега, что придает пейзажу ощущение нереальности. Я восхитилась бы им, не знай я истории, которая за всем этим стоит. Мы отворачиваемся от Ллаона и смотрим в открытое небо. Как странно, что мы с Иламом движемся как одно целое. Хоть он и завладел моим телом, я тоже могу управлять своими движениями. Все это время я боялась магии крови. Опасалась ее побочных эффектов, безумия, что постепенно овладевает шаманами, и того, как дорого это обходится тем, кто их окружает. Но сейчас я понимаю опьянение Кавиты собственной силой. Отсюда я вижу все. Процессию, которая ждет меня в лагере над Гханатукхом, храм, чьи красно-золотые крыши переливаются на солнце, словно драконья чешуя. Я вижу мой город, дома лепятся друг к другу, словно пчелиные соты. Вижу котловину, в которой лежит город, острые зубцы, окружающие здания, реки, петляющие вдоль городских артерий, прежде чем влиться в озеро Минья на юге. Это угол зрения божества, воспарившего высоко над миром. Илам поднимает наши руки. Его сила снова наполняет меня. Фиолетовый дымок вьется между моих пальцев. – А сейчас, – говорит он, – мы станем богами. Мой пульс учащается. Дым поднимается в небо, приманивая облака. Я стою над Бакхтином, и сила Илама струится по моим жилам. Наконец-то. Я собираюсь использовать магию крови, чтобы вызвать дождь. После этого пути назад нет. Нет места ни раскаянию, ни сожалению. – Бинса, что бы ни случилось, – произносит Илам, словно отвечая на путаницу мыслей, захлестнувших меня, – знай, это твой выбор. Все так. Это мой выбор. Я решила усидеть на Алом троне столько, сколько смогу. Я решила убить Гуррехмата и Яхадин. Я решила стать богиней. – И что бы ни случилось, – добавляет Илам, – не поддавайся боли. Какой боли, хочу я спросить. Волна огня захлестывает меня прежде, чем я успеваю задать вопрос. Из глотки вырывается сдавленный вопль. Слезы сами катятся по моему лицу, когда чистая дистиллированная боль сжимает мои внутренности. Агония, которую я испытала, когда заключила контракт с Иламом, – ничто в сравнении с этим. Кожа на кончиках пальцев начинает шелушиться, чернеть и трескаться. Гниль ползет по ладоням и рукам с ужасающей скоростью. Та самая, что убила девочек во время Кровавой бойни. Гниль, вызванная магией крови. Пожалуйста, думаю я. Прекрати! Вместо этого Илам поддает жару. Медленно, но верно разум погружается в бездну, где боль притупляется. И все же магия, что течет сквозь меня, неумолима и безжалостна, она отказывается ослаблять хватку, поднимаясь все выше и выше. И вдруг я это чувствую – так же отчетливо, как Илам. Спутанные нити нашей магии за что-то цепляются, сматывая и сплетая это что-то воедино. Кажется, это тучи. Или просто капли воды. Илам протягивает руки и тянет на себя, словно рыбак, выбирающий сети. Сквозь огонь, который тлеет в моем сознании, я ощущаю, как его магия становится плотнее и туже, словно ковер, что ткется из миллионов разных нитей. Он щупает нити, выхватывая случайные и пытаясь связать их вместе. По мере того как увеличивается ковер, растет и боль, терзающая мое тело. Терпи, говорю я себе, даже когда ярко-алая кровь начинается струиться сквозь шелушащуюся кожу. Терпи, даже если твое тело рассыплется в прах. А оно непременно рассыплется в прах, если Илам в ближайшее время не закончит. Его сила – а теперь и моя – заставляет меня похолодеть. Помоги мне подчинить облака нашей воле , говорит он. Если не хочешь умереть прямо здесь. Меня охватывает решимость. Не знаю как, но я помогу Иламу найти и сплести нити в замысловатые петли. – Слушайте мой приказ, – говорю я тучам, вкладывая в эти слова всю свою волю, как будто они способны услышать и подчиниться. – Придите ко мне, – взываю я к тучам. – Повинуйтесь своей богине. И они повинуются. Илам в последний раз разжигает пламя. Я ору, когда гниль поднимается по рукам. Это тот толчок, который необходим, чтобы закрепить все стежки. Илам отзывает магию так же быстро, как выпустил. У меня подгибаются колени. Морозный горный воздух пронизывает до мозга костей. Теплый плащ, который набросили мне на плечи жрецы, немного помогает, но он неспособен спасти от холода. Я сгибаюсь пополам, хватая ртом воздух и корчась от боли, механически сворачиваюсь клубком в попытке защититься от коварной горной погоды. Меня одолевает кашель. Что-то течет изо рта. На снегу подо мной расплываются алые пятна. Илам , плачу я от ужаса. Заходи внутрь тюрьмы. Тебе нужно отдохнуть, прежде чем мы пойдем вниз. Преодолевая сопротивление мышц, я заползаю в ближайшее здание, проскальзываю в арку и приваливаюсь к стене, а ветер пронизывает голову насквозь. Кашель не утихает, изо рта хлещет кровь. Я сильно переоценил возможности твоего тела , замечает Илам. Разве ты не можешь просто меня вылечить? Я уже вылечил. Посмотри на свои руки. Так и есть. Моя кожа снова гладкая и неповрежденная, совсем не такая увядшая и опаленная, какой была раньше. Для твоего исцеления нужно больше потока твоей души , объясняет Илам. Чем больше я из него черпаю, тем сильнее разрушаю твое тело. Нелепость. Ты исцеляешь меня и одновременно убиваешь. Как ты думаешь, почему самые сильные шаманы крови – это те, кто обладает выдающейся жизненной силой или бездонным потоком души? – фыркает Илам. Магия крови – это договор, Бинса. Нужно отдать, чтобы получить. Нельзя создать что-то из ничего. Безудержно дрожа, я обхватываю себя руками. Так вот как Кавите удавалось скрывать от мира свои уродства; однажды ночью я увидела, как ее кожа посерела и покрылась черными пятнами, а утром встретила ее бодрой и сияющей. Сколько потока души она расходовала, чтобы сохранять силу? Как долго прожила бы, если бы я ее не убила? А что было бы со мной, если бы я попробовала вызвать дождь, не убив Гуррехмата и Яхадин? Их лица всплывают у меня перед глазами. Выражение ужаса на лице Гуррехмата, когда Илам предстает перед ним. Растерянность в глазах Яхадин, когда я полоснула кинжалом ей по горлу. Я помню лицо Кавиты, улыбку на ее губах, когда я нанесла ей удар и жизнь стремительно покидала ее. Я сжимаю колени, прогоняя эти образы. Гуррехмат и Яхадин пожертвовали жизнью ради дождя, который подарит благословение Бакхтину и заставит землю снова цвести. Я должна постоянно себе об этом напоминать. Они умерли не зря. Их жизни имели смысл, чего не скажешь о миллионах, живших до них. Постепенно кашель стихает. Голова по-прежнему легкая, в отличие от рук и ног, которые тяжелы, как бревна. Усталость окутывает меня холодным, но мягким одеялом, которое затягивает в бездну… Дура. Меня будит голос Илама. Не засыпай. Я сонно моргаю. Я помню истории о неудачливых скалолазах, которые пытались покорить Аратью, но даже от их отличной физической формы было мало толку в условиях сурового горного климата. Механически я нащупываю сапфир через курту. Я нахожу утешение в его близости, в знании, что это – последний подарок Чандри. Мне нужно выяснить, что она хотела сказать в Священных свитках и как вложила в них свои воспоминания. Мне нужно понять, почему Медхе так важна Чандри и история Кровавой бойни. Но самое главное, мне нужно доказать жителям Бакхтина, что я чего-то стою. И потому я не могу умереть на этой горе в полуразрушенной тюрьме. Давай возвращаться , говорю я. Ты уверена, что твое тело достаточно восстановилось? Не будь он демоном, я могла бы подумать, что Илам искренне обеспокоен. Чем дольше я тут остаюсь, тем хуже мне становится. Спорить не буду , признает Илам. Вставая, я прижимаюсь к стене, чтобы не упасть. Каждый дюйм моего тела вопит, умоляя прилечь и вздремнуть. Я заставляю себя выпрямиться, принять исполненную достоинства позу, которую я использую, изображая Рашматун. Магия Илама снова наполняет мои жилы. Спуск гораздо менее захватывающий, чем подъем. Я полностью измотана и почти ничего не чувствую. Я едва замечаю неприятное покалывание в ногах и шум в ушах. Мы спешим вниз по крутому склону, который постепенно переходит в пологий. Не успеваю я оглянуться, как мы оказываемся у того самого валуна, за которым я пряталась перед восхождением. – В лагерь тебе придется спуститься в одиночку, – говорит Илам, когда я приваливаюсь к изрытой поверхности валуна. Конечно, отвечаю я. – А ты сможешь? Несмотря на усталость, мне удается презрительно фыркнуть. За кого ты меня принимаешь? Илам смеется: – Не умирай, Бинса. Он отзывает свою магию. Я оседаю на землю, кашляя кровью. Вытираю рот тыльной стороной ладони. На коже проступают алые пятна. Я быстро вытираю кровь о валун. Вставай, говорю я себе. Ты не можешь торчать тут вечность. Затем стискиваю зубы и заставляю себя встать. Шаг, еще один. Я тащусь вниз по склону и несколько раз чуть не оскальзываюсь. К моему облегчению, воздух постепенно теплеет. Я не отрываю взгляда от зданий вдали и суетящихся вокруг людей. Наконец меня замечают жрецы. Сбиваются в кучу у начала тропы, образуя полукруг, и не предпринимают попыток мне помочь. Я – Ракхти Бакхтина и, чтобы им это доказать, должна завершить спуск. Последний рывок, думаю я. Шаг, потом другой. И вот они прямо передо мной, маленькая Медха стоит в центре полукруга. Ее яркие живые глаза расширились от изумления. – Дело сделано, – заявляю я, стараясь, чтобы в голосе не чувствовалось усталости. Вдали рокочет гром. Я вздергиваю подбородок. Темно-серые тучи сгустились у вершины Аратьи. Ветер погонит их на город. Тучи тяжелые, набрякшие обещанием дождя. Они созданы мной. Я горжусь тобой, доченька . Голос Кавиты щекочет мне уши. Впрочем, возможно, это ветер. – Ракхти Бинса, – поют жрецы в унисон. Они почтительно складывают ладони и склоняют головы. Противоречивые чувства Харуна пробиваются сквозь туман, окутывающий мой разум, – облегчение оттого, что я вернулась, и одновременно замешательство. Чего хочет Рашматун? – думает он. Я улыбаюсь им всем: – Рашматун ниспослала нам свое благословение. И падаю во тьму. Глава 13. Дела минувшие Я погружаюсь в долгий душный сон. Мелькают обрывки полузабытых воспоминаний. Мы с Сараном бежим по улицам Дхаруна. Мама негодует из-за долгов, которые оставил отец после смерти. В тот день, когда она заключила договор с демоном посреди нашего обветшалого дома, его крошечная павлинья фигурка казалась удивительной и зловещей. Затем моя голова оказывается у матери на коленях, и она нежно гладит мои волосы. Комнатка у нас совсем крошечная, но ее грубые глиняные стены – единственный дом, который мы знаем. Тощий мальчик сидит в углу на корточках и тычет палкой в огонь внутри самодельной печи. В воздухе звучит странная меланхоличная колыбельная, в которой сквозит беспокойство. – А когда сбудется Пророчество Гиркхи, мама? – спрашиваю я. – Никто не знает, – отвечает она. Колыбельная продолжает звучать у меня в ушах. – Шаманы и провидцы много раз пытались предсказать, когда Пророчество сбудется. Но никому не удалось раскрыть его тайну. – А Рашматун ее разгадает? Она смеется: – Конечно. Рашматун – богиня мудрости, и ей ведомо все на свете. Вот почему ты должна стать Ракхти, Бинса. И тогда она ответит на все твои вопросы. Я прикусываю нижнюю губу: – А что, если Рашматун меня не выберет, мама? Ее рука тяжелеет. – Ты станешь Ракхти, Бинса. – Тон ее мягок, но в словах сквозит уверенность, не оставляющая места неповиновению. – А я за тобой пригляжу. Я оборачиваюсь. Лицо матери почти скрыто тенями, но слабый свет озаряет ее черты, некогда гордые и прекрасные, теперь слишком угловатые, чтобы считаться