Читаем Комедия в черно-белых тонах онлайн бесплатно

Часть первая.

Миша, Миша, где твоя улыбка полная задора и огня? (с)

Автор песни «Мишка, Мишка, где твоя улыбка» Георгий Титов.

Последние пятничные рабочие часы финансового контролера Михаила Акельферда тянулись противной, изжёванной до безвкусия жвачкой. Какой-то закон подлости – первая их часть пробегает в ускоренном темпе, а вот когда дело идет к концу, последний окаянный отрезок времени растягивается, как весь рабочий день. Народ на отсиженных жопой рабочих местах измаялся, украдкой поглядывая на часы компьютеров, телефонов и на просто старые механические, времен Деда Мазая (ну, жмот шеф, жмот… видимо, и эти припер из дома или откопал у своей бабки на чердаке), висящие на стене общего кабинета. Мишаня тупо смотрел на монитор, залипая на цифрах, и даже не пытался врубиться в поганые столбцы. Анализ он сегодня точно не доделает – пусть его Давид Натаныч хоть на куски режет. И не потому что ему в лом, а потому, что Михась банально устал и не воспринимает адекватно не только рабочий материал, но и вообще… Вообще все! А эта сволочь, хоть бы раз на полчаса раньше с работы ушла. Нихрена. Биг Босс отсиживал свой широкоформатный сральник от звонка до звонка, карауля своих подчиненных, как котяра мышей. Мыши активно шуршали, стаскивая усатому и широкомордому (только что не шерстяному) тирану сыр из указанных мышеловок. Мышеловки исправно защелкивались, привлекая клиентов на «бесплатный» сыр. А как они хотели? Главное, пообещать призрачное счастье, а народ уж сам косяком попрет. Надежда на халявные денежки умирает последней. Главное, чтоб клиент не вникал в содержимое договора, написанного самым мелким шрифтом. Ну, вот какой дурак будет читать распечатанные на десятках страниц условия кредита, предоставляемого банком? Мало камикадзе находится, чем надо оперативно пользоваться. А если успеешь клиенту защелкнуть мышеловкой хвост, то, естественно, ему уже не вырваться, и будет он сожран до самых усов. А не-фиг облизываться на «бесплатный» сыр, дураков нет. За все надо платить…

Мышиный клубок исправно шевелился, принося банку в зубах человеков, а те, в свою очередь, стабильный и хороший доход. Мишаня же с комфортом маялся на периферии – отрезанный от люда, продуктивно страдал в своем кабинете. Приличная, неплохо оплачиваемая, но совсем не интересная должность, отвечающая за управление бюджетирования, давала возможность меньше тереться с другими работниками. На нем висели финанализ и контроль. Бумажки, бумажки, цифры, цифры… Вот какая ему, нафиг, разница, много или мало денежных средств потеряет компания от неэффективного и нецелевого использования? Да русский, если захочет, сто раз перепродаст, переложит и перезаймет, но хоть малый клок шерсти, из шкуры вырвет. А уж Давид Натаныч – тем более.

Формальность – она и в Африке формальность. Можно одно и то же заключение раз сорок сдать – главное, содержимое слегка перетасовать и местами дополнить. Однообразие… рутина… Михась был добропорядочным и исполнительным, поэтому весь анализ затрат, фактическую управленческую и финансовую отчетность сдавал вовремя, без пинков и напоминаний. И придраться было не к чему – все цифры и текст по сорок раз переставлены так, что никакой хрен не подкопается. Тем более Натаныч, для которого бумажка – самое святое на свете.

Михась конфликтным и строптивым работником не был. Его вообще все любили: родственники, сотрудники на работе, соседи по площадке, немногочисленные друзья, идущие с ним с детского сада рука об руку, продавщицы в магазинах, операторы на заправке, к которой он преданно, несколько лет подряд, подгонял свою расторопную машинку заправляться. Спокойный и размеренный, в «народе» он так и был Мишуткой, Мишенькой, Михасей, Мишаней – любым производным своего настоящего имени, данного ему при рождении. И только родные и близкие, то есть ближайшие родственники, называли его Мойшей. Мойша не сопротивлялся, ибо был примерным еврейским сыном, остающимся даже в свои двадцать пять «дитем неразумным», не выполняющий утреннюю норму по поеданию положенной каши.

