Читаем Зеленые годы онлайн бесплатно

В 1970 году, когда мне было восемнадцать лет, я жил в штате Минас-Жерайс и считал, что генерал Эмилиу Гаррастазу Медичи [1]— искренний и справедливый человек. Обманутый и одураченный, как и почти вся бразильская молодежь той поры — времен «бразильского чуда», цензуры и пыток — я все же чувствовал, что вокруг творится что-то не то, но не знал, что именно и почему это так. Я был порождением «бразильского чуда». Семидесятые годы создали нас по своему образу и подобию, от которого трудно было избавиться в будущем, когда мы пытались преодолеть свою летаргию и одураченность.

В 1971 году, девятнадцати лет от роду, я был удостоен премии «Литературный дебют» на национальном конкурсе рассказов, проведенном в штате Парана. За премией я отправился в Куритибу, впервые покидая родной городок без сопровождения взрослых — и пробудился к жизни. Стесняясь и робея перед беседовавшими со мной журналистами и интеллектуалами, силившимися представить меня читателям как некоего вундеркинда, я мало-помалу стал догадываться, что жизнь могла бы быть совсем не такой, какой я тогда ее себе представлял.

Год спустя — в 1972-м — я поступил на факультет журналистики в Белу-Оризонти. Наркотики, студенческое движение, новые друзья, любовные и политические страсти, стычки с полицией и цензурой — вот новый мир, представший передо мной.

Героическое было время! Мы с группой студентов издавали два журнала — «Молчание» и «Цирк» — оба закрытые полицией. Но мы не сдавались. Мы учились жить и быть гражданами.

В эти ужасные семидесятые годы я написал — с пылом юноши, только лишь начавшего постигать жизнь (почти все вызывало у меня негодование), — несколько десятков рассказов, в основном автобиографических. Некоторые из них были опубликованы в тогдашних журналах (как правило, подцензурных) или включены в сборники — такие, как «Не перешедши за Иордан», «Влажные губы Мэрилин Монро» и «Восстание мертвых».

Прочитав один из моих рассказов — «Зеленые годы», — Алвару Луис Тейшейра написал сценарий, по которому Жиба Асис Бразил и Карлус Жербаз сняли фильм. Фильм получился веселым, хотя и с грустинкой, и стремился изобразить жизнь подростков из бразильской глубинки в семидесятые годы. Фильм не отражает всего вопиющего трагизма того времени — это веселая, политически наивная картина, слегка тронутая печалью — и все же это была восхитительная работа. Такими мы были в то время. Все трагичное мы умели преобразить в веселое. Хотя что тут было смешного?

Успех фильма, премированного в Грамаду и имевшего головокружительный коммерческий успех на юге страны (чему потом помешали проблемы с прокатом, загубившие на корню наш национальный кинематограф), привел к созданию трогательной театральной постановки в Рио-де-Жанейро, автором которой был Роберту Бонтемпу, и к публикации сценария — вместе с другими сочинениями, написанными в ту пору. Первое издание книги «Зеленые годы», выпущенное ровно десять лет назад (октябрь 1984 г.), имело целью показать горестные истории того времени.

Книгу распродали менее чем за год и больше не переиздавали. Это делается теперь, через пятнадцать лет после ее написания и через двадцать после описываемых событий. Два десятилетия спустя мы оглядываемся на не столь еще отдаленное прошлое со смешанным чувством возмущения и взволнованности.

Возмущения — потому что вопреки демократии, которую мы помогали строить, что стоило нам много сил, пота и крови, политическая жизнь остается порочной в нашей стране. В стране, где, вопреки предостережениям Платона, большинство взрослого населения все еще уклоняется от правительственных дел (иными словами, избегает заниматься политикой), и это отдает нас во власть коррупционерам, которые завладевают (хотя и путем победы на выборах!) государственным аппаратом и полностью подчиняют его себе.

Взволнованности — потому что мы все-таки выжили, вопреки насилию и произволу. Некоторые из нас пали жертвами репрессий. Другие исчезли в пространстве и во времени. Мы выстояли, несмотря ни на что. Мы живем и не потеряли способности к борьбе. Многие изменились — изменили взгляды, изменили жизнь… Жизнь есть жизнь.

Автор этой книги тоже немало изменился, как это свойственно человеческой природе. Но полагаю — я уже об этом говорил — что неизменною осталась моя решимость улучшить окружающую нас противоречивую действительность или восстать против нее. Против той самой действительности, которая описана в этой книге, а книгу эту я вновь отдаю на суд новому поколению молодых читателей, столь непохожих на нас. Многие из них — таково уж наше общество! — даже не подозревают, какие ужасные и трагические события происходили в семидесятые годы.

В начале все было темным, безвидным и пустым. Тьма покрывала лик бездны, а я был слишком мал, чтобы что-то понимать. И все же я не сомневался, что наш отец — человек необыкновенный. Он метался, словно ветер, воды, огонь или сам Бог, в поисках смысла своего существования.

Подрастая, мы начали постигать жизнь. Наш отец искал то, что рано или поздно придется искать каждому из нас — хотя бы для того, чтобы доказать самим себе, что мы живем. А в то время он искал землю Хавила, где золото и все люди безусловно счастливы.

