Читаем Ледяное озеро онлайн бесплатно

Лондон, Челси

«Почему бы тебе на Рождество не поехать на север?»

Аликс Ричардсон разбила в миску два яйца и начала взбивать их вилкой. Слова Сеси Гриндли не несли в себе оттенка критики или осуждения и не казались вмешательством в чужие дела — она всего лишь задала простой и естественный вопрос. Подруга детских лет знала об отношении Аликс к бабушке, но не видела в этом веской причины держаться вдали от «Уинкрэга» [2].

Наверное, Сеси права. Аликс без энтузиазма взирала на желтую смесь в миске. Она не слишком-то любила омлеты, но ела их часто.

Пища одинокого человека.

Люди встречали Рождество со своими семьями. Это было обычным и привычным делом, пускай даже всякий раз кто-нибудь сожалел об этом и зарекался: больше никогда. Те, у кого отсутствовала настоящая семейная жизнь, воображали встречи кульминацией счастья и человеческого тепла, хотя правда состояла в том, что подобные сборища могли обернуться полным провалом. Семейные дрязги, застарелые обиды, зависть и вражда, распаленное негодование выплескивались на поверхность. И все это — на фоне блюд с праздничным жарким и наполненных бренди бокалов.

Аликс зажгла газ и следила, как кусок масла, шипя, распускается на сковородке. Нет, Рождество в «Уинкрэге» было иным. Строго и удивленно взлетали брови бабушки, но никогда не повышались голоса. Неуравновешенность, гнев и споры не находили места в этом доме. То, что было предназначено для детской, всегда оставалось в стенах детской, а за пределами хранительных стен привитые хорошие манеры и страх перед бабушкой обеспечивали в доме неизменное спокойствие и порядок. На поверхности, во всяком случае.

Она вылила взбитые яйца в горячее масло и затем несколько раз поворачивала сковородку. Да, бывали времена, когда в «Уинкрэге» слышались беззаботный смех и счастливые голоса. Это когда они жили все вместе, одной семьей: родители, Аликс с Эдвином, их старшая сестра Изабел.

Мысленным взором Аликс увидела сестру в тот памятный год: как она, приехав на рождественские каникулы, возвращается домой после целого дня охоты — это было еще до холодов. В четырнадцать лет Изабел являлась первоклассным стрелком в отличие от остальных членов семьи, которые иногда доставали ружья, но ничуть не разделяли страсти соседей к этому виду спорта.

Потом ударил мороз, с гор понесло снегом, и Аликс хорошо помнила, как они с братом-близнецом Эдвином резвились на озере, катались на коньках и санках.

Праздники в тот год начались звоном восторженных детских голосов и веселым топотом ног, а закончились холодными и черствыми, случайно подслушанными словами… Их последнее совместное Рождество…

Аликс плавно скинула омлет в вынутую из сушки над плитой тарелку и отнесла в комнату на стол. Налив бокал вина, подцепила кусок яичницы на вилку и отправила в рот, совершенно не чувствуя вкуса.

Тогда происходили какие-то таинственные разговоры. Они резко обрывались, когда в комнату входили она или Эдвин. С внезапной и пугающей ясностью она вспомнила, как мать повышает голос на бабушку и бабушкино злое, приглушенное шипение в ответ.

Аликс отпила вина — вместо него вполне мог быть уксус или лимонад, она не ощущала вкуса.

…Изабел была больна, так сказали близнецам. Им не объяснили, что с ней — что-то инфекционное, и что приходилось держать ее взаперти в дальнем крыле дома. Глядя глазами забытого детства, Аликс абсолютно отчетливо представила, как однажды, войдя в холл, застала там дворецкого Роукби, растерянно снимающего рождественские гирлянды. Там же была тетя Труди, сдиравшая с елки свечи и украшения и распихивающая их как попало, вместо того чтобы, бережно завернув каждый предмет в бумажную салфетку, аккуратно уложить в деревянный ларь до следующего раза.

Аликс сдвинула остаток омлета к краю тарелки. Тушеное мясо… как давно она не ела настоящего тушеного мяса с овощами. В Лондоне люди понятия не имеют о таких кушаньях. Или об овсянке к завтраку — с желтым сахаром и густыми сливками, прямо с фермы. Дедушка любил овсянку на шотландский манер, с солью, но Аликс — только со сливками и сахаром. А шоколадный пудинг… Если она поедет домой, кухарка непременно приготовит ей свой фирменный, неземного вкуса пудинг с горячим шоколадным соусом — десерт, который славится на все озера и рецепт его тщательно хранится под замком.

Аликс встала, отнесла тарелку и бокал в кухню. Поставила их возле раковины — приходящая уборщица утром вымоет. Потом стала готовить кофе, невидящим взглядом уставившись на пузырящуюся в кофейнике горячую жидкость.

Она оборвала связи с «Уинкрэгом», уехала, чтобы начать собственную жизнь. Значили ли для нее что-нибудь традиции? Тосковала ли она по рождественским гимнам, праздничному пудингу с изюмом и черносливом, подаркам под елкой?