Маму он любил безмерно. А для Ширы Самуиловны Мойша был светом в окне. Ей он не мог ни в чем отказать. Прилежно и кропотливо учился, окончил с отличием ВУЗ, по специальности Международное банковское дело, принеся маме красный диплом, перевязанный красной ленточкой. Шира Самуиловна была на седьмом небе от счастья. Теперь вот, ей в радость, так же примерно работал на должности, которую она ему организовала у своего знакомого, старого хрена и дружбана детства Давида Натаныча. Должность скучная, но маму надо уважать, а с него не убудет. Натаныч, если спит зубами к стенке, вполне так ничего мужик. Жаль, что на работе не спит.

Жизнь его журчала тихим ручейком, без особых эксцессов. На работе, в силу трудолюбия и аккуратности претензий ему, конечно, перепадало (шеф не был бы самим собой, если б не раздал люлей даже самому усидчивому работнику), но перепадало меньше, чем остальным. Вечно взъерошенная голова Шириного отпрыска была не пуста и приносила Натанычу радость – Мишаня плодотворно и, главное, честно отрабатывал на его благо. Иногда босс баловал его редкими, но вполне заслуженными отгулами и премиями.

Мойша редко когда отлынивал от работы, но сегодня у него явно на нее не стояло. Мечтая о том, как быстро доберется до дома и прыгнет на свой любимый мягкий диван с чашечкой какао, он, взглянув на всякий случай на время, стал сворачиваться. Затем подумал и решил взять работу на дом – впереди было два выходных. Шеф его не убьет, а за эти дни он все добьет в уютной и спокойной обстановке и втихую принесет на сдачу прямо в понедельник с утречка. Подумано – сделано. Циферки перекочевали на флешку, часовая стрелка наконец доползла до вожделенной римской палочки. Мишаня потянулся, захрустев косточками, и встал, наконец, из-за рабочего стола. Тут завибрировал телефон – на дисплее высветилось «Жека» и Мишаня ответил.

Любимый диван и какао отменялось, потому что Лаваныч вопил в трубку минут десять, взывая к совести, грозя всеми карами и несчастьями, если тот посмеет не пойти с ним в «БарДак». Мишаня уговаривался долго, отбивался руками и ногами от похода в клуб, но Жека пообещал сделать ему повторное обрезание, закопать в курган и расстаться навеки, несмотря на дружбу с детсадовского горшка. Михась очень хотел, но просто не мог отказать наглому и вечно вносящему хаос в его размеренную жизнь другу, отмечавшему покупку очередной машины. Он попытался образумить Лаванова:

– Жень, ну ты же знаешь, что у тебя со мной будут проблемы. Опять, как в прошлом году, будешь меня таскать на закорках?

– Хрен тебе. Пить будешь под моим чутким руководством.

– Да я и тогда пил под ним, только не помогло. Да и мама опять расстроится.

– Я позвоню твоей маме и пообещаю, что все будет под контролем. Буду за тобой следить как за «Шахом» [1]. Ты не можешь мне отказать!

Жека неожиданно отключился. Мишаня поАЛЛОкал пару раз, дунул в трубку, пожал плечами и решил пока не перезванивать – авось прокатит. Заднее место чуяло, что друг так просто не отстанет, придется идти. Ну и фиг с ним. Хочет таскать его отключившееся тело – пусть таскает. Ну не приспособлен Мишин организм для употребления алкоголя. Ладно б, как всех нормальных людей, срубало после литра, так нет…

Не успев закончить разговор и сложить свои вещи, он ощутил, как в кармане опять завибрировало – звук у телефона он отключил, ибо Натаныч за это их драл, как дед Михей своих сидоровых коз. Звонила мама. «Вот сволочь, все-таки позвонил. Убью, наглую рожу», – подумал Мишаня.

– Алло, мамуль.

– Мойша, дорогой, ты сегодня будешь у нас?