Ночью, когда не спалось, я мечтал об этой удивительной земле. Там все люди добры и счастливы. При разговоре они, наверное, улыбаются, при приветствии целуют друг друга в лоб, и нет у них ни нищих, ни голода, ни темноты. Хавила, говаривал папа — страна обширная и протяженная.

Иногда мне представлялось, что земля эта существует лишь в папином воображении — но все равно мне нравилось, закрыв глаза, воображать всех нас на земле, которую обтекает река Фисон. Это земля моего отца, и я ее любил.

В тот день, когда папа ворвался в дом и крикнул: «Завтра мы едем в город Бразилиа», в доме никому не стало покоя. Мы знали, что для нашего отца Бразилиа стала теперь столицей земли Хавила, где золото, и в этом фантастическом городе нам придется поселиться, может быть, навсегда.

И все же мама, вытирая руки о передник, спросила папу:

— Антониу, ты что, с ума сошел?

И отец — человек плотный, полный и краснолицый — взял на руки своего младшенького, остановил взгляд на его перепуганном личике, закрыл глаза, словно предаваясь мечтам, и взволнованно произнес:

— Тунику! Хавила — не выдумки. Не выдумки, сынок.

И, открыв глаза, рассмеялся. Тунику уставился на отца, а тот продолжал:

— Вот будешь жить в Бразилиа, вырастешь и, даст Бог, станешь президентом республики.

Тунику ничего не понял и захныкал. Мама разнервничалась и взяла его у папы, но в конце концов тоже развеселилась. Папа встал, хлопнул в ладоши, как делал всякий раз, когда собирался поведать что-нибудь новое и увлекательное, и послал меня за журналом «Крузейру».

Я уже знал, что он хочет нам показать.

— Смотри сюда, Мария, — сказал он, раскрывая журнал и протягивая маме. — Вот где мы будем жить.

Тунику перестал хныкать и тоже захотел посмотреть. Мама робко приблизилась, словно чего-то опасаясь. Бразилиа — город чистый, застроенный в основном стеклянными зданиями, отражающими солнце.

Я принялся искать реку Фисон, но ее там не было. Папа сказал, что не в этом дело. Нужно будет — сами проведем туда реку. Для папы ничего невозможного нет.

— Дом наш на Центральном Плоскогорье еще не достроен, — сказал отец густым басом, считая себя полным хозяином положения.

И, выпятив грудь, добавил:

— Будем жить сперва в предместье — пока достроят город. А потом там поселимся.

Мама уселась возле папы и принялась смотреть журнал. Казалось, она чем-то озабочена, однако хранила молчание.

Папа нам рассказывал, что президент живет во дворце Алворада — самом красивом, и что выходит оттуда только в сопровождении телохранителей, потому что он очень важный человек.

— А чтобы стать телохранителем у важной персоны, — продолжал отец, — нужно быть настоящим мужчиной. Из недоноска телохранителя не получится.

— Антониу! — возмутилась мама. — Я же тебя просила не выражаться при детях…

— Мария… — ласково произнес отец, ущипнув маму за попу. — А на улице что они слышат каждый день? Что на улице, то и дома. Да я ничего плохого и не сказал.

Мама не стала препираться с папой. У Туникинью страх прошел, и он, что-то лепеча — говорить как следует еще не научился — подошел к папе, а тот потрогал его за письку:

— Вот это мужчина так мужчина! У кого угодно сможет служить телохранителем.

Немного поразмыслив, он продолжал:

— Эй, Туникинью! А может, ты и не станешь никаким президентом? А вот телохранителем можешь стать за милую душу.

Туникинью удивленно посмотрел на папино красное лицо, потом перевел непонимающий взгляд на журнал и пролепетал что-то бессвязное. Папин комментарий:

— Вот чертенок! Уже по-английски болтает.

Ночью никто глаз не сомкнул. Папа то и дело раскрывал журнал, разглагольствовал о дворце Алворада, о площади Трех Ветвей Власти, о кафедральном соборе, о фешенебельных кварталах, о переселенцах — и тут остановился, чтобы объяснить:

— Переселенец — это человек, который построил город Бразилиа. Он честный и чистый.

И мы верили, потому что папа никогда не обманывал. Переселенец значит честный человек. Это я затвердил навсегда.

Лишь на другой день мама поняла, что папа не шутит и что вечером того же дня мы действительно едем в город Бразилиа. Папа проснулся рано, натянул сапоги, нахлобучил шляпу и велел маме собирать вещи, потому что грузовое такси прибудет еще засветло.

Мама, притерпевшаяся к папиным безумствам, глубоко вздохнула, покорно поглядела на нас и начала в первую очередь собирать постельные принадлежности.

— На все Божья воля, — сказала она, а Туникинью разревелся. Вбежала Силвинья, взяла его на руки и пошла во двор проститься с цветами, которые посадила возле ограды. Нам предстояло отъехать в тот же день.

