Читаем Могила онлайн бесплатно

Орвиль Эмерсон

Могила (1923)

Переводчик -- Gellard.

Окончание этой истории впервые привлекло мое внимание, когда Фромуиллер вернулся с Кеммельских высот с очень странным рассказом, поверить в который было крайне тяжело.

Но моего доверия хватило для того, чтобы вернуться на высоты с Фромом и поискать следы чего-то большего. И после продолжительных раскопок в месте, с которого Фром начал свой рассказ, мы нашли проход в старую землянку, которая полностью была завалена, или, по крайней мере, все выходы которой были засыпаны землей, где мы нашли ужасающую историю, записанную на немецкой писчей бумаге.

Мы нашли историю в 1918 году в Рождество, в ходе поездки на машине полковника из Вату, что во Фландрии, где стоял наш полк. Разумеется, вы слышали о Кеммельских высотах во Фландрии; они не раз фигурировали в газетных сводках, когда переходили из рук в руки в ходе жесточайших боев войны. И когда немцы, наконец, были выбиты с этой выгодной позиции в октябре 1918 года, началось отступление, превратившееся в гонку под названием "Кто быстрее доберется до Германии".

Наступление было столь стремительным, что у победоносных войск британцев и французов не было времени похоронить убитых, и, к ужасу даже тех, кто этого не видел, в декабре того года на Кеммельских высотах можно было увидеть разбросанные тут и там гниющие трупы непогребенных мертвецов.

С помощью капеллана мы перевели историю, и вот она:

"Вот уже две недели я погребен заживо! Уже две недели я не видел солнечного света и не слышал другого голоса, кроме своего. Если я не найду иного занятия, помимо бесконечного рытья, я сойду с ума. Поэтому я буду писать. Покуда мне хватит свечей, часть своего дня я буду уделять тому, чтобы записывать свои мысли на бумаге.

Не то чтобы я делаю это для того, чтобы запомнить их. Видит Бог, как только я выберусь отсюда, первым делом я постараюсь позабыть все это! Но если я не выберусь...

Я Обер-лейтенант Германской имперской армии. Две недели назад мой полк держал Кеммельские высоты во Фландрии. Мы были окружены с трех сторон и подверглись ужасающему артиллерийскому огню, но командованием было приказано держать высоты до последнего. Наши саперы, однако, обосновали нас весьма неплохо. Были сооружены многочисленные земляные укрепления, где мы были в относительной безопасности от артиллерийского огня.

Многие из укреплений были соединены проходами, образуя словно небольшой подземный город, и высшие чины гарнизона никогда не покидали укрытий. Но даже при таких условиях мы несли тяжелые потери. Дозоры все еще должны были вестись на поверхности, и время от времени прямое попадание одной из крупных железнодорожных пушек могло уничтожить целое укрепление.

Немногим более двух недель назад, -- не могу быть точным, поскольку потерял точный счет дней, -- начался необычно сильный артобстрел. Я спал в одном из наиболее близких к поверхности укреплений приблизительно с двадцатью прочими. Стократно усиленный артобстрел пробудил меня с самого начала, и первой мыслью было переместиться в более глубокое укрытие, которое было соединено подземным проходом с тем, где я находился.

Это было укрепление поменьше, вырытое несколькими футами ниже предыдущего. Оно служило подобием кладовой, и спать там никому не полагалось. Но мне оно показалось безопаснее, и, в одиночестве, я заполз в него. С тех пор я тысячу раз корил себя за то, что не взял с собой еще хотя бы одного человека. Но моя возможность исправить это быстро испарилась.

Едва я забрался в маленькую землянку, как позади меня прогремел страшный взрыв. Земля затряслась так, будто под нами взорвалась мина. Было ли это так, или в укрепление сзади меня ударил снаряд особо большого калибра, мне никогда не узнать.

Когда прошел шок от взрыва, я вернулся к проходу. Примерно на середине пути я обнаружил, что потолочные балки обрушились, позволив земле осесть, так что мой путь назад был полностью заблокирован.

Я вернулся в землянку и несколько часов в одиночестве ждал окончания артобстрела. Единственный оставшийся ход в мою землянку был из траншеи наверху, и все те, кто был на поверхности, ушли в укрепления задолго до начала обстрела. Так что я и не надеялся увидеть кого-то, пока не стихнет обстрел; а как только он прекратится, несомненно, грядет атака.

Чтобы не быть убитым гранатой, брошенной сверху через проход, я оставался начеку, готовый при первых признаках ослабления бомбардировки присоединиться к товарищам, которые могли остаться на холме.

Спустя шесть часов тяжелой бомбардировки все звуки на поверхности стихли. Прошло пять минут, затем десять; без сомнения, приближалась атака. Я рванулся к лестнице, ведущей наверх. Сделал пару шагов. А затем была ослепляющая вспышка и оглушительный взрыв.

Я почувствовал, что падаю. Тьма поглотила все. Сколько времени я пролежал без сознания в землянке -- неизвестно.

Но спустя довольно большой по ощущениям промежуток времени тупая боль в левой руке привела меня в сознание. Я не смог пошевелить ей. Я открыл глаза и увидел лишь тьму. Я почувствовал боль и оцепенелость по всему телу.