красивыми. С тех пор как умер отец, она изнуряет себя работой, и мое сердце сжимается от жалости. – Я помогу тебе, мама, – говорю я. – И я всегда буду тебя слушаться. Ее прикосновение снова становится нежным и мягким. – Хорошая девочка. Видение рассеивается. Я переношусь в дом Крейды Гопала. Крейда – кишари низшего ранга, рожденный в некогда прославленной семье советников. Они уверяют, что ведут род от Гупхалона, пятого Прародителя и бога удачи. Семья Гопалов пользовалась большим уважением, пока несколько десятилетий назад один из ее членов не оказался замешан в подкупе; теперь в сравнении с прежней роскошью их жизнь довольно скромна. Впрочем, для меня дом Гопалов – настоящий дворец. Я бреду по коридору. Жар обжигает кожу, запах ревущих печей наполняет ноздри. Я смотрю на маму, стоящую у порога, и наблюдаю, как верховный повар честит Кавиту, что она снова испортила еду. Поджав губы, Кавита кипит от злости, но виду не подает. Главный повар швыряет в нее миску с подливкой. Она вздрагивает, но остается безмолвной. – Только богам известно, почему наш хозяин тебя нанял, – рявкает верховный повар. – Ни убираться, ни готовить, ни шить ты не умеешь. Что ты за женщина такая? Неудивительно, что твой муж помер – решил небось, что лучше до срока оставить этот мир, чем до конца жизни быть привязанным к такой негодной бабе, как ты! Кавита дрожит. Но ни издает ни звука. В мгновение ока мы переносимся в нашу новую комнату. В отличие от нашего прежнего жилища, здесь нет никаких трещин в стенах, а мебель хоть и простая, но прочная. Кавита расчесывает мои волосы, распутывая узелки, прежде чем заплести замысловатую косу. – Мама, зачем мы здесь? – спрашиваю я. – Потому что должны выжить, – тихо отвечает она. – Потому что нам нужен кишари. – Зачем, мама? – Только кишари может выставить тебя на следующий отбор Ракхти. Я хмурюсь: – Но я не его дочь. Кавита дергает меня за косу; у меня вырывается вскрик. – Тихо, – шепчет она. – Разве ты не обещала мне помогать? Сказала, что всегда будешь меня слушаться. Так послушайся сейчас, Бинса. Я надуваю щеки. Затем вспоминаю, как мать унижали на кухне. Слуги шепотом называли ее дешевкой из Дхаруна, которая не заслуживает того, чтобы ее нога переступала порог этого дома. Я должна помогать маме. Потому я киваю. Мой простой даура-сурувал сменила богато расшитая джама с пышной и тяжелой юбкой. Я больше не в каморке для слуг. Я в просторной комнате, которая больше, чем весь наш дом в Дхаруне. Ее украшает роскошная мебель и изысканные ковры. Передо мной стоит Кавита. Она округлилась, кожа как будто светится изнутри. Губы накрашены красным, они пухлые и сочные, словно алые рододендроны. В комнате вместе с нами мальчик лет двенадцати. Мой брат. Он жмется в сторонке, словно привык держаться в тени. Его лицо прекрасно и выразительно – лицо Кавиты, только мужское. – Бинса, ты знаешь, что делать, – говорит Кавита. В руках у нее появляется клетка, в ней воет кот со связанными лапами. Она ставит клетку, вынимает кота и кладет к моим ногам. Я смотрю на зверя, покрытого черным мехом, зверя с отвратительными желтыми глазами. – Бинса, – повторяет Кавита. Я поднимаю глаза. Она сует мне рукоять кукри. Я осторожно беру кинжал. Он тяжелее, чем кажется, и я едва его не роняю. Руки дрожат. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Заношу над кошкой кинжал, целясь в горло. Сделай это, говорю я себе. Ради мамы. Саран бросается вперед и вырывает кинжал их моих рук. Затем разворачивается и смотрит на Кавиту, дыша яростью. – Хватит! – кричит он. – Неужели ты не видишь, что она не хочет этого делать? Что она плачет? Я плачу. Слезы ручьями текут по моим щекам. Кавита высокомерно усмехается, словно ей нетерпимо даже его присутствие. – Да что ты понимаешь? Она предназначена для великих дел, Саран. Свершений, которых тебе вовек не достичь. Не забывай, ты здесь только потому, что она тебя любит. – А ты не забывай, что тебе удалось выйти за Крейду Гопала только потому, что я сумел посеять недоверие между ним и его женой, – мрачно замечает Саран. – Потому что я тебе велела, – фыркает она. – Ты ничего не знаешь, глупый мальчишка. А ну, отойди в сторону. – Не отойду, – огрызается он, становясь между мной и Кавитой. – Чего тебе недостает? Ты вышла за кишари. Больше никто тебя не чурается. Тебе все мало? – Наши с Бинсой стремления простираются дальше Бакхтина, – отвечает Кавита, блестя глазами. Они теперь почти красного цвета. – Куда дальше, чем могут вообразить подобные тебе червяки. Саран отшатывается, явно уязвленный ее словами, но не уходит. – Я ведь тоже твой ребенок, разве нет? Я просто хочу, чтобы мы были счастливы! – Слюнтяй. Глупец. Весь в отца. – Кавита вздыхает, как будто ей надоели эти детские игры. – Отойди. Или… – Что «или»? Она бьет его тыльной стороной ладони. Нечеловеческая сила ее удара отбрасывает брата через всю комнату и швыряет об стену. – Саран! – ору я. Он сползает по стене, взгляд затуманен. Кровь просачивается сквозь курту, собираясь лужицей на полу. Саран открывает рот, но оттуда не вырывается ни звука. Кавита подходит к нему. Вместо того чтобы осмотреть рану, она выхватывает кукри из его руки и неторопливо возвращается ко мне. – Если хочешь, чтобы я его вылечила, давай, – велит мне Кавита, шевеля пальцами, вокруг которых вьется фиолетовый дымок. Подавляя рыдание, я беру у нее кинжал. Я должна помочь Сарану. Я должна помочь маме. Я склоняюсь над котом. Откуда-то издали меня зовут по имени. Бинса, Бинса, Бинса. Мое первое побуждение – заглушить голос и снова заснуть. Я так смертельно устала. Почему они не дадут мне поспать еще немного? Голос все громче, все настойчивее. Мой разум выныривает из жидкой грязи; веки трепещут и поднимаются. Я смотрю в потолок своей комнаты, углы которой – вопреки всем усилиям Джирташ – затянуты паутиной. Моргаю. Глаза увлажняются. – Очнулась! Слава Литхари! – Надо мной смутно маячит Джирташ. Неужели я проспала так долго, что она помянула богиню бедствий и исцеления? – Бинса, у тебя что-то болит? Почему ты плачешь? Почему я плачу? Что-то стряслось, пока я спала? Кавита снова меня мучила? Да, это связано с Кавитой. Я пытаюсь вспомнить, что именно случилось… Какая-то часть сознания не дает мне продвинуться дальше, но останавливаюсь я сама. Мотаю головой, шею сводит. Кости ломит. Я пытаюсь подвигаться. Больно даже пошевелить пальцем, поэтому я замираю, словно замерзшее озеро. Я открываю рот, хочу спросить, что произошло, но из горла вырывается протяжный стон. – Я еще не закончила, – раздается другой голос, хриплый, но успокаивающий, словно звук заходящего солнца. – Ее внутренности все еще кровоточат. – Так поторопись, – говорит низкий и властный голос. – С исцелением нельзя спешить. Я просто помогаю ей восстановиться. Только сейчас я замечаю, что из моего живота изливается глубокое тепло. Оно успокаивает, как женский голос, бальзам, способный исцелить любую рану. Внезапно я замечаю, что лежу не на кровати – подо мной тканый половик. Тепло разливается по рукам и ногам, возвращая их к жизни. Я сгибаю запястье и поднимаю руку, растопырив пальцы и вглядываясь в потолок через щель между ними. – Что случилось? – хриплю я. Рука безвольно падает на пол. – Ты три дня была без сознания, – отвечает низкий голос. Харун? Но у него другой тембр. – Лекари не смогли помочь тебе, твое состояние ухудшалось, и тогда она предложила свои услуги. Я моргаю, медленно переводя взгляд на фигуру, которая стоит передо мной на коленях. Это Нали, ее темные волосы стянуты в тугой узел на затылке. На лбу у нее блестят капельки пота, но она не стирает их, продолжая держать руки над моим животом. Ее ладони излучают слабое голубое свечение. Я испуганно дергаюсь. От резкого движения мышцы стягивает, и я снова падаю на спину. Изо рта вырывается сдавленный крик. – Что ты с ней сделала? – вопрошает резкий голос. Я уже могу сфокусировать зрение и теперь вижу, что это Нудин. Немудрено, что голос показался мне знакомым. Что он здесь делает? Интересно, где Харун? – Она перенапрягла мышцы, – говорит Нали. – Ее тело еще не готово двигаться. – Бинса, приляг, – говорит Джирташ. Что бы ни делала Нали, это восстанавливает мое израненное тело. Мои чувства возвращаются. Я слышу прерывистое дыхание Джирташ, недовольное бормотание Нудина. Подо мной мягкий ковер, сотканный умелой верной рукой. Дождь барабанит по стенам, и его едва уловимый ритм убаюкивает. Дождь… Меня охватывает восторг. Я справилась. Вызвала дождь над Бакхтином. Отчего тогда Джирташ и Нудин такие мрачные? – Ну вот, теперь можешь встать, моя Ракхти, – говорит Нали. Она поддерживает меня под спину, помогая сесть ровно. Кости скрипят, но я больше не морщусь от боли. Я оглядываюсь. Вокруг ковра мелом очерчен круг с какими-то непонятными символами. Буквы отдаленно напоминают странные деннарские письмена с широкими пересекающимися штрихами, кругами и квадратами. Рядом со мной только Джирташ, Нали и Нудин. Небо за окном затянуто серостью, и я не могу понять, какое сейчас время суток. – Кто-нибудь может объяснить мне, что это такое? – Я указываю на круг. – Это хадон, или деннарская магия, – отвечает Нали. – Древнее искусство, которому тысячи лет… – Мы позволили ей применить деннарскую магию только потому, что за нее вступилась Шира-Ракхти, – перебивает Нудин. – Пожалуйста, прости нас, моя Ракхти. Мы не разрешили бы ей, не будь обстоятельства такими отчаянными. – Лекари заявили, что ты не поправишься, если только они не пришлют шамана из столицы, – поясняет Джирташ. – Но на это ушла бы неделя, а к тому времени… – …я была бы мертва, – заканчиваю я за нее. Первоначально возбуждение, которое я испытала при звуке дождя, сменяется тоской. Я смотрю на свои руки, вспоминая, как разложение распространялось по ним, словно лесной пожар. Что бы сделал со мной Илам, если бы я умерла? Свою часть сделки он выполнил; в договоре не сказано, что к концу его манипуляций я должна быть жива. Зная об этом, я по глупости взобралась на гору, движимая желанием во что бы то ни стало сохранить свое положение. Стоило оно того? Не знаю. Готова ли я пожертвовать ради этого жизнью? Конечно нет. И тем не менее. Пальцы сжимаются в кулаки. Что сделано, то сделано. Главное, я все-таки вызвала дождь, как обещала. Илам? Он потягивается, словно только что проснулся. Я тут. Мне не следует искать утешения в присутствии демона, но я его нахожу. Я качаю головой. – Почему я никогда не слышала о хадоне? – спрашиваю я Нали. – Он разрешен в Аритсье? – Исключительно в медицинских целях, моя Ракхти. Мы община деннарцев, перебравшихся сюда после гражданской войны. Некоторые из нас владеют древней магией. – Она не отрывает глаз от пола. – Однако это держится в секрете от широкой публики. Все деннарцы, которые официально зарегистрированы, при переписи должны заявлять, обладают ли магией, чтобы Совет шаманов за ними следил. И хотя нам не запрещено ее использовать, делать это следует только в исключительных случаях. Я хмурю брови. Она не объяснила, почему от аритсийцев скрывают существование хадона; а то, что я не могу прочесть ее мысли, положение не улучшает. Совет – конгрегация официальных аритсийских шаманов, вероятно, весьма успешно ведет дела, раз способен хранить тайны, о которых даже я не догадываюсь. Раньше я не хотела привлекать их внимание, опасаясь, что они распознают во мне шамана крови. К счастью, Совет