– Нет, я домой. Взял немного работы, сегодня чуток расслаблюсь, а завтра спокойно посижу, и добью этот дурацкий финанализ.

– Не ругайся!

– Мамуль, да что я такого сказал? Дурацкий – это разве ругательное?

– Все равно не ругайся. А «расслаблюсь» – это где? Опять собираешься в свой дурацкий «Бардак»?

– Мама, не ругайся! – не упустил отправить шпильку обратно по адресу сынок. – И почему сразу «Бардак»? Я что, дома расслабиться не могу? Хотел просто полежать на диване.

– Да как там можно спокойно лежать? От одного звука твоего капающего крана с ума сойти можно.

– Да пусть капает, он мне не мешает.

– Мне мешает. Я таки на расстоянии слышу этот мерзкий звук. Вот прям через все четыре квартала…

– Честное слово, сделаю. Я же тебе обещал!

– Месяц назад, если не больше…

– Вот доделаю бумажки завтра и починю. Слово даю!

– Хорошо. Только ты особо не надейся на «расслабиться». Я Елене-то позвоню, чтоб присмотрела за тобой. На всякий случай.

– Мама! Мне уже двадцать пять!

– Правда? Это у меня, наверное, склероз старческий, так как мне все время кажется, что тебе еще нет и пятнадцати… а Елене я все-таки позвоню.

– Мам, да Елена Александровна там в кабинете сидит, как белый человек с нормальным режимом – до пяти. Так что ее уже нет на рабочем месте.

– Хм-м-м… ну ладно. В двенадцать чтоб дома был!

– Мама! – застонал в трубку Мойша. – Это просто нереально. Или ты имеешь в виду двенадцать утра?

– Двенадцать! – отрезала Шира Самуиловна. – Или я приеду в клуб и надеру тебе уши.

– Хорошо. Два коктейля меня не убьют? Вернее ты меня не убьешь? – решил сразу уточнить сынуля.

Шира Самуиловна помолчала несколько секунд в трубку, затем вздохнув, дала добро:

– Два и ни каплей больше. И время… Время контролируй, раз работу на дом взял. Не вздумай меня подвести перед Давидом. Ты же знаешь…

– Мама, знаю! Все будет нормально. Два коктейля по-быстрому, и в двенадцать я уже дома. Полпервого можешь позвонить и проверить, в кроватке или еще нет.

– И никаких «грелок»![2]

– Мама, ну что ты! Какие «грелки» в клубе? Только институтки в библиотеке!

Мишаня, отключив телефон, протяжно и глубоко вздохнул. Иногда мама бывала очень… строгой. Но спорить и тем более ругаться с ней никогда не хотелось. Плюс ко всему, одомашненный мамой Михась не особо любил шумные заведения, выползая в них раз в пятилетку. По большей части его туда таскал друг, Женька Лаванов. Удавалось ему это не часто, но было целым событием, потому что Михасю было достаточно понюхать пробку от вина, и его можно было не только выносить, но и делать с ним все, что захочешь – на утро ничего не вспомнит.

Маман естественно Женьку не сдала, сделала вид, что ничего не знает, но Мойшу сразу ограничила рамками. Два коктейля и в кроватку по расписанию. Не густо Лаваныч выбил, но если тетя Шира упрется – фиг сдвинешь, так что слава яйцам, что хоть на это индульгенцию выписала. С нее станется заявиться в клубешник и навалять двадцатипятилетним оболтусам по макушке. После пары случаев с разгневанной мамочкой парни лишний раз не рисковали, прочувствовав на своей шкуре железную длань Ширы Самуиловны.

[1] «Шах» – имеется в виду один из самых знаменитых алмазов

[2] «Грелка» – девушка

Часть вторая.

Иван Васильевич не меняет профессию. (с)

– Ван Васыч! Ван Васыч! – завопил с противоположного конца коридора, а затем стартанул на космической скорости к начальнику бармен.

– Черт, не бармен, а истеричка, – пробормотал начальник, вздрагивая от вопля и останавливаясь.