Я медленно поднялся, чиркнул спичкой, нашел свечу, зажег ее и посмотрел на часы. Они остановились. Я не знал, сколько времени провел без сознания. Все звуки бомбардировки стихли. Некоторое время я стоял и слушал, но не смог услышать ни одного звука.

Мой взгляд упал на лестничный проход. Я застыл в тревоге. Конец землянки, где был проход, был наполовину завален грунтом.

Я подошел посмотреть поближе. Ход был полностью засыпан землей от самого низа, и сверху не поступало никакого света. Я полез по проходу в другое укрепление, хотя и помнил, что его завалило. Я внимательней осмотрел обвалившиеся балки. Между двумя из них я почувствовал легкое движение воздуха. Здесь был выход на свободу.

Я попытался сдвинуть балки, насколько смог, имея одну рабочую руку, но смог лишь вызвать небольшой обвал земли, который заполнил щель. Я быстро принялся копать, пока снова не ощутил движение воздуха. Возможно, это единственное место, где я смогу получать доступ к свежему воздуху.

Я был убежден, что раскопать любой из проходов будет несложно, и, к тому же, почувствовал голод. К счастью, здесь имелся неплохой запас консервированной еды и черствого хлеба, так как офицеры хранили свою провизию именно в этой землянке. Я также обнаружил бочонок с водой и около дюжины бутылок с вином, качество которого я оценил достаточно высоко. Как только я удовлетворил свой аппетит и прикончил одну из бутылок вина, на меня навалилась сонливость, и, несмотря на сильную боль в левой руке, я быстро уснул.

Время, которое я сегодня выделил на эти записи, подошло к концу. После того, как я выполню свою дневную норму раскопок завтра, я буду писать снова. Но моему разуму уже легче. Помощь, несомненно, скоро прибудет. В любом случае, через две недели я высвобожусь сам. Я уже откопал половину лестницы. И моей провизии хватит на такой же срок. Я разделил ее так, чтобы хватило.

Вчера после раскопок писать не захотел. Моя рука причиняет сильную боль. Думаю, я слишком часто ее использую.

Сегодня я был с ней осторожен, и она чувствует себя лучше. Но я снова обеспокоен. Дважды за день в местах, где упали балки, сильно просела земля, и каждый раз проход заваливало таким количеством земли, которое я могу убрать за целый день. Еще два дня добавилось ко времени до моего высвобождения.

Провизию нужно растянуть на более длительное время. Ежедневная порция уже и так очень мала. Но я продолжу со своим расчетом.

Когда я пришел в сознание, я запустил свои часы, и с тех пор вел счет дней. На второй день я провел инвентаризацию еды, воды, дров, спичек, свечей и прочего и обнаружил достаточный запас, которого хватило бы, по крайней мере, на две недели. В тот момент я не рассчитывал задержаться в своей тюрьме дольше, чем на несколько дней.

Либо враг, либо мы -- кто-то обязательно займет высоты, говорил я себе, поскольку это очень важная позиция. И кто бы ни взял холм, им придется глубоко окопаться, чтобы его удержать.

Так что для меня расчистка любого из проходов была лишь вопросом нескольких дней, и единственные сомнения были по поводу того, найдут меня друзья или враги. Моей руке стало лучше, но использовать ее толком я не мог, поэтому я провел день, читая старые газеты, найденные среди съестных припасов, и ожидая помощи. Каким я был глупцом! Если бы я принялся за работу с самого начала, я был бы на много дней ближе к своему освобождению.

На третий день меня начала раздражать вода, капающая с крыши и просачивающаяся сквозь стены землянки. В тот момент я проклинал эту мутную воду, как часто проклинал подобные неудобства в землянках и раньше, но, похоже, я еще возблагодарю эту воду, и она спасет мне жизнь.

Но она внесла много дискомфорта; я потратил день, чтобы переместить свой матрас, запасы еды и воды, свечи и прочее в боковой проход. Он был расчищен на десять футов и, находясь немного выше землянки, был более сух и удобен. К тому же, в щель между балками проникал воздух, и я надеялся, что крысы не будут слишком беспокоить меня по ночам. Еще один день прошел в бесполезном ожидании помощи.

Только к четвертому дню я почувствовал настоящую тревогу. Внезапно врезался в сознание факт того, что я не слышал звуков оружия и не чувствовал тряски земли от ударов с тех самых пор, как роковой снаряд обрушил вход. Что означала эта тишина? Почему я не слышу звуков сражения? Было тихо, как в могиле.

Какая ужасная смерть! Быть погребенным заживо! Волна страха захлестнула меня. Но воля и разум вернули самообладание. Со временем я смогу раскопать себя собственными усилиями.

И несмотря на недееспособность левой руки, я провел остаток того дня и два последующих, откапывая выход и таская землю в дальний угол землянки.

На седьмой день после прихода в сознание я устал и одеревенел от вынужденного напряжения трех последних дней. Тогда я думал, что потребуется всего несколько недель, -- по крайней мере, две или три, -- чтобы выбраться. Меня могли бы спасти и раньше, но без помощи снаружи мне понадобится приблизительно три недели труда перед тем, как я смогу раскопать себе путь на волю.