никак не связан с Ракхтами. Интересно, знал ли Керан о хадоне? Конечно, знал. Он родился и вырос в Деннарской империи. Тогда почему скрыл это от меня? – Должно быть, ты опытный шаман, – снова обращаюсь я к Нали, – если сумела вернуть меня с того света. – О… в этом не было ничего особенного, моя Ракхти. – Моя Ракхти, – встревает Нудин, – если тебе ничего больше от нее не нужно, может ли она уйти? Его неодобрение столь же очевидно, как проливной дождь. Ненадолго я заглядываю в его мысли. Он зол на Нали. Злится, что семья скрыла ее существование. Злится на Харуна, допустившего Медху Янкаран к отбору Ракхти. На Харуна, за гору гуриси закрывшего глаза на то, что одна из дочерей семейства Янкаран стала жертвой Кровавой бойни. Мое тело пронизывает озноб. Семья Янкаран потеряла дочь? «Это были любимые цветы моей сестры», – сказала Медха о рододендронах. – Прошу простить меня, моя Ракхти, – отрывисто говорит Нали. Я перевожу взгляд на нее. – И, пожалуйста, почаще гуляй. Это поможет тебе быстрее восстановиться. Затем она уходит. Джирташ кудахчет, хлопоча надо мной и помогая мне сесть на стул. Нудин бесстрастно наблюдает за нами из угла. Мои пальцы сжимаются в кулаки. Они знали. С самого начала знали, что семья Янкаран не должна отправлять свою дочь на отбор, что Нали и Медхе не следует здесь находиться. Харун и Нудин знали, что у Янкаранов была дочь, которая участвовала в том же отборе, что и я. Я делаю глубокие вдохи, пытаясь успокоиться. Никто не ведает о том, что случилось в тот день, кроме меня и Чандри. И уже десять лет об этой истории ни слуху ни духу. Моя тайна в безопасности. Пока. – Последние три дня шел дождь, Бинса. – Джирташ отрывает меня от моих размышлений. Она улыбается мне. – Рашматун за нами приглядывает. Мне требуется некоторое время, чтобы вернуться в настоящее. – Где Харун и Медха? – спрашиваю я. Джирташ и Нудин переглядываются. – Где они? – повторяю я. – Тхиравинда Харун с Шира-Ракхти Медхой в Паруватаре, – отвечает Нудин. – В молитвенной зале? – Я поднимаю бровь. – Зачем? – Тхиравинда Харун решил подготовить ее к тому, чтобы занять твое место, если ты не выживешь. Ярость пульсирует в моих жилах. Я сдерживаю гнев, уговариваю себя подождать и нанести удар в подходящий момент. Если я хочу победить в игре, которую затеял Харун, я должна правильно разыграть свои карты, понимая, когда следует быть смелой, а когда осторожной. Сейчас время быть смелой. Я склоняю голову с удрученным видом. Илам, дай мне свою силу. Моя сила в твоем распоряжении, Бинса. Джирташ делает ко мне осторожный шаг, руки неуверенно движутся в воздухе. – Моя Ракхти? Я резко распрямляюсь. Осанка гордая, непоколебимая, голова и подбородок вздернуты. Я не намерена скрывать яростный блеск в глазах. Магия Илама течет сквозь меня. Я молюсь, чтобы кожа не сморщилась от его силы. – Я не Ракхти, – молвлю я, голос звучит низко и гулко. Глава 14. Обмен сведениями Странно слышать, как изо рта исходит чужой голос. Он ниже моего и излучает властность, несравнимую с той, которую я изображаю, восседая на Алом троне. Он неестественный – голос демона. Впрочем, желаемый эффект голос производит. Джирташ вздрагивает, а невозмутимое выражение на лице Нудина сменяется ужасом. Они оба падают на колени. – Моя богиня, смилуйся над нами, – умоляет Джирташ. – Выходит, мне есть что прощать? – Я скрещиваю ноги, презрительно кривя губы. Илам тоже этим наслаждается; не знаю, мой ли это восторг, или его. – Я много раз проявляла милость. Однако вы воспринимали ее как должное. Разве Бинса не исполняет свои обязанности? Разве я назначала Медху своим сосудом? Вам известно, что я все вижу и все слышу. Но вы предпочитаете ваши глупые человеческие премудрости! У Джирташ дрожат руки. В голове у Нудина пусто, его охватило смятение. Я уже планировала изобразить незваное явление Рашматун. Наглость Харуна лишь подтолкнула меня поспешить с этим; я должна продемонстрировать свою мощь, прежде чем он переступит границы дозволенного. Вот что значит быть шаманом крови , смеется Илам. Это и есть обладание силой. – Моя богиня, мы, несчастные, принимали твою милость как должное, – продолжает Нудин вслед за Джирташ, его голос слегка дрожит. – Так прояви ее еще раз! У нас не было выбора. Мы опасались худшего… – Довольно. – Я поднимаюсь с ковра; холод сочится сквозь босые ступни. Джирташ и Нудин смотрят на меня, выпучив глаза и разинув рот. – Я иду к Харуну. Сейчас. – Моя богиня, – возражает Джирташ, – ты не можешь касаться ногами оскверненной земли… – Я буду ходить куда захочу. На мне другой белый даура-сурувал без красного пояса, символизирующего мою власть. Такое одеяние не подобает богине, однако я держусь как богиня. – Отведите меня в Паруватар. – Рашматун, постой, – говорит Нудин, слишком вольно обращаясь с именем богини. – Ты не можешь идти… – Ты будешь указывать мне, что делать? Он сглатывает и склоняет голову. Как же ей удалось вызвать дождь, боги, она просто не могла этого сделать. Если узнает отец… Тошнотворный ужас вытесняет из его головы все другие мысли. Что удивительного в том, что Рашматун помогла мне вызвать дождь? – спрашиваю я себя. Появляется Джирташ с продолговатой соломенной шляпой высотой почти с меня. Такие шляпы простые люди носят в непогоду. – Моя богиня, – спрашивает она, – тебе это подойдет? – Замечательно подойдет. Джирташ закрепляет шляпу у меня на голове, стараясь не слишком затягивать тесемки. Она также извлекает две другие шляпы для себя и Нудина. Нудин шагает впереди, сутулясь от ветра. Отсюда до Паруватара путь неблизкий; храмовая территория представляет собой обширный лабиринт небольших святилищ, и обычно Ракхти не дозволяется выходить из Паруватара без сопровождения. Для меня это желанная смена обстановки, хотя большая часть пейзажа закрыта тучами. К тому времени, как я выхожу, ливень слабеет, превращаясь в злобную скороговорку. Магия Илама – тихий пульс у меня в груди, согревающий изнутри. Он использует самый минимум силы, чтобы уберечь меня от непогоды; Бинса не смогла бы расхаживать под дождем, едва оправившись. Между нами возникает странное чувство товарищества, как будто демон наконец-то признает во мне равного партнера и видит не только слабого и глупого человека, алчущего власти. Что ты знаешь о хадоне? – внезапно осмелев, спрашиваю я. Эта магия черпает силу из земли и очень близка природным явлениям. Деннарские войска используют ее начиная с прошлого века. Это все, что я знаю. А почему тогда Нали сказала, что это тысячелетняя магия? Мне известно лишь то, что известно моим сосудам, огрызается демон. Неужели? Но ты ведь гораздо старше меня, ты обладаешь знаниями и опытом, о которых величайшие ученые мужи могут только мечтать, поддразниваю я его . Уверена, ты гораздо умнее. На твоем месте я бы поостерегся подвергать сомнению мой ум , говорит Илам, и в его тоне слышится предупреждение. Такое чувство, будто он сжимает когтями мою голову. Когда я говорю, что чего-то не знаю, тебе лучше попридержать язык. На этом разговор заканчивается. Не понимаю, почему Илам так упорно избегает этой темы. Я же не прошу делиться со мной тайнами его прошлого, чего он, впрочем, и не делает. Терпение, успокаиваю я себе. Возможно, когда я обрету достаточно могущества, он соизволит посвятить меня в свои секреты. Илам цинично фыркает. Минут через двадцать мы входим в парадный внутренний двор. Беспримесно алые рододендроны четко вырисовываются даже сквозь пелену дождя, который как будто заглушает запах крови. Перед Паруватаром выстроилась шеренга паломников; они как будто не замечают хлещущего их ливня. Возбуждение волнами накатывает на толпу. Я замедляю шаг, обводя глазами людей. Молодые и старые, богатые и бедные. Каждый относится к определенному слою общества Бакхтина. Нудин и Джирташ замедляют шаг. Я пробираюсь сквозь толпу, направляясь прямо к входу в зал для поклонения. До меня доносятся раздраженные возгласы, когда люди выражают недовольство тем, что я не встала в очередь. – Эй, ты! Жди своей очереди! – Кто-то хлопает меня по плечу и дергает назад. С выражением крайнего презрения на лице я оборачиваюсь к мужчине, который меня окликнул. – Ты указываешь, что мне делать, дитя? – спрашиваю я, и голос Илама сливается с моим. Лицо мужчины бледнеет. Вокруг раздаются потрясенные охи. – Скажи, почему я должна стоять в очереди, чтобы вступить в зал, где мне поклоняются? – продолжаю я, упиваясь тем, как каждое мое слово меняет выражение его лица, пока на нем не остается ничего, кроме страха. – Н-н-нет, моя богиня. П-п-пожалуйста, п-п-прости меня, – заикается он. – Я… я не знал… Развернувшись, я продолжаю свой путь в толпе. Слухи о моем прибытии быстро разносятся среди паломников. Некоторые падают на колени, с горячностью взывая к своей богине. Другие протягивают мне корзины с подношениями. Руки и ноги паломников дрожат. Это их богиня. Их всезнающая Рашматун, которой они поклоняются всем сердцем и разумом. Моя грудь наполняется гордостью, а на губах играет легкая ухмылка. Ради этого стоило убить Гуррехмата и Янадин, подвергнуть свое тело ужасным мучениям, прибегнуть к магии крови – ради того, чтобы принести им благодать. Я завоевала их любовь и уважение. Медха и Харун расположились в самом конце зала, прямо перед моим троном, и принимают подношения. На Медхе роскошное одеяние Шира-Ракхти, и она молча принимает дары, которые мои последователи кладут перед ней. Гордость, переполнявшая мою грудь, улетучивается. Я сжимаю и разжимаю кулаки. Жрец, стоящий у входа, при моем бесцеремонном прибытии вздрагивает. – Стой. Что ты… – Его глаза расширяются от удивления, когда он узнает меня. – Моя… моя Ракхти. Ты поправилась. – Я не Ракхти, – провозглашаю я так громко, чтобы мой голос разнесся по всем расщелинам и углам Паруватара. – Я Рашматун. Голоса, заполнявшие воздух, внезапно умолкают. Я иду по ковру, со шляпы капает вода, ноги перепачканы грязью. Никто не пытается протестовать. Самая сильная паника исходит от верховного жреца. Тем временем изумление Медхи сменяется ослепительной улыбкой. Она вскакивает. – Бинса! – орет несносная девчонка. – Ты очнулась! Она бросается ко мне, крепко обхватывая меня руками за талию и вышибая воздух из легких. Крошечная фигурка дрожит, хотя я не чувствую никаких следов страха. Я не сразу понимаю, что плачет она от облегчения. Несколько секунд я стою в полной растерянности. Затем напоминаю себе, что я Рашматун, одинаково беспристрастная ко всем, даже к странным, но милым девочкам. – Держи себя в руках, – выговариваю ей я. Медха печально смотрит на меня, но почтительно отступает, бормоча: – Прости. Харун тоже встал. Он шагает ко мне, на лице написано полное изумление. – Моя богиня, – произносит он. – Ваш сосуд полностью исправен. – А чего ты ожидал от моего сосуда? – вопрошаю я. – Лекари… они… они сказали, что ее нельзя спасти… – Но ее спасли. Какой-то полуурвас, ни много ни мало. Харун вздрагивает от моего тона. Хорошо. Я хочу, чтобы он запомнил, как стыдно быть осмеянным собственной богиней, как стыдно сознавать, что какая-то полукровка проявила большую верность, чем потомок благородного рода. – Что ты здесь делал, Харун? – спрашиваю я. Нужно сообщить об этом Ракхте Асахару , думает он, и его слова, словно колокол, звенят у меня в голове. Интересно. Когда я предстала в виде Рашматун, Нудин запаниковал. А теперь Харун намерен сообщить обо всем Асахару. Но почему? Хотя