Естественно, взяв разгон, бармен Леха остановиться вовремя не смог, ибо тормоза придумали трусы, и влепился точнехонько в бампер разворачивающегося к нему шефа.

–Ой-я-не-хотел-извините-пожалуйста-но-там-Меркурий-просит-денег-и-Пепси-Колисты-тоже-за-компанию-подвалили-а-еще-Мартиросян-сказал-что-хрен-нам-а-не-Чивас-пока-не-закроем-долг-с-прошлой-недели [1],[2], – на одном дыхании выпалил Леха, преданно заглядывая в карие боссовы очи.

– Сляднев, ты охренел? А ну дыхни, зараза! – почуяв неладное, нахмурился Ван Васыч. – Пил сегодня ночью на смене?

– Нет! – не на шутку струхнув, вытянулся Леха. – Ни-ни… грамма в рот, ни сантиметра…

– Дальше не надо, я понял. Какой долг? У нас никогда ничего не висит.

– Иван Василич, я знаю, что у вас никогда не висит. Ой! – Леха понял, что сказанул хрень. – Ван Васыч, я не то хотел сказать. Но он говорит…

– Слушай, Сляднев… – ласково проворковал шеф, – шел бы ты… натирать… стекло [3]. А то я все-таки возьму тестер и проверю. И если хоть полградуса обнаружу, сам знаешь, что будет. И куда. И не сантиметр!

Леху сдуло, как пылинку шлангом пылесоса, шеф хмыкнул и потащился разбираться к бухгалтеру. Тут Сляднев прав – не возразить. У него никогда и ничего не висело. В смысле работы… Работы, в смысле!

– Елена Александровна! – распахивая тяжелую дверь бухгалтерии, позвал Василич.

Пред шефом нарисовалась нехилая, обтянутая юбкой почти шестидесятого размера задница главного бухгалтера ночного клуба «BARДак» [4], торчащая из-за отодвинутого кресла. Ржать над почтенной бухгалтершей Ивану не позволила совесть, да и шеф он, в конце концов. Поэтому он деликатно поинтересовался:

– Вы молитесь, Елена Санна? Мне попозже зайти? А то тут непонятки с Мартиросяном возникли.

– В жопу! – рявкнула Санна.

– Меня? – обалдел Иван.

– И тебя тоже. Если не свалишь в закат! И Мартиросяна, старого козла!

Василич явно не ожидал со стороны всегда благовоспитанной, порядочной и никогда не позволяющей себе повысить голоса женщины подобной экспрессии.

– Или помоги, или проваливай, – глухо рычала бухгалтерша.

– Да что случилось-то? – уже не на шутку перепугался шеф, подскакивая к Санне.

– Шуруп случился! И травма моей любимой части тела!

– А? – не втягивался никак в тему шеф

– Вань, у тебя не только на голове гнездо, но и уши мхом заросли? – по-простецки, ибо ей позволял возраст и длительное знакомство с подопечным, поинтересовалась Санна. – Шуруп, говорю, случился. А моя задница случилась на полу в виду неустойчивости любимого предмета мебели в этом гнезде разврата и заядлых алконавтов.

– Почему алконавтов? – обиделся он. – У нас вполне приличное ночное заведение.

– Ага. Я и не спорю. Приличное ночное заведение для приличных и платежеспособных алконавтов, – пыхтела Санна. – А на счет разврата, смотрю, ты не оскорбился?

Ванька фыркнул, принял ту же позу и на коленках подполз к Елене Санне. Та, кряхтя, пыталась вкрутить на одном из «отростков» ножки офисного кресла (купленного, кстати, по ее размерам) махонький шуруп.

– А может, Михалычу доверить эту деликатную миссию? – поинтересовался Иван.

– Что-о? Да этот хрен лампочку вкрутить в служебном сортире не может под плафон, не то что шуруп. И за что ты ему деньги только платишь и для чего вообще держишь? И уж тем более я не позволю ему трогать мое кресло! Оно во всем клубе в единственном экземпляре и принадлежит тоже лично мне!

– Да я не спорю, для вас же и брал. Дайте я, – протянул руки Василич.