Земля уже осыпалась сверху в месте, где треснули балки, и я смог починить крышу лестничного хода одной рукой весьма грубо. Но моей левой руке уже лучше. Еще день отдыха, и я смогу ее использовать. К тому же, я должен беречь свою энергию. Поэтому я провел седьмой день, отдыхая и молясь о скорейшем освобождении из живой могилы.

Также я перераспределил свою еду из расчета на еще три недели. Дневная норма сильно уменьшилась, особенно ввиду напряженных раскопок. У меня был большой запас свечей, поэтому работал я в неплохом освещении. А вот запас воды меня обеспокоил. Почти половина маленького бочонка ушла еще в первую неделю. Я решил пить только раз в день.

Следующие шесть дней были днями лихорадочного труда с редкими перекусами и еще более редким питьем. Но, несмотря на все мои старания, в конце второй недели осталась лишь четверть бочонка. Ужас сложившейся ситуации давил на меня. Мое воображение никак не стихало. Я представлял себе муки, которые наступят, когда останется еще меньше еды и воды, чем сейчас. Воображение рисовало все больше и больше картин: как я умираю от голода; как мое усохшее тело находят те, кто в конечном итоге вскроет землянку; как они пытаются воссоздать историю моей кончины.

Вдобавок к физическим неудобствам, землянку и меня самого наводняют кишащие паразиты. Прошел месяц с тех пор, как я в последний раз мылся, и сейчас я не могу потратить и капли воды, чтобы хоть немного умыться. Крысы настолько обнаглели, что мне приходится оставлять на ночь зажженную свечу, чтобы обезопасить себя во время сна.

Частично для того, чтобы облегчить сознание, я начал вести запись истории о моем испытании. Сперва это было актом самоуспокоения, но теперь, когда я перечитываю эти строки, растущий ужас этого страшного места поглощает меня. Я бы прекратил записи, но какой-то порыв заставляет меня писать каждый день.

***

Три недели прошло с тех пор, как я был похоронен заживо в этой гробнице.

Сегодня я выпил последнюю каплю воды из бочонка. На полу землянки есть лужа застоявшейся воды, -- грязной, склизкой и кишащей паразитами, -- и она постоянно пополняется каплями с крыши. Пока что не могу заставить себя притронуться к ней.

Сегодня я растянул свои запасы провизии еще на одну неделю. Видел Бог, порции уже были меньше некуда! Но в последнее время земля проседала так часто, что в ближайшую неделю закончить расчистку входа я не смогу.

Иногда мне кажется, что мне никогда его не расчистить. Но я должен! Я не вынесу смерти в этом месте. Я заставлю себя освободиться, и освобожусь!

Разве командир не твердил постоянно, что воля в победе -- половина победы? Больше не буду отдыхать. Каждый час бодрствования должен быть потрачен на расчистку коварной земли.

Даже мои записи пора прекратить.

О, Боже! Как же я боюсь!

Я должен записать это, чтобы облегчить рассудок. Прошлой ночью я заснул в девять по моим часам. В двенадцать я проснулся и обнаружил себя в полной темноте, копающего голыми руками твердые стены землянки. Кое-как я нашел свечу и зажег ее.

Вся землянка была разорена. Запасы еды валялись в грязи. Коробка со свечами -- рассыпана. Мои ногти были сломаны и покрыты кровью из-за ковыряния земли.

Ко мне пришло понимание, что я был вне себя. И затем пришел страх -- темный, яростный, страх безумия. Уже несколько дней я пью застойную воду на полу. Даже не знаю, сколько точно.

Осталась одна порция еды, но я должен приберечь ее.

Сегодня я поел. До этого три дня провел без пищи.

Но сегодня я поймал одну из крыс, которыми кишит это место. Крупная попалась. Сильно укусила меня, но я ее убил. Чувствую себя намного лучше. В последнее время снились кошмары, но сейчас они меня не беспокоят.

Крыса была жестковата. Думаю, что закончу раскопки и вернусь в свой полк уже через день-два.

Милостивые небеса! Похоже, я вне себя уже половину времени.

Я совершенно не помню, когда записал предыдущую заметку. Чувствую лихорадку и слабость.

Если найдутся силы, думаю, я смогу закончить расчистку входа через день или два. Но я могу работать только короткими подходами.

Я начал терять надежду.

Безумие приходит все чаще. Я просыпаюсь, уставший от труда, которого даже не помню.

Кости крыс, дочиста обглоданные, разбросаны вокруг, но я не помню, чтобы их ел. В моменты прояснения сознания я не чувствую в себе сил ловить их, ведь они чересчур осторожные, а я чересчур слаб.

Жевание свечей доставляет некоторое облегчение, но есть их все я не смею. Я боюсь темноты, боюсь крыс, но хуже всего отвратительный страх перед самим собой.

Мой разум на исходе. Я должен поскорей освободиться, или стану немногим лучше, чем дикий зверь. О, Господи, пришли мне избавление! Я схожу с ума!

Ужас, отчаяние, безысходность... Это конец?