обычно Рашматун входит в свой сосуд лишь во время ритуального призыва, ни в одном храмовом тексте нет упоминания, что она не может явиться незваной. Почему это так важно для Асахара? Другие Ракхты должны прибыть на Испытание божественности в конце недели, если считать, что после того, как я вызвала дождь, прошло три дня. Изменит ли явление Рашматун планы Ракхты войны? Не имеет значения. В свое время я с ним разберусь. А теперь буду наслаждаться победой, как истинная Прародительница. – Мы принимали твоих почитателей, о богиня, – с наигранным простодушием отвечает Харун. – Сегодня просто наплыв желающих выразить тебе благодарность. Я выгибаю бровь: – Это не могло подождать, пока Бинсе не полегчает? – Честно сказать, богиня, я опасался худшего. – По крайней мере, у него хватает приличия выглядеть смущенно. – Если бы что-нибудь случилось, я бы проинструктировал Медху, как… – За это отвечает Бинса, а не ты, – перебиваю я его. – Ты, если забыл, должен присматривать за храмом, а не вмешиваться в дела Ракхти и Шира-Ракхти. Не забывай о привилегиях, дарованных тебе в силу твоего происхождения, и границах, переступать которые ты не должен. Он склоняет голову: – Да, ваша милость. Если бы только Харун не был потомком одной из самых могущественных, если не самой могущественной семьи Бакхтина! Его предки веками служили верховными жрецами Рашматун. Если бы не это, я охотно лишила бы его должности. Нет. Я должна быть осторожной. Харун поддерживает свою власть множеством непонятных мне способов, в том числе, вероятно, вступив с сговор с Асахаром. Я перевожу взгляд на длинную очередь, вижу глаза, которые смотрят на меня с радостью и надеждой. Я удерживаю улыбку. – Я приму их всех, – объявляю я. – Медха останется со мной в качестве наблюдательницы. А ты, Харун, ступай разбирать подношения вместе с другими жрецами. Это работа для слуги. Если я не могу уничтожить его сейчас, то, по крайней мере, заставлю страдать. Все еще мокрая до нитки, я занимаю свое место на Алом троне. Моя внешность больше не имеет значения – теперь, когда мой народ убедился в моей силе, стал свидетелем моей мощи. Сегодня я воистину стала Рашматун. Паломники приходят и уходят, словно в тумане. Меня восхваляют на все лады, горячо бормоча молитвы. Все они приносят дары – монеты, золотые серьги, семейные реликвии. Я принимаю каждое подношение отрешенным кивком. Когда все заканчивается, я сползаю с трона и становлюсь Бинсой. Жрецы внимательно меня разглядывают, хотят убедиться, что с ними говорила сама Рашматун, а не тощая девчонка, которая едва осмеливается смотреть им в глаза. В паланкине меня относят в Бакхал. В моих покоях ждет горячая ванна. Вытирая меня и помогая одеться, служанки непривычно нежны, как будто от неловкого прикосновения я рассыплюсь на миллион кусочков. Позже, разглядывая себя в зеркале, я понимаю, почему они были так заботливы. После трехдневного беспамятства мои и без того желтоватые щеки совсем впали, а тело так истончилось, что его опрокинет легким порывом ветра. Веки отяжелели, глаза сузились, как будто я еще не проснулась. Я ощущаю тяжесть во всем теле, плечи сгорбились под невидимым грузом. Возможно, это одна из причин, почему Харун хочет от меня избавиться. Может ли живая богиня быть такой неприглядной? Я выкидываю из головы эту мысль и набрасываюсь на еду, поглощая все, что лежит на подносе. Какое облегчение – ни в чем себе не отказывать после того, как столько времени голодала. Я закончила есть, но живот все еще сводит от голода. Заказать на кухне еще роти? Я вспоминаю, как Чандри во время одного из занятий тайком принесла мне порцию сель роти, как, избегая бдительного взгляда своего чопорного наставника, передала мне ее под столом. Я радостно сую под курту обжаренное в масле кольцо, не заботясь о жирных пятнах. Углы моих губ невольно поднимаются. – Почему это я не могу ее увидеть? – раздается за дверью голос Икты. Я удивленно выпрямляюсь. Никогда раньше Икта не посещал меня в моих покоях. – Ракхти только что оправилась от болезни, – устало объясняет Джирташ. – И она ходила под дождем. Ты действительно думаешь, что она готова с тобой увидеться? – Мне нужно кое о чем с ней переговорить, – настаивает Икта. – Что бы это ни было, оно подождет до завтра. – В голосе Джирташ слышится раздражение. – Сегодня Ракхти не принимает посетителей. – Это она отдала такой приказ? Мне не нужна магия Илама, чтобы почувствовать возмущение Джирташ. – Какое право у тебя настаивать? Надо же, задумал проникнуть в ее покои, ни больше ни меньше! Совсем стыд потерял? Если ты окончил Дахлу, не думай, что все вокруг будут поклоняться земле, по которой ты ступаешь. Ты не Ракхти. Ракхти у нас она. – Я знаю, ты о ней беспокоишься. – Икта смягчает тон. – Я тоже. Поэтому мое сообщение так важно. – Скажи мне, и я сама решу. – Это касается ее образования, – быстро отвечает Икта. – Служанке не понять. Однако мне, как ее наставнику, нужно… Из-за двери доносится резкий треск. Я представляю, как Джирташ вкладывает долго сдерживаемое раздражение в пощечину. – Что хорошего принесет ей твое образование, когда она перестанет быть Ракхти? – рычит Джирташ. – Где она будет его применять? Как только она уйдет, от нее будут ждать, что она выйдет замуж и нарожает детей. Думаешь, у нее будет время заниматься? А ты только и знаешь, что забиваешь ей голову ерундой! Моя грудь сжимается от боли. Я вспоминаю полные обожания лица, которые видела сегодня в Паруватаре, – лица людей, почитавших меня за богиню. Людей, которые тут же забудут о моем существовании, если меня заменят. Они любят Рашматун, а не Бинсу. И это снова напоминает мне, почему я должна оставаться Ракхти. Я подхожу к двери и открываю ее. Джирташ и Икта удивленно оборачиваются. На щеке брата пульсирует отпечаток ее ладони. – Все хорошо, Джирташ, – говорю я. – Я приму его… – Стоит ли? Наверняка ты устала. – От тревоги за меня ее лицо прорезают глубокие морщины. Я улыбаюсь Джирташ. После того, что она сказала о моем образовании, я не сомневаюсь в ее добрых намерениях. Она никогда не была замужем, отдала всю жизнь службе в Гханатукхе и понимает, как жесток этот мир к молодым девушкам. – Все хорошо. Я уверена, Икта не настаивал бы на встрече, не будь это важно. Я жестом приглашаю Икту войти. Он входит, почтительно склонив голову. Я одобряюще улыбаюсь Джирташ и ныряю обратно в комнату. – В чем дело? – тихо спрашиваю я, уведя брата в самый дальний угол своих покоев. Кипящая аура Джирташ все еще витает в воздухе, и я не хочу, чтобы она нас подслушала. – Как ты себя чувствуешь? Они сказали, ты упала в обморок сразу после того, как спустилась с Аратьи. Я… – Его голос срывается. – Мне даже не позволили тебя навестить! А сколько лекарей приезжали и уезжали из Гханатукха! Боги, ты бы это видела, Бинса! – Я поправилась, как ты уже мог заметить. – Я раскидываю руки, призывая его в свои объятия. – Тебе не стоит обо мне беспокоиться. – Это все из-за магии Рашматун? Но так не должно быть. Она же богиня! Ее магия не должна лишать тебя сил. Это определенно похоже на магию крови , думает Икта. – Просто я еще не привыкла к ее магии, – поспешно отвечаю я и, шагнув к брату, беру его за руку. Краски в моей комнате внезапно тускнеют, зрение как будто сужается само по себе, для того лишь, чтобы уступить место другим цветам. Предо мной предстает искусно вырезанная, хоть и непритязательная мебель в особняке Крейды Гопала. Я вытягиваюсь, становясь сильнее и шире в плечах; коса больше не отягощает спину. Передо мной на коленях стоит фигура в грязно-желтой курте. Она падает навзничь, грудь сотрясает сильный кашель. Когда кашель стихает, женщина убирает руки ото рта, и на ладонях у нее темно-алые брызги. Меня охватывает ужас. «Мама!» – кричу я, и детский голос срывается в хрип. Я бросаюсь к ней. Она поднимает голову и смотрит на меня. Это Кавита. «Мама, почему это происходит?» – спрашиваю я, еле удерживая слезы. Сердце сжимается, когда я вижу ее такой: слабой, сломленной, уязвимой, когда мир готов поглотить ее в единый миг. «Все хорошо, мальчик мой. – Она улыбается, протягивает руку, чтобы погладить меня по голове, но тут же отдергивает, вспоминая, что рука в крови. – Это цена, которую я плачу, чтобы мы жили лучше». «Я этого не хочу! – Я рыдаю, обнимая ее. – Ты стала такой слабой после того, как мы переехали. Я не хочу видеть тебя такой. Мама. Пожалуйста. Я буду усердно трудиться и заработаю нам на пропитание. Ты не должна этого делать». «Я уже заключила договор с демоном, – говорит она тихо. – И теперь мне придется его выполнять». У меня щиплет глаза. «А ты не можешь его расторгнуть? – умоляю я. – Это не стоит твоей жизни». «Все будет хорошо, Саран. – Она поднимается с пола, поэтому мне приходится ослабить хватку. Берет меня за подбородок, одаривая нежной, ласковой улыбкой, какой улыбается, когда поет мне колыбельную. – Просто обещай мне, что будешь заботиться о Бинсе. Будь хорошим мальчиком и помоги мне. Обещаешь?» Я думаю о младшей сестре, маленькой даже для своего возраста. О том, как, нашкодив, она вечно прячется у меня за спиной; о том, как вплетает цветы в мое ожерелье. Думаю о ее улыбке, когда она радуется, о невинном ликовании, которое излучает ее лицо. Я думаю о том, что, возможно, матери недолго осталось и сестре предстоит расти без нее. «Обещаю», – шепчу я, и слеза скатывается по щеке. Сцена резко обрывается. Я снова в моей комнате в Гханатукхе. Я спотыкаюсь, как будто меня ударили по голове. Икта подхватывает меня за руки. – Ты все еще очень слаба. Тебе нужен лекарь? Я отстраняю его руки и качаю головой. – Нет-нет, все хорошо, – говорю я, подавляя дрожь в голосе. Что это было? – спрашиваю я Илама. Ты проскользнула в разум брата , самодовольно отвечает демон. Поздравляю. Это доказывает вашу духовную связь. И это первый шаг к тому, чтобы манипулировать его сознанием. Изумленная, я смотрю в пространство перед собой. Такое ощущение, будто мою голову окунули в таз с ледяной водой и тут же полили горячей подливкой. Я поднимаю руку и осматриваю ладонь, просто хочу убедиться в том, что это мои пальцы, не такие тонкие и длинные, как у брата. – Я приведу кого-нибудь, – говорит Икта, делая несколько шагов к двери. – Нет. Стой. Со мной все хорошо, – уверяю я его. – Я не хочу больше никого беспокоить. Брат озабоченно хмурит брови: – Хорошо, Бинса. Внутри у меня все трясется. Если я захочу манипулировать чьим-то сознанием, я должна с ним сблизиться. Что за извращенная логика! Неудивительно, что большинство шаманов крови постепенно теряют рассудок. Им приходится калечить собственное сердце и убеждать себя, что причинять боль тем, кого любишь, – это нормально. А разве ты не проделываешь это все время? – цедит Илам. С Иктой? Икта вздыхает про себя. Когда же она поймет, что больше не может испытывать себя на прочность, не объясняя мне, что происходит? Не знай я его, сказала бы, что Икта в разладе с самим собой. Поначалу мне становится страшно. Но затем я вспоминаю, как он не мог смириться с моим решением остаться Ракхти. Вспоминаю легкость, с которой он, хоть и против воли, согласился помочь, лишь бы я не плакала. Причиняю ли я боль Икте, скрывая от него правду? Нет, это все из-за Кавиты. Он обещал ей за мной присмотреть. Я заглянула в его память – и стала им. Обманом Кавита заставила Икту посвятить свою жизнь мне, и это не изменилось, даже когда она бросила