Нет.

Но вот по чему она тосковала — так это по озеру и холмам. И по ощущению морозного воздуха на горящих щеках. И порой до боли хотелось опять мчаться по льду под холодным и чистым голубым небом. Поесть тушеного мяса с овощами и шоколадного пудинга. Не говоря уже о восхитительных состязаниях, которые устраивались в это время года. Сейчас невозможно купить настоящего хлеба в Лондоне. А в «Уинкрэге» мальчик от булочника, как встарь, каждое утро доставлял корзинку с буханками, завернутыми в ткань, чудесно теплыми.

Есть ли риск, что, если она вернется, бабушка опять зажмет ее в кулак? Конечно, нет, теперь уже нет.

Если Аликс отправится в «Уинкрэг» на Рождество — а это всего лишь несколько дней, — то сможет проводить долгие часы с Эдвином. Болтать, смеяться, бродить пешком, кататься на коньках, как раньше. Аликс избегала брата с тех пор, как уехала на юг, хотя знала, что несколько раз в году он бывает в Лондоне. Она скучала по нему, но их прежняя тесная дружба заставляла ее опасаться встреч. Эдвин слишком хорошо знал ее и понимал, и Аликс чувствовала, что это будет больно задевать ее обнаженные нервы. Она сделала свой выбор, решив покинуть север и семью, а брат предпочел остаться. Ему было проще. Бабушка не властвовала над ним с той суровостью, какую проявляла к своим потомкам женского пола; так что он мог иметь свое отдельное жилье в близлежащем городишке Лоуфелле да еще держать маленькую квартирку в Лондоне — привилегии, которые бабушка никогда не даровала бы внучке.

Аликс вдруг испытала страстное желание увидеться с братом. Еще есть их младшая сестра Утрата [3]— ее она тоже три года не видела. А ведь это целая дистанция — между возрастом в двенадцать лет и в пятнадцать; разве она хочет, чтобы сестра выросла ей чужой?

С дедушкой Аликс виделась два-три раза в год, когда он приезжал в Лондон. Какой бы ни стала она умной, энергичной, самостоятельной — это не сделало ее бессердечной. Он ей писал, подробно рассказывая обо всем, уведомляя о прибытии, а затем вел обедать в один из своих излюбленных ресторанов — тихое старомодное респектабельное место, где официанты двигались бесшумно и благопристойно, а еда была основательной, красиво сервированной, дающей ощущение надежности и комфорта.

Весной они вместе отправлялись на неделю в Германию. В молодости он много времени провел в этой стране и там же учился. Дедушка хотел, чтобы его дети и внуки говорили на этом языке, и нанимал им немецких гувернанток и учителей. Он неодобрительно качал головой по поводу нынешней ситуации в Германии — кислом плоде Версаля [4], как он ее называл. Аликс с удовольствием вкушала эксцентричное обаяние Берлина в компании молодых родственников друзей дедушкиной молодости. Она надеялась, что ему невдомек, насколько отличаются ее ровесники от тех серьезных, дисциплинированных граждан, которых некогда так хорошо знал он, — впрочем, дедушка всегда имел свойство не замечать того, чего не мог изменить. Аликс любила его, но сознавала, что ее мир, пути и представления этого мира были для него закрытой книгой — да и слава Богу! Как дедушка обрадуется, если она в этом году появится в «Уинкрэге»! На днях она разорвала, прочтя наспех, пришедшее, как обычно, в конце года мечтательное, ностальгическое письмо от него. В письме был чек на щедрую сумму и говорилось, как сильно дедушке будет не хватать Аликс на Рождество.

Это было глупо. Просто такой период года, с его навязчивостью, нарочитой сердечностью, — бестолковая сентиментальность рождественской поры.

Конечно, она не поедет на север. Дурацкая мысль.

Мысль, которая вообще не пришла бы Аликс в голову, не столкнись она с Сеси во время предпраздничных покупок в универмаге «Хэрродз». С Сеси Гриндли из «Гриндли-Холла», поместья их ближайших соседей по Уэстморленду, одной из своих старых подруг.

Аликс обрадовалась ей больше, чем ожидала, — ее такой знакомой улыбке, глазам, весело поблескивающим из-под круглых очков, копне светлых волос, стремящихся выбиться из узла. Сеси была из прежней жизни, когда Аликс, безрассудно оборвав старые связи, ринулась очертя голову в сумасшедший, беспорядочный круговорот. А вот теперь была благодарна, что осталась какая-то частица человеческих отношений, которую она не отвергла и не растоптала.

Последние несколько недель, думала Аликс, оглядываясь на те утомительные, бессмысленные дни, побудили ее страстно пожелать тепла простой, искренней дружбы. Дружбы, а не бездумного стремления скоротать одиночество — днем или ночью. Телефонная книжка, в какой-то момент ставшая ее библией, до отказа набитая фамилиями и телефонами людей, которых она теперь больше не желала ни видеть, ни слышать, лежала на письменном столе.