Я вышел из дома, совершенно ошарашенный, с журналом «Крузейру» под мышкой, спрашивая себя, у всех ли детей такие взбалмошные отцы, как у меня. Так было с тех пор, как мы появились на свет: беготня, переезды, и никто из нас не знал, долго ли мы останемся на одном месте.

Алиса, по обыкновению, торговала на площади леденцами. Я удрученно подошел к ней, раскрыв журнал в том месте, где был панорамный снимок города Бразилиа.

— Леденец хочешь? — спросила Алиса, завидев меня.

Я замотал головой. Она изумилась:

— Что, не хочешь? Даром отдаю. — И, устремив на меня взгляд ласкового, но уже слегка испорченного ребенка, добавила: — Только тебе…

Мне нравилась Алиса. Это была тощая, нескладная девчонка с незаживающей язвой на коленке — наверное, ободрала об асфальт или о каменный пол в церкви. И все же она мне нравилась. Я даже дрался с мальчишками, когда они дразнили Алису дылдой.

— Я уезжаю, — сказал я, потупясь.

— Вот как, уезжаешь? — безучастно спросила Алиса. — А когда приедешь? Завтра?

Я принялся расхаживать из стороны в сторону, как старый таракан, не зная, как ей признаться. Алиса поняла, что я что-то скрываю.

Мы сели на скамеечку, она отложила корзинку с леденцами и сказала:

— Ладно, рассказывай.

Вспотевшими руками я сжимал журнал. Алиса попросила посмотреть картинки. Читать она не умела.

Когда она раскрыла журнал в том месте, где шла речь о городе Бразилиа, я выпалил:

— Мы переезжаем в Бразилиа. Там — земля Хавила.

— Вон оно что! — сказала Алиса, не отрываясь от журнала. — А это где?

— Да вот, в журнале написано, — ответил я, тыча пальцем в страницу.

Алиса взглянула на меня и рассмеялась:

— Я что, дура, по-твоему? В журнале… А школу бросишь, что ли?

Алиса вернула мне журнал и взяла корзинку с леденцами. Встала и пошла.

— Потом поговорим, ладно? Я подойду к школе, как раз урок кончается.

Алиса торговала леденцами у дверей школы, хотя большие мальчики над ней смеялись и дразнили дылдой. Она не верила, что мы переезжаем в Бразилиа.

— Алиса, — произнес я упавшим голосом. — Это правда, мы переезжаем в Бразилиа. Прямо сегодня…

Алиса снова засмеялась, пнула ногой камень и повернулась спиной.

— Да правда же, черт возьми! — вскричал я и помчался за ней. — Вчера отец нам сказал, а сегодня вызвал грузовое такси.

Алиса снова уселась, поставила корзинку с леденцами на колени и с любопытством посмотрела на меня. Я рассказал ей обо всем, об отцовых безумствах и замолчал, не зная, о чем еще говорить.

— Ты-то хочешь ехать? — вдруг спросила она. — Голос у нее стал печальным и тревожным, упавшим и похожим на стон.

— Я-то, может, и хочу, — ответил я. — Но так, сразу — нет. Вот бы ты смогла поехать со мной…

Алиса принялась болтать ногами, а я уставился на язву у нее на коленке. Она заметила и прикрыла язву рукой.

— Я же говорила: не смотри.

Я поглядел на Алису — и мне так захотелось ее поцеловать! Честное слово, буду скучать по ней.

— Верно мой отец говорил, когда был жив…

— А? — спросил я.

— Мой отец все говорил, что у твоего отца с головой не в порядке. Верно говорил, а?

Отца у Алисы не было в живых. Его убили, когда он вместе с папой искал золото в Вал-ду-Риу-Досе. С тех пор Алисина мать делала леденцы, карамельки и печенье на продажу в магазины и вразнос. Наши отцы дружили. Когда-то они вместе искали землю, где золото.

— Да, твой отец… — начал я и осекся.

Наши отцы все время оживленно беседовали за кружкой пива до глубокой ночи. Говорили про скот, про засуху, про загубленную пашню, про городскую жизнь, про алмазы, про золотые прииски. И ничего не добились в жизни, потому что всегда жили как во сне.

И вот однажды Алисиного отца привезли на лошади убитым. Мой отец плакал, как будто лишился брата или сына. В груди у Алисиного отца зияла дырка. Я впервые видел мертвеца.

Тут я посмотрел на Алису и понял, как много времени минуло с тех пор. Судьба Алисиного отца неотделима от нашей судьбы, и мы всегда его будем помнить — иначе нельзя.

Алиса взглянула на леденцы и взяла один. Содрала с него целлофановую обертку, посмотрела, потом положила на место. Что-то умирало в ее душе. Что-то разрывалось и в моей.

— Уезжаешь, значит… — прошептала она, глядя на меня.

— Да. Уезжаю, — отозвался я.

И ком подступил мне к горлу. Я посмотрел на Алису, на ее худое грязное личико, на ранку на колене.

— Я буду страшно скучать по твоей ранке, — признался я.

Алиса все не сводила с меня глаз и не обиделась, что я заговорил про ранку. По щеке у нее скатилась слеза. Я тоже чуть не плакал.