его и он был волен разорвать все связи с семьей. И он ничего не заподозрил бы, если мать наложила на него чары. Выходит, так и было? Разве я не говорила, что всегда буду с тобой? – звучит ее голос у меня в голове. Даже после стольких лет Кавита продолжает вносить в нашу жизнь хаос, отказываясь упокоиться. – Бинса? Ты здесь? – Икта стучит по моей голове. Я отталкиваю его руку. – А где мне еще быть? – фыркаю я. Если он играет со мной, значит простил. – Я решил, что Рашматун украла твою душу. Заметив кислое выражение моего лица, он говорит: – Извини. – Все хорошо. Я прислоняюсь к стене. Так тяжело стоять на ногах. Как бы не свалиться в обморок. Вот и мама тогда сказала, что все хорошо , думает Икта. Я не уверена, что готова выслушивать его мысли по этому поводу, поэтому решаю сменить тему: – Ты проверил кусты рододендрона? Моргнув, Икта говорит: – Проверил. По ночам вокруг постоянно бродит Нудин. Но как-то раз, когда он ушел, я покопался под кустами и нашел мертвых коз – думаю, их туши сохранились благодаря магии. Ничего удивительного; его слова лишь подтверждают мои подозрения. Жрецы воспользовались длительной засухой, чтобы связать падающих коз с Пророчеством Гиркхи. Но почему именно Нудин продолжает следить за кустами рододендрона? Отец поручил ему или он делает это по собственной воле? Я грызу большой палец. Нудин испугался, что о явлении Рашматун доложат Харуну, и его охватила неподдельная ярость при мысли, что именно его отец впустил в храм Нали. И все же он наверняка причастен к истории с падающими козами. Это искренняя вера в отца или чувство долга? Хотелось бы знать, как далеко простирается преданность Нудина. – Возможно, все ответы хранится у Чандри, – размышляю я вслух. – Есть новости от Керана? – Он заглянет завтра, – отвечает Икта. – Керан не потрудился поделиться со мной своими находками. Думаю, хочет сохранить эти сведения для тебя. – Чтобы вытрясти у меня побольше деньжат? Мы оба усмехаемся, и на мгновение я могу вообразить, что провела с братом всю жизнь. – Где и когда мне его ждать? – Ты же его знаешь. Он сам тебя найдет. Как всегда. – Словно по волшебству, – рассеянно замечаю я. Я цепенею, когда эти слова слетают с губ. Как утверждает Нали, некоторые деннарцы владеют хадоном. Не уверена, что Керан среди них, но то, как он входит и выходит из храма, как подбирает место и время для появления… – Как Керан это делает? Как выведывает секреты? – выпаливаю я. – Как узнал, что Асахар ходит в игорный дом, а Ларвит приставал к служанке и после дал ей денег, чтобы не проболталась? – Все это сплетни, – бормочет Икта. – Ты когда-нибудь слышал, чтобы наши люди обсуждали эти непотребства? Стань они общим достоянием, все в Аритсье только о них и говорили бы. – Некоторые слухи подтвердились, – возражает Икта. – Служанку, обвинявшую Ларвита, спустя два дня нашли мертвой в ее комнате. Нет ничего невозможного в том, чтобы раздобыть чужие секреты. – Но это храмовые секреты. О них не должны знать посторонние. А Керан знает. Как думаешь, откуда у него такие точные сведения? – Осведомители? – предполагает брат. – Возможно. Или… в рукаве у него припасено кое-что поинтереснее. Сплетаю за спиной пальцы и отворачиваюсь к окну, наблюдая, как серая дымка заволакивает Бакхтин. – Нали умеет пользоваться деннарской магией – хадоном. Эти утром она меня излечила. Но в Аритсье эта магия хранится в строжайшем секрете; лишь те, кто владеет хадоном, и Совет шаманов знают о ее существовании. Брови Икты складываются в замысловатую линию, когда он пытается сам сопоставить факты. – Если подумать, его орел всегда находил меня, даже в Хирлвате. Я считал, что это существо обладает высокой чувствительностью, но почему бы не предположить, что всему виной магия? – бормочет Икта. – Хорошо, допустим, Керан владеет хадоном. Это важно? – Важно, потому что хадоном владеет Нали, а у Нали и Медхи была сестра, погибшая во время Кровавой бойни, – сухо отвечаю я. Икта потрясен. – Так ты считаешь… – Я думаю, есть причина, по которой Нали отправили в храм вместо матери, и это связано с ее погибшей сестрой и ее хадоном. Икта усваивает информацию; я чувствую, как шестеренки в его мозгу поворачиваются, становясь на место. – Я знаю их отца, – бормочет он. – Ранджит Янкаран, выдающийся философ. Только он давно отошел от дел. – Ты знал, что у него две жены? – О личной жизни преподавателей обычно не распространяются. – Облегчение разливается по жилам брата; Икта рад, что я с ним откровенна. – Неплохо бы побольше узнать про хадон, если тебе нужны сведения о его семье. А что будем делать с Кераном? – Приготовь для него двести гуриси. У брата отвисает челюсть. – Двести? Ты с ума сошла? – выдыхает он. – Это годовое жалование стражника! Мои губы изгибаются в тонкой улыбке. – О, за это не волнуйся. Я заставлю его отработать все до последней монеты. Глава 15. Призраки Назавтра Керан среди ночи бесцеремонно влезает в мое окно: единственный звук, который свидетельствует о его приходе, – это легкий, как перышко, стук в пол. Я подпрыгиваю, нервы на пределе после целого дня ожидания. Это вызывает у него довольную улыбку. – Могла бы так не удивляться при моем появлении. – Мог бы не раздражать клиента. – Привет тебе, Маленький богомол. Плюхнувшись задницей на стул, он закидывает ноги на стол. Похоже, пытается меня разозлить. Впрочем, наверняка я не знаю. В его голове такая же неуютная пустота, как у Нали. Илам неопределенно бурчит. Я бы удивился, сумей я проникнуть в его разум. Я отказываюсь сесть. – Давай быстрее. Завтра мне рано вставать. Итак, что ты узнал о Чандри? – Сначала лекарство… Я поднимаю руку, прерывая его. – Мне оно больше ни к чему. Он поднимает брови. Затем надевает обычную маску безразличия. – Только не говори, что нашла другого поставщика со щадящими ценами. – Это тебя не касается, – отвечаю я. – Давай перейдем к Чандри. – Я торгую информацией, Маленький богомол, – вяло замечает он. – С чего бы мне заниматься благотворительностью? Вздохнув, я достаю пять гуриси из тяжелого кошеля на поясе сурувалов. Возвращаясь из банка, где он обменивал свои ежемесячные квитанции на монеты, Икта яростно бормотал под нос проклятия. Улыбка Керана становится шире, глаза превращаются в щелочки-полумесяцы. От предвкушения мое сердце начинает колотиться, а ладони потеют. Вот оно. Скоро я узнаю, создала ли Чандри семью, по-прежнему ли она верна Рашматун. Помнит ли меня до сих, помнит ли… – И это плата за сопровождение, – говорит Керан, сметая гуриси. Я растерянно моргаю. – Что? – Я же сказал – плата за сопровождение. Давно пора размять твои тощие ножки, Маленький богомол. Не возражаешь, если мы нанесем визит семье Чандри? – Прямо сейчас? Я ошеломленно смотрю на него. – Давай подождем до утра, – с сарказмом замечает Керан. – Я заплатила за информацию, а не за прогулку. – Тогда можешь считать, что эти пять гуриси ты мне подарила, или можешь пойти со мной. Не переживай. Обещаю, нас не поймают. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не зашипеть. – Я мало тебе плачу? – К сожалению, это тот редкий случай, когда, заплатив больше, ты своих проблем не решишь, – ковыряя ногти, Керан бросает на меня косой взгляд. – Либо рискнешь отправиться со мной в город, либо навсегда останешься в неведении о том, где сейчас Чандри. Мои руки сжимаются в кулаки. – А мне хотя бы вернут деньги, если я откажусь? Керан потрясает в воздухе своим кошелем. – Будем считать это чаевыми за хлопоты, которые мне пришлось претерпеть, чтобы найти твою предшественницу. – Если ты знаешь, где она, почему не говоришь? – почти рычу я. Игривый огонек в его глазах гаснет. – Ты поймешь, когда увидишь. Хотя я все еще раздражена, что-то подсказывает мне – не стоит давить на Керана. Есть причина, по которой он хочет вытащить меня из храма, и он не хуже меня понимает, что у нас обоих будут неприятности, если нас поймают за пределами Гханатукха. Однако, если нас поймают, я не смогу использовать магию крови в его присутствии. Нельзя допустить, чтобы этот продавец чужих секретов узнал тайну моего правления. Ты же хочешь разгадать секрет магии Чандри , подстрекает меня Илам. Можно подумать, тебе впервой нарушать правила. Я прикусываю щеку изнутри. – Я понимаю твои сомнения, Маленький богомол, – продолжает Керан. – Но все последние годы ты всегда мне доверяла. И безусловно, можешь довериться сегодня. Если бы Илам мог прочесть его мысли. Тогда со мной не играли бы, как с куклой на веревочке. Я получила бы нужную информацию и покончила с этим. – Хорошо, – решаюсь я. – Но если что-нибудь случится, я скажу, что ты меня похитил. Керан скалит зубы: – Меньшего от тебя я и не ожидал. Схватив меня за локоть и перетащив через карниз, он шепчет: – А ты не могла бы двигаться быстрее? – А ты не забыл, что несколько дней назад я поднялась на Аратью? – хрипло огрызаюсь я. Дождь, переходящий в снег, хлещет с неба; чего бы я не отдала за продолговатую шляпу, которую вчера вручила мне Джирташ. Плащ, в который я кутаюсь, не спасает от ночного холода. – Чудо, как есть чудо. – Тени и дождь скрывают лицо Керана, но я различаю его ехидный взгляд. – Кстати, ты и вправду вызвала ливень? Я опускаюсь на корточки, пытаясь отдышаться. Я замерзла, промокла и очень несчастна. Пожалуй, подобное я испытывала только во время моего голодного детства в Дхаруне. Мы петляем по тесным проулкам, карабкаемся на крыши. За последние десять минут я видела больше крыс, чем людей. Несмотря на проливной дождь, орел – птица, которая всегда сопровождает Керана, – то появляется, то пропадает из виду. Он кружит над нами с тех пор, как мы покинули Гханатукх. Я уверена, между ним и деннарцем есть какая-то связь, но, даже приглядевшись, не замечаю и намека на магию. От рук Нали, когда она использовала хадон, исходил синий свет; логично, что и Керан должен как-то себя проявить. Но нет, ничего подобного. Может быть, все это происходит только в моей голове? И я ошибочно заподозрила, что Керан тоже владеет хадоном? Нет, вряд ли. Слишком много необъяснимых тайн он знает. Тайн, что хранят во всех аритсийских дворах, – тайн, которые не под силу раскрыть одному человеку, будь он даже величайший на свете шпион. – Так устала, что не можешь отвечать? – спрашивает он, протягивая мне руку. Я не принимаю его руку и встаю сама, стараясь не поскользнуться на мокрой плитке. – Ты поверишь, если я скажу, что ко мне перешла часть силы Рашматун? – Я слышал об этом от Икты. Если так, почему бы ей не помочь тебе управлять своим гневом? У меня внутри все переворачивается. Что там Икта успел ему рассказать? Я хмурюсь, чтобы скрыть беспокойство. – А может, просто пойдем пешком? Как нормальные люди. Вместо того чтобы лазить по крышам и привлекать внимание к нашему незаконному занятию. – Это кратчайший путь, но с твоей скоростью мы и к рассвету не доберемся до места. Прежде чем я успеваю возразить, он протягивает руку и пригибает мою голову. Его рука зажимает мне рот, и я вскрикиваю. Я сопротивляюсь, но он кладет меня плашмя на живот. Что-то теплое скользит по моей руке. Мои глаза расширяются от ужаса, когда я понимаю, что это крыса. Керан указывает на переулок, из которого мы только что вышли. О, как мне хочется позвать Илама, чтобы тот разорвал его на части, потому что внизу абсолютная тишина. Я пинаюсь, но он прижимает мои икры коленом. Керан на удивление легок, но мне, тощей и костлявой, его не сбросить. Неподалеку раздаются шаги, слегка приглушенные дождем. Кто-то – и это точно не Керан – ахает. В переулок заходят двое стражников. За ними снуют несколько крыс, но стражники не оборачиваются – вероятно, привыкли, что по ночному городу крысы бродят стадами, а может, вообще ничего не замечают из-за дождя. Не повезло патрулировать в такую ночь , размышляют они. Деннарец не отпускает меня, хотя я показываю знаками, что буду вести себя тихо. Только спустя несколько минут после того, как стражники окончательно скрываются из виду, он разжимает руки. Я резко втягиваю воздух. – Побереги дыхание, – говорит он. – Я знаю этот город лучше тебя. Я сжимаю губы, пытаясь успокоиться. Это непросто, учитывая, что Илам раздражается все сильнее. Керан шагает по крыше, будто скользит по воде. Я чувствую себя неуклюжим крокодилом, плетущимся у него в хвосте. – Вот что делают годы неустанных попыток оставаться незамеченным, – объясняет он, хотя я его об этом не просила. – Начинаешь понимать, от кого следует увернуться и какую дорогу выбрать, чтобы не угодить в беду. – Поразительная интуиция, – бормочу я. Я не почувствовала стражников, пока они не подошли совсем близко. Неужели чувствительность Илама притупилась под дождем? Демон возмущенно фыркает. Стало быть, нет. – Без этого никак, учитывая, что ваш народ не доверяет деннарцам, особенно тем из них, кто шныряет в темноте. – Керан оборачивается; в лунном свет шрам на его лице поблескивает, так что я могу его разглядеть даже сквозь пелену дождя; шрам кажется еще причудливее, чем при свете дня. – Я же обещал, что нас не поймают, верно? Что-то в том, как Керан почувствовал приближение стражников, кажется мне странным. Во-первых, у него есть орел, который сейчас кружит на приличном расстоянии. Затем крысы – может быть, у меня разыгралось воображение, но мне кажется, будто мы окружены ими со всех сторон. Не помню, чтобы во время моего предпоследнего побега из Гханатукха на меня набрасывалось столько крыс. Совпадение или хадон? Несмотря ни на что, «интуиция» Керана благополучно доставляет нас к месту назначения. Мы наблюдаем за особняком с соседней крыши; он состоит из господского дома и отдельных помещений для прислуги на заднем дворе. Над дверными проемами – искусно вырезанные изображения божеств, в основном Оруна, бога-оленя, олицетворяющего гостеприимство к странникам. Территория ухожена и чиста, ни разросшихся кустов, ни неровных участков, залитых водой. Таким и должно быть поместье кишари. И все же кажется, что за его ухоженностью что-то скрывается – будто гладкие стены с трудом удерживают готовое рухнуть здание. Я приглядываюсь и замечаю отсутствие фонарей и облупившуюся черепицу – детали столь незначительные, что обычный прохожий никогда бы не обратил на них внимание. Но я их вижу – отчасти благодаря острому зрению Илама, отчасти оттого, что это поместье напоминает мне дом Крейды Гопала. – Ты, вероятно, уловила, что в финансовом плане дела у этого семейства идут неважно, – странно бодрым голосом произносит Керан. – Увы, не все кишари богаты. – Чандри живет здесь? – спрашиваю я. Он поднимает глаза вверх и оставляет мой вопрос без ответа. – В любую минуту. – О чем ты говоришь? – Ты узнаешь, где Чандри, с минуты на минуту. Как только эти слова слетают с его губ, в окне вспыхивает свет, зыбкое и эфемерное дрожание пламени свечи. За окном мелькают силуэты. Я напрягаю слух, но я слишком далеко, и даже Илам не может разобрать слов. Свет исчезает, появляется в других окнах. Главная дверь распахивается. У меня пересыхает во рту. Кто-то появляется в проеме, подол сари волочится по полу. Седые волосы женщины серебрятся в лунном свете, а ее спина согнулась под тяжестью лет. Появляется вторая фигура – хрупкий старик обнимает женщину за плечи, поддерживая ее, хотя и сам не слишком крепко стоит на ногах. Они жмутся друг к другу у дверного косяка, защищая глаза от дождевых брызг. Это Чандри? – Пошли, – говорит Керан и, не моргнув глазом, спрыгивает с крыши. Проглотив проклятие, я следую его примеру, с хлюпаньем приземляясь и едва не подворачивая лодыжку. Керан даже не оборачивается. – Что ты творишь? – шиплю я, а он направляется прямо к паре. – Есть у них финансовые проблемы или нет, это земля кишари… – Прекрасный вечер! – восклицает Керан, махнув рукой. – Рад видеть вас обоих в добром здравии. У меня отвисает челюсть. – О, что привело вас сюда сегодня вечером? – Женщина, к моему крайнему изумлению, реагирует так, словно внезапное появление Керана ее ничуть не удивляет. – Я зашел, чтобы выразить почтение, и… – он указывает на меня, – …привел вам маленькую гостью. На долю секунды мое тело застывает, затем я ковыляю вслед за Кераном, кутаясь в плащ. Я кланяюсь, надеясь, что дрожь в коленях не сильно заметна. Постепенно поднимая голову, я изучаю босые ноги пары, затем подолы их одежды. Горло сжимается от нетерпения и страха. Я встречаюсь взглядом с женщиной. Это не Чандри. – Как тебя зовут? – спрашивает она. – Бинса, – отвечает Керан вместо меня. Масляная лампа падает на землю. Старик вскрикивает от удивления, но пламя быстро гасит дождь. Я злобно смотрю на деннарца, готовая выбранить его за то, что открыл мое настоящее имя. – Бинса? Ракхти Бинса? – дрожащим голосом спрашивает женщина. Внутри у меня все сжимается. Если из-за этого я попаду в беду, я разорву Керана на части, и ему не поможет ни его хадон, ни его многолетняя безотказность. Я машинально расправляю плечи. – Да, я Ракхти Бинса, и я пришла, чтобы увидеть бывшую Ракхти Чандри. Они смотрят друг на друга, на лицах скорбь, а в душах звучит такая пронзительная печаль, что она проникает в мой мозг. Затем они переводят глаза на меня. – Он не сказал тебе? – спрашивает старик. – Чандри умерла. Я столбенею. – Н-н-нет, вы ведь шутите, правда? – спрашиваю я машинально. Никто не пытается меня разуверить. Старики замирают, неподвижные, словно статуи. Кровь приливает к мозгу. Мир вокруг начинает вращаться. Воспоминания о Чандри пробуждаются: я стою в комнате, теперь моей, а когда-то ее. Чандри кладет руку мне на голову, чтобы погладить. Отпрянув, я вжимаюсь в угол. Для любого другого человека поглаживание – знак привязанности. Но однажды мать сжала мою голову так, что череп чуть не треснул, и с тех пор я инстинктивно съеживаюсь, когда кто-то дотрагивается до моих волос. Она медленно приближается, словно я испуганная кошка, на ее лице успокаивающая улыбка. Я не могу преодолеть страх. Разумеется, Чандри ни о чем таком не догадывается. Она опускается на корточки и протягивает мне руку. «Все хорошо, – бормочет она. – Все обойдется. Никто тебя не обидит. Я обещаю». Нет. Она знает. Знает, как погибли девочки, и пришла, чтобы мне отомстить. Я не должна была стать Ракхти. Не должна была участвовать в отборе. Мне следовало бежать, разыскать Сарана и начать новую жизнь… Ее рука касается моей. Я стараюсь не морщиться, стараюсь держаться неподвижно, даже когда дрожь сотрясает все мое тело. Я жду, когда она крепко сожмет запястье. Этого не происходит. Чандри поднимает мою руку, пока она не оказывается у нее над головой. Мягко опускает ее на свою макушку. «Ты тоже можешь гладить меня в любое время», – говорит Чандри, и в уголках ее глаз появляются морщинки. Я вытягиваю себя из воспоминаний. Это был мой первый день в храме Гханатукх, когда я еще не понимала, на своем ли я месте, и была охвачена страхом после Кровавой бойни. Вероятно, Чандри тоже была напугана, но она нашла силы успокоить и приласкать меня. Тогда я не доверяла ей, но мы только познакомились. У меня в горле застрял камень, в груди все сжалось. Старики резко разворачиваются и возвращаются в дом. Я бросаюсь за ними следом, но рука Керана меня останавливает. – Подожди, – говорит он. Минуты тянутся. Перед глазами все плывет; каждая дождевая капля, падающая на мои плечи, добавляет бесконечно малый вес, который давит все сильнее и сильнее. Мне требуются все силы, чтобы устоять на ногах. Старики снова выходят, и на этот раз в пальцах женщины зажат пергамент, завернутый в непромокаемую козью шкуру. Она сует его мне. – Бери и уходи, – шепчет она. – И никогда больше не возвращайся. Мы не хотим тебя видеть. – Постойте. Вы ведь ее родители, верно? – говорю я, отчаянно цепляясь за то, что осталось в этом мире от Чандри. Я пытаюсь раздвинуть границы Иламовой магии шире, чем обычно, чтобы проникнуть в их головы. Неужели о ней вспомнили только сейчас? После того, как ее имя умерло у всех на устах. Вот все, о чем они могут думать. Ее – Чандри. Мужчина поднимает с земли масляную лампу, его суставы скрипят. – Да, и мы собирались о ней помолиться. – От чего… от чего она умерла? Ярость, бушующая в них, заставляет меня отпрянуть; черная ненависть вспыхивает в их глазах; передо мной разверзается глубокая бездна, которую меньше всего ожидаешь обнаружить в хрупких стариках. – От болезни, через год после того, как покинула Гханатукх, – бормочет женщина. – А теперь уходи. И никогда не возвращайся. Мы больше не признаем вашу богиню. Керан мягко берет меня за плечи и отводит в сторону. Я комкаю пергамент в руке. Затем, чтобы не порвать, сую его за пояс. Единственная дверца, за которой меня ждала правда о Чандри, захлопнулась у меня перед носом. Я могла бы вернуться в печальное поместье и потребовать у ее родителей подробностей. Однако что-то в выражении их лиц меня смущает. Не думаю, что вернусь сюда. Слишком много там призраков неисполненных обещаний и долгих сожалений. Меня и так преследуют призраки; незачем увеличивать их число. Не знаю, куда ведет меня Керан. Знаю только, что благодарна ему, когда он находит груду выброшенных ящиков, на которую можно присесть. Опускаясь на них, я чуть не соскальзываю с крыши. Должно быть, усталость, говорю я себе. – Я бы предложил тебе хорошего горячего чаю, – говорит Керан, – но, к несчастью, мы слишком далеко от таких роскошеств. – Почему ты просто не сказал сразу? – спрашиваю я. – Ты бы мне поверила? А потом я подумал, что ты не отказалась бы познакомиться с ее родителями, хотя бы ради собственного успокоения. Я думаю о старичках в заброшенном поместье, об узловатых руках, с такой любовью сжимающих лампу, словно в ней заключена душа Чандри. Об их преданности; о том, что они до сих пор зажигают лампу и молятся за дочь, несмотря на грозу. Интересно, были ли они такими же добрыми и веселыми, как Чандри, до того как она умерла. И стала ли Чандри такой, какой была, благодаря им. У меня щиплет глаза. Воспоминания о ней были единственным утешением в моем мире. Будь у меня побольше таких воспоминаний, я выросла бы другим человеком. Благодаря Чандри я прожила свой единственный месяц в должности Шира-Ракхти в полном блаженстве. Благодаря ее нежным прикосновениям я больше не вздрагивала, когда кто-то касался моей кожи. А благодаря ее улыбчивости и постоянной поддержке в кои-то веки решила, что достойна стать Ракхти – живой богиней, правящей целой провинцией. А теперь ее нет. Горе уступает место гневу. Слабое пламя, разгорающееся в животе, привычнее холодной печали. Ее родители были правы – Чандри умерла слишком давно, и все же ни одна живая душа в Гханатукхе не сказала об этом мне. Никто ее не оплакивал. Знают ли в храме, что она умерла? Есть ли им до этого дело? Такова судьба Ракхти – быть отвергнутыми и забытыми как раз тогда, когда наша женственность расцветает. Возможно, именно поэтому ее родители на меня злятся – я напоминаю им о системе, возлюбившей, использовавшей и выбросившей их Чандри. Поэтому ты должна подчинить себе богиню . В ушах шелестит голос Кавиты. Забери ее силу, и ты никогда не закончишь как Чандри. Я вздрагиваю, мотаю головой. Глядя на меня, Керан хмурится. – Что случилось? – тихо спрашивает он. Я трясу головой. Галлюцинация. Вот что случилось. – Понимаю, это непросто, – говорит он, заполняя тишину. – Отдыхай, сколько хочешь. Я позабочусь, чтобы нас не нашли. Это не тот Керан, к которому я привыкла. И хотя я ценю его доброту – насколько вообще Керан может быть добрым, – но из головы не выходят крысы, которые следовали за нами по пятам, и орел, указывавший нам путь. Я напоминаю себе, что он прежде всего торговец, который ничего не делает бесплатно. – Надеюсь, ты не ждешь дополнительной оплаты за то, что расстроил меня? Его губы изгибаются в резкой усмешке. В глубине души я испытываю странное облегчение. – Речь шла только о плате за сопровождение, – говорит он. – Еще тебе придется заплатить за мои сведения. Я упираюсь локтями в колени, подперев подбородок сплетенными пальцами. Я должна решить и вторую задачу, ради которой искала с ним встречи. – Как ты это делаешь? Успеваешь затаиться в темноте, пока тебя не заметили. Предугадываешь действия других до того, как они сделают первый шаг. И как ты втерся в доверие к родителям Чандри? – Коммерческая тайна, Маленький богомол, – отвечает он. – Но, если хочешь знать, я сблизился с родителями Чандри, использовав свое непревзойденное обаяние. Илама раздражает его высокомерие. Я закатываю глаза. – Раз уж мне больше не нужны твои снадобья, как насчет новой сделки? Если согласишься, то эту маленькую услугу окажешь мне бесплатно. – Ничего себе! – Он приподнимает бровь. – Видать, предложение и впрямь заманчивое. Я разворачиваюсь, чтобы взглянуть ему в лицо. К счастью, я могу объяснить влагу в глазах стекающими по щекам дождевыми каплями. – Я хочу, чтобы бы стал моими глазами и ушами. По крайней мере до тех пор, пока я не укреплю свой трон. Проходит несколько секунд, прежде чем он спрашивает: – И что от меня потребуется? – В основном собирать сведения об Асахаре и Харуне. Разузнать, что они задумали, и как собираются меня свергнуть и почему. – Ты могла бы поручить мне все это, не привязывая к себе. – Он поднимается на ноги и раскачивается, разбрызгивая башмаками воду. – Ты же знаешь, я человек свободный. Мне не нравится работать на кого-то одного. Я служу всем, кто готов платить. – Я не могу допустить, чтобы ты передал кому-нибудь то, что услышал от меня, и я верю в твои способности. Ты единственный сумел узнать, что Харун и Асахар состоят в переписке. – А, это. Птичка напела. Мне просто повезло. – Он пренебрежительно отмахивается. – Ты владеешь магией, – говорю я, переходя к делу. – Твои навыки бесценны. – Маленький богомол, о чем ты толкуешь? Ты же знаешь, тебе необязательно придумывать объяснения для моих неизмеримых талантов. Керан улыбается мне, как наивному ребенку. – Я могу пожаловаться на тебя в Совет шаманов, – говорю я тихо. – За незаконное использование хадона. Улыбка застывает на его лице. – Хадон? Первый раз слышу, – усмехается он. – Не понимаешь, о чем я говорю? Тогда тебя точно не заинтересуют сто пятьдесят гуриси авансом. Это включает плату за то, что сопроводил меня к родителям Чандри. Керан раздраженно проводит рукой по волосам, но я успеваю заметить в его глазах огонек. – Ну и местечко ты нашла, чтобы провернуть сделку, – усмехается он. – Пора отвести тебя в Гханатукх. И постарайся, чтобы никто не обнаружил твоего отсутствия. Глава 16. Торговец секретами Еще больше крыс сопровождает нас на обратном пути в Гханатукх, протискиваясь в водосточные желоба и ползя по краям крыш. Керан сохраняет между нами приличное расстояние, хотя порой оглядывается проверить, следую ли я за ним. – Ты способен исцелять людей? – спрашиваю я. Керан чуть не теряет равновесие – совсем на него не похоже. – Да, хотя другие обладатели хадона куда более искусны. Возможно, я разбирался бы в нем лучше, будь у меня наставник. – Ты изучал хадон самостоятельно? Он ползет вперед, ища стык между стеной и потайной дверцей, ведущей в маленький храм. – Конечно. Ты же знаешь, за всеми деннарцами строго наблюдают. Как я мог безопасно связаться с теми, кто использует хадон? – Можно подумать, ты провел в Аритсье всю жизнь. Костяшки его пальцев хрустят, когда он отодвигает в сторону гладкую каменную створку. – Лучше не раздражать того, с кем хочешь заключить сделку. – К тебе это тоже относится, – парирую я, забираясь в туннель вслед за ним. Керан задвигает потайную дверку; несколько крыс забрались вслед за нами и теперь бегут впереди. Я ступаю в воду. – Тебе нужны эти крысы, чтобы видеть в темноте? – Зачем мучить меня расспросами, если и так столько знаешь о хадоне? – сухо спрашивает он. – Должно быть, твой круг осведомителей шире моего. Только Совет и царь со своим семейством знают о его существовании. – Я в тебя верю. – А я бы не отказался, чтобы мне заплатили сейчас, раз уж приходится отвечать на столько вопросов. – Думаю, вряд ли ты устоишь, если я буду платить тебе сто пятьдесят гуриси в месяц. – Двести. – Договорились, – я отцепляю мешочек от пояса; Керан ловко его ловит. – Оплата за первый месяц. Керан довольно ухмыляется: – Ты с самого начала знала, что я соглашусь? – Когда доходит до денег, ты удивительно предсказуем. – А почему ты уверена, что я не сбегу? – Он подбрасывает на ладони мешочек, словно мяч. – Этого хватит, чтобы целый год кормить сотню семей. – Потому что, несмотря на твое непостоянство, в делах тебе можно доверять. Я не говорю ему, что у меня есть и другие соображения: так легко Керан с Иктой не расстанется. Слишком часто я замечала пристальный взгляд деннарца, обращенный на моего брата. – Понятно. – Он поднимает руку, словно сдаваясь. – Ты меня поймала. – Теперь готов отвечать на мои вопросы? Керан развязывает шнурок и осматривает содержимое мешочка. Удовлетворившись, затягивает узел и прячет деньги подальше. – Ты права, умный Маленький богомол. Крысы указывают мне путь. Точнее, я с ними общаюсь. – А также с орлом, который следует за тобой по пятам. – Верно. Хотя Кара – особенная. – Он продолжает идти по туннелю. Я щурюсь, глаза привыкают к темноте. – Я с рождения к ней привязан. Она единственная, кто никогда меня не оставит. Остальные животные приходят и уходят, а поскольку меня этому не учили, я могу удерживать одновременно не более дюжины. – Но ты ведь можешь использовать иную магию? – настаиваю я. – Наверняка у тебя есть и другие способы, чтобы собирать сведения. Должна же существовать причина, из-за которой я не могу читать их с Нали мысли. – Есть энергии, которыми управлять легче, чем другими. Одни притягивают пламя. Другие – ветер. Редко кто способен общаться с человеческим разумом. Но пока эти энергии привязаны к земле, мы можем до них дотянуться. В теории это означает, что… да, практикующие хадон способны использовать все формы магии. – Привязаны… к земле? – Хадон выкачивает энергию из земли, а мы используем ее в заклинаниях. – Керан пригибается, чтобы не врезаться в нависающий камень; я просто прохожу под камнем. – В отличие от аритсийцев, мы поклоняемся самой земле, но она для нас не божество. Можно сказать, это расширение того мира, в котором мы обитаем, а некоторые из нас научились устанавливать связи с расширенными мирами и ими манипулировать. Мы община деннарцев, перебравшихся сюда после гражданской войны. Некоторые из нас владеют древней магией. Так сказала мне Нали. – Не все деннарцы владеют хадоном, – бормочу я. – Это так. – Керан рисует круги в воздухе, взгляд становится отстраненным. Я хмурюсь. – Земля – часть нас. Мы берем от нее, а однажды вернемся в нее. Если мы дорожим ею, заботимся о ней, она нас благословляет. Если делаем то, что ей не по нраву, она обрушивает на нас свой гнев. На миг он замолкает и, судя по дыханию, колеблется. – Только маленький деннарский клан, который носит название Риткар, способен владеть хадоном. Когда-то его приверженцев боялись за их связь с землей, но сто лет назад Деннарская империя, оценив хадон по достоинству, начала вербовать воинов из членов клана Риткар. И еще мы поняли, что хадон способен противостоять аритсийскому шаманизму. Однако в последние десятилетия по мере того, как клан Риткар набирал политический вес, ему пришлось столкнуться с гневом других правящих кланов. Эти кланы придумали законы, которые ограничивали использование хадона, по сути сделав членов клана рабами империи. Разумеется, они пытались отстоять свои права, в ответ Деннарская империя разрушила их город. Мне доводилось слышать об уничтожении клана Риткар, случившемся лет восемьдесят назад, но я не подозревала, что в этом замешана магия. Из-за внутренних противоречий деннарское правительство держало язык за зубами. А если только клан Риткар имел доступ к хадону, значит гражданская война не пощадила и Керана. Он примерно одних лет с моим братом и наверняка сбежал из Деннарской империи и поселился в Аритсье совсем ребенком. Возможно, он первый раз в жизни делится с кем-то своей историей. Шаги Керана замедляются, как будто он погружается в воспоминания. – Все практикующие хадон воины умерли преждевременно, поскольку земля возмутилась тем, что они использовали магию во зло. Вероятно, это значит, что он потерял большую часть друзей и родных. Но что мне на это ответить? Я обдумываю его слова, собирая воедино фрагменты, касающиеся хадона. – И все же «земля» в твоих устах звучит совсем как «божество». – Вы, аритсийцы, такие узколобые, – замечает Керан; кажется, к нему вернулась обычная язвительность. – Неудивительно, что у вашего отсталого шаманизма не хватает сил одолеть хадон. Я чувствую волнение демона. – Я плачу тебе не за то, чтобы ты рассуждал об аритсийском шаманизме. – Ты права. В любом случае, когда мы делаем то, что отравляет нас самих – например, ведем войны или убиваем, – это отравляет и землю. Поэтому в армии катастрофически не хватает воинов, практикующих хадон, особенно после уничтожения клана Риткар. Это также объясняет, почему Деннарская империя в последнее время редко нападает на Аритсью, – только никому не говори. Считай это моим личным мнением. – Интересно, – бормочу я. – Выходит, хадон, раз он так эффективен против аритсийского шаманизма, делает практикующего неуязвимым для магических нападений? – Сказать честно, я не совсем понимаю, как это работает. Мне ни разу не приходилось сражаться с шаманами, да и желанием я не горю. На перекрестке Керан сворачивает направо; я не понимаю, где мы находимся, и не устаю восхищаться деннарской способностью с такой легкостью перемещаться по туннелям. – То, что мы черпаем энергию из земли, позволяет нашим телам постепенно укрепляться с помощью магии, – продолжает он. – Возможно, дело в этом. Это не объясняет, почему я не могу проникнуть в разум Нали и Керана, однако… если земля отвергает все «ядовитое», естественно, что она отвергает магию крови. Должны быть другие источники, к которым я могу обратиться. Асахар – Ракхта войны – должен знать о хадоне. Последние семь лет он командовал нашими армиями. Я подавляю вспышку раздражения. Я скорее собственноручно закопаю себя в куче навоза, чем стану расспрашивать его о войне. – Не слишком ли много на сегодня, Маленький богомол? – спрашивает Керан. Я задумчиво хмыкаю: – Думаю, если ты разбираешься в целительстве, то знаешь много других форм хадона? – Мог бы, в теории. Но, как видишь, я исключительно талантлив в общении с животными и абсолютно безнадежен в других областях. Хотя я предпочел бы списать это на отсутствие обучения, а не врожденного таланта. Выходит, собирая сведения и бродя во тьме, он просто… беседует с крысами? Не стоит недооценивать приземленные формы магии , упрекает меня Илам. Что ж, он прав. Каким бы скучным ни казалось общение с животными, именно благодаря ему Керан знает все, что знает. Птичка напела, как сказал он раньше. Умно. Хадон в чем-то очень похож на магию крови , замечает Илам. Все демоны имеют склонность к определенному виду магии. Наша сила позволяет нам управлять всем на свете, но всегда есть нечто, что дается тебе легче остального. Для тебя это разум? Я не осмеливаюсь спросить, почему он делится этим со мной. Возможно, это признак его растущего доверия. Конечно, самодовольно отвечает он. Я размышляю о том, что для проникновения в чужой разум ему кровь не требуется, а вот чтобы вызвать дождь, понадобились жертвы. И все равно там, на горе, нам пришлось нелегко, потому что Илам не был искусен в обращении с тучами. Кавита умела манипулировать разумом, потому что он это умеет. Интересно, сколько еще предстоит мне узнать о магии крови и хадоне. Керан встает как вкопанный. – Вот мы и в Гханатукхе. – Он толкает каменную стену перед собой: когда дверь отворяется, в туннель врывается холодный воздух, щекоча влажные от пота концы моих волос. – Урок хадона закончен. Я не пытаюсь продолжить разговор о магии, а возвращаюсь к делу: – Что происходит с письмами, которые Харун получает от Асахара? – Он их сжигает. Я сдерживаюсь, чтобы не зашипеть. – Найди другой способ узнать, о чем они говорят и что замышляют устроить в день Испытания божественности. – Я ничего не могу гарантировать. – А на что тебе твой хадон? Я приподнимаю бровь, и Керан сжимает челюсти. – Ладно, – буркает он. – Еще что-то? – Я хочу, чтобы ты занялся Нудином. – Сын верховного жреца также вызывает мои подозрения, но, похоже, он действует самостоятельно. В последнее время он вел себя очень нервно, особенно когда я перевоплощалась в Рашматун. – Я жду отчета через два дня. А через пять приходи за новой выплатой. – Этим унылым типом? Почему ты выбрала именно его? – драматически вздыхает Керан. – У тебя нет кого поинтереснее? – Какой шпион осмелится перечить хозяину? – Какой требовательный хозяин. Он сторонится, давая мне проход, и придерживает меня рукой за пояс, когда я спотыкаюсь. Голени горят от долгого путешествия, и теперь, когда я в храме, адреналин покинул мои мышцы. – Похоже, ты и правда заставишь меня отработать все до последней монеты. – Тем не менее ты со мной. Он пожимает плечами. Я перевожу взгляд на Керана. Не могу сдержать любопытство – я не ожидала, что он с такой легкостью примет мое предложение. За все три года, что мы знаем друг друга, у него не было ни единой причины мне помогать, за исключением денег, и порой я сомневаюсь, достаточно ли плачу, чтобы возместить риск, на который он идет, общаясь с ложной богиней. Впрочем, я не в том положении, чтобы сомневаться в мотивах Керана. – Можешь передавать сведения либо мне, либо Икте, – говорю я. – При условии, что твоим сведениям можно доверять. – Какая ты снисходительная, – замечает он. – Ты только сейчас это понял? Честно говоря, я не полностью доверяю ему. Но поскольку они с братом постоянно обмениваются информацией, я могу держать Керана на привязи, читая мысли брата. По крайней мере, Икту он не предаст. – Как видишь. Он отвешивает мне насмешливый деннарский поклон, сцепив руки перед грудью. – Если тебе больше ничего от меня не нужно, я, пожалуй, пойду. Завтра тебе рано вставать. Отдохни пока. Керан закрывает за собой дверь, и пустота храма смыкается вокруг меня. Два дня спустя в мою комнату влетает орлица; ее перья промокли от дождя. Когда она садится на мой стол, под когтистыми лапами натекают лужи. К лапе прикреплена записка, к ней – кусок легкой и прочной веревки, с которой свисает бумажный свиток. Джирташ и Нали только что вышли; неужели все это время орлица ожидала подходящего момента, чтобы передать мне послание? Отсоединяю записку от лапы. Керан предусмотрительно обернул ее куском бычьей кожи, поэтому чернила почти не расплылись. Почерк такой же неразборчивый, как у брата. Я провожу рукой по зернистой поверхности пергамента. Мне удалось перехватить письмо Асахара к Харуну. Думаю, ты сочтешь его содержание весьма примечательным. Не забудь вернуть письмо мне. Я не могу допустить, чтобы такие влиятельные люди обнаружили, что их письма пропадают. Что касается сына верховного жреца – пока я не выяснил ничего интересного. Выглядит он ужасно скучным. Не могу представить, чтобы такой человек хранил леденящие душу секреты. Как и договаривались, встречаемся через три дня. Надеюсь, к этому времени у тебя будет нужная сумма. Читая записку Керана, я слышу в голове его голос, как будто он стоит рядом со мной. Разворачиваю письмо, написанное на бумаге, слишком дорогой для простолюдина, чернилами столь гладкими, что пользоваться ими должен кто-то рангом не ниже Ракхты. Чем-то письмо напоминает Священные свитки. Я читаю письмо, и внутри все сжимается. Перед глазами пляшут черные точки. Когда они исчезают, я обнаруживаю, что сижу за чужим столом. У меня сильное тело и мускулистые руки. Штрихи, которые я наношу на бумагу, смелы и бескомпромиссны. Мы позволили ей засидеться на троне. Я уверен, вы понимаете, что Рашматун не может долгое время оставаться в одном сосуде. Но не стоит беспокоиться. Я подготовил все к свержению Бинсы. Мы проверим ее магию – или магию Рашматун – при помощи Испытания божественности. Чтобы пройти испытание, Шира-Ракхти сразится с пламенем, которое вызовут Ракхты. Я возвращаюсь в свое тело. Хватаюсь за живот. Человек, писавший это письмо, не разговаривал и не смотрел по сторонам. – Кто это был? – шепчу я. Это письмо Асахар написал Харуну. А значит, Ракхта войны обладает магией, которой владела Чандри. Это не может быть совпадением. Вероятно, Ракхты обладают способностью привязывать воспоминания к тому, что пишут. Но почему такой способности нет у меня? Внезапно я вспоминаю пергамент, который передали мне родители Чандри. Боги, как я могла забыть о нем? Я перебираю одежду, которая была на мне в ту ночь, и сердце сжимают ледяные тиски. Куда я его положила? Я замечаю пояс, разворачиваю его. Ничего. Переворачиваю на другую сторону, осматриваю по всей длине. По-прежнему ничего. Выворачиваю наизнанку всю одежду, но все без толку. Не мог же пергамент раствориться в воздухе. С тех пор я к нему не прикасалась, а Джирташ забирает мою одежду в стирку только в конце недели. Чем я занималась в тот вечер? Может быть, он выпал, когда я раздевалась? Я вспоминаю руку Керана на своей спине, когда я споткнулась от усталости уже после возвращения в Гханатукх. Это смешно , думаю я, а Илам хмыкает. Я не исключал бы, что именно Керан украл свиток , говорит он. Возможно, он привел тебя к родителям Чандри, чтобы ты получила то, что они хранили, а он использовал это в своих целях. Я скрежещу зубами. О, Керан за это заплатит! Пальцы сжимают желтый сапфир на шее, и меня охватывает спокойствие. Я заберу у Керана пергамент, когда мы увидимся. А сейчас я должна обдумать то, что прочла. Я размышляю над словами Асахара, тщательно изучаю каждую деталь – то, как именно он строит предложения. Если Испытание уже назначено и Ракхты договорились о том, как оно должно пройти, значит ли это, что все они в заговоре против меня? Но зачем им меня устранять, если мне и так пора в отставку? И почему Асахар говорит так, будто Рашматун действительно существует? У тебя есть идеи? – спрашиваю я Илама. С чего бы им взяться? – фыркает он. Помню, однажды ты сравнил меня с Привинду. Разве это не значит, что когда-то вы были вместе? И если Прародители низвергли Привинду, ты должен знать, существуют ли они. Илам отказывается отвечать, в его молчании что-то таится. Он знает, но по какой-то причине не говорит. Подавив разочарованный вздох, я продолжаю изучать письмо. Илам такой непредсказуемый – то дружелюбен, то враждебен. Если я хочу что-нибудь узнать, меньше всего мне стоит рассчитывать на него. Вернувшись к письму, я невольно задаюсь вопросом, как долго смогу удерживать власть над своим народом. Как ни грустно признавать, чем старше Ракхти, тем сильнее ее критикуют. Даже если у меня не начнутся месячные, я все равно состарюсь. Какую цену имеют моя юность и свежесть? Почему даже Асахар говорит, что Рашматун не может оставаться долго в одном сосуде? По легенде о Рашматун, первым человеческим существом, с которым она столкнулась после падения с неба, была девочка, которая из любопытства подняла с земли ее желтый сапфир. Много лет Рашматун прожила вместе с девочкой, но, когда у той начались месячные, ее разум, тело и душа обратились к земным заботам – к мужу, детям, к домашнему хозяйству – вместо того чтобы поклоняться богине. С тех пор Рашматун благоволит только девочкам. История Рашматун не оригинальна – со всеми Ракхтами связаны предрассудки, которые не дают нам удерживать трон продолжительное время. Правитель, который слишком долго находится у власти, начинает саморазрушаться. Однако меня, в отличие от других Ракхт, нельзя обвинить в махинациях и опасных грехах. Зачем свергать меня, если остальные еще хуже? Я сдерживаю гнев. Одно мне известно наверняка – они нанесут удар во время Испытания божественности, заставив меня вызвать пламя вместе с ними. К счастью, у меня есть Илам. Я не собираюсь делиться с тобой магией, когда рядом другие Ракхты , неожиданно заявляет он. Что ты имеешь в виду? – ошеломленно спрашиваю я. Ты не позволишь мне использовать магию крови целых три дня? Верно. Твои чувства будут ослаблены, и ты не сможешь читать мысли. Испытание божественности предполагает использование магии, Илам. Я потрясаю письмом. Орлица Керана косится на меня, и я откладываю пергамент в сторону, проверив, не помялся ли он. Как я, по-твоему, выдержу его, если у меня не будет магии? Найди другой способ , фыркает он. Раньше ты никогда не запрещал мне использовать магию крови во время собраний Ракхт. Что случилось теперь? Раньше ты просто выкидывала глупые трюки – пыталась отличить правду от лжи. Мое присутствие было настолько малым, что не имело никакого значения. Теперь мне придется полностью подавить себя, иначе меня могут разоблачить. Кто? Другие Ракхты, разумеется. Теперь не только Асахар, но и Илам говорит так, будто боги действительно существуют. Если есть нечто, что я должна знать, самое время рассказать мне об этом. Илам погружается в молчание. Я борюсь с желанием вытащить Илама наружу и отколотить, пока от него не останется ни струйки дыма, если, конечно, такое возможно. Орлица топорщит перья. Подавив вздох, я беру перо и пергамент, чтобы написать ответ Керану. Отлично. Как договаривались, при нашей встрече ты получишь частичную оплату за месяц. Орлица спокойно дает мне привязать пергамент к лапе. Затем, бросив на меня последний взгляд золотистых глаз, расправляет крылья и исчезает под покровом безжалостного ливня. Я потираю переносицу, усталость тяжким грузом ложится на плечи. У меня есть один день, чтобы придумать, как вызвать пламя без магии.