Читаем О Господи, о Боже мой! онлайн бесплатно

Лазурная стезя шла через гиблый лес. Деревья стояли в черной воде, зависали наклонно, лежали поперек. Неторная дорога над болотом пролегала по насыпи, украшенной в честь месяца мая голубыми и белыми цветами. Куда она приведет?

Было ли мне указание или видение? Было настойчивое, хоть и необъяснимое как сон…

В месяце мае ходи да ходи. Я много ходила. Дороги не спрашивала — у кого спросить? Пустынно в этих местах. Но однажды пришла, увидала с другого берега широкой долины несколько черных изб на высоком холме, озеро внизу. А вокруг — «все знатко». Эти слова я вспомнила, говорил мой отец, рассказывая о временах, когда меня еще не было. Он путешествовал по Валдаю с моим будущим старшим братом. На берегу озера Волго говорил с местным стариком, и тот сказал, обведя широкий окоем: «От нас все знатко…». А мой четырехлетний брат, купаясь, прыгнул с крутого бережка и — то ли хлебнул воды, то ли ушибся о дно. Бросив беседу, отец кинулся и вытащил его, но будущий брат был в обмороке. Отец ужаснулся, что это конец, и в замешательстве сунул ребенку в рот кусок сахара. Через некоторое время старший брат показал, что он прососал дырочку в сахаре. Тогда краска вернулась в лицо отца…

Лет пятьдесят прошло с тех пор. Наверно, по той же одноколейке ехали они в эти края. Из тех времен вилась дорожка? И привела…

Поднялась от реки — вот оно, место мое!

Было пусто, на улице никого, кроме одной бабы посреди бурьяна. Она стояла не двигалась, как приросла. Я спросила, не продается ли в деревне дом. «Не, девка, домов тута нет». Я не хотела уходить, стала показывать пальцем — а этот дом, а этот? — «Эт рази дом? Уже и крыша проваливши. Нюрка Слёзка жила, умёрши таперь. Печка еще при ней вся опала. Тута Капустник был, приезжал из Лук. Пять годов уж не приезжат. Жив ай нет? Да что эт за така невзабольшна изба! А где я стою, сгоревши дом с мужиком зараз». Рассказывая унылые истории про избушки, стоящие хороводом, поворотилась она — как вдруг из-под большой юбки выскочили трое козлят. «Тама тёпло им». Я прицепилась к словам про Капустника, она ответила, что «Капустник взял дом после Филихи у Преда за бутылку. Пред всё сам знат».

Я сходила еще за пять километров к Преду, он поглядел на меня рыбьими глазами и сказал: «Живите». Стала жить.

Из прежней жизни приходили письма — на центральной усадьбе колхоза была почта (пока не сгорела).

Меня звала моя другая жизнь, и голос ее звучал так:

«Любезная сердцу моему, желаю радоваться! <…>

Очень много всего. Одно выберу. На одном этом покажу, что нынешний разрыв меж нами пространственный нисколько не означает невнимания памяти или чувства, но мысли и дело о тебе…

…С С. М. мы задумываем осеннюю программу, и я высказал, а он согласен, что главная там партия никем кроме тебя исполнена быть не может. Готовь себя (ведь он предвидит, что от главного ты склонна будешь отказываться, а я того же боюсь, но хотел бы, чтобы, напротив, почувствовала ты ее как некий дар судьбы и нас). Это твой знак — Весы — . Итак: лирический герой — это ты. После того, как музыкальный пролог расставил всех участников, звучит Бас, возвещающий первую строку изреченья Весов: «Миры утверждают миры!», и как эхо отвечает ему зодиакальный хор… <…>

И тут в симфонии выступаешь ты, уже слышимо глаголющая душа, лирический герой…

(Перевод выполнен только что в специальном расчете на тебя, но это ужасно непросто — перевести Р. Ш. для твоей эстетики…) <…>

После этого — диалог на Земле. Но ты не выключаешься из действия. Высказанное только что в слове и жесте ты продолжаешь повторять одними лишь жестами… И вот, в симфонии с тобой, беседует Человек и Бог переулков: <…>

Человек:

Бог переулков:

Человек:

Бог переулков:

Следующая часть композиционно является репризой первой.

Хор:

Твои слова (если не захочешь поправить):

Та, городская жизнь не шла, а катилась. Было много людей. За мной заходили, несли папки с нотами и провожали. После занятий несли ноты и цветы. Улыбки, подарки, взгляды со значением, праздники. Цветы не умещались в руках. Слезы юных, кто прощался у подъезда, торжество тех, кто приглашался (приглашал себя) в дом. Поднимаюсь к себе наверх — там народ. И каждый раз такая страшная блаженная усталость — нет сил чай пить! А от меня еще чего-то ждут…

Я преподавала музыкальное движение взрослым и детям. Что это было? Гармонический танец, музыкальная пластика — не мое изобретенье — Мастера. Мне с детства преподанное, размягчившее меня как глину в пальцах, но и закалившее в четкой форме, как античный сосуд. Многие сотни или даже тысячи людей, как и я, благодарили и благословляли судьбу за встречу с Явлением и не хотели с ним расставаться с детства и до старости. После смерти Мастера моим собственным продолжением дела был музыкальный театр. Он расцвел на той же почве, как цветок на высоком стебле.

Это длилось уже довольно долго, и все было прекрасно, но что-то не так уж прекрасно.

От меня хотели того, чего я не знала. Стало понятно, что я никуда не двигаюсь, а со мной стоит и томится вся эта прекрасная жизнь.

Вот письмо, без подписи. Судя по первой строчке, пишет молодая девушка.

(Или юноша?)

И все-таки девушка…

Подписи нет, но я, немного подумав, понимаю кто: сама искренность и непосредственность.

Не улыбайся, читатель. Сказано, что писала ночью. Ночь — не день. И все это не облегчает бремени любви. Юношеские крайности. Не думай, что это забавно. Это серьезно.

Вот и еще одна, школьница, провожает меня. Едем в метро, она не спускает с меня глаз, ждет момента заплакать, дойдя до подъезда.

Я сказала ей в ухо (было шумно): «Мы с тобой уедем далеко». Она поглядела, и было видно, что хоть и обожает, но не верит. Взрослые легко обманывают детей. Пришлось сказать еще: «Я всегда делаю то, что обещаю». Это был экспромт. Кто говорил за меня? Она опять не поверила, а я попала в ужасную зависимость от своих слов. Дальше уже невозможно было думать — что? Надо было думать — как? Почему не своя судьба и не судьба родных детей? Вот так весы…

Расскажу еще и о другом. В одной приятельской семье муж был диссидент, его жизнь проходила в лагере строгого режима. Жена с сынком колотилась об жизнь в Москве. Он, потеряв счет времени в карцере, назначил себе день смерти и уже умирал, но в тот день умер Брежнев. Вышло, что Брежнев его в этом деле заменил. Друга моего вытащили на свет Божий и чуть живого вернули семье с «минусами», то есть с условием проживания в местностях, удаленных на 101 км от больших городов. «Вот тебе, интеллигент гнилой, гад принципиальный, вся страна, минус места интеллигентные».

Ну а я думала так: красота и природа лечат — леса, холмы, озера… Его надо было лечить от смерти, ее — от смертельного страха за него. (Мы тогда не догадывались, что лечить от этого всего надо мальчика. Ему было 7. Это уже несколько лет спустя стало совершенно ясно, и мать сказала: «Дети талантливых людей — это группа риска». Она, абсолютно скромный человек, имела в виду своего гениального мужа и сына.)

Я позвала их к себе за 500 км от Москвы. По соседству с моей деревней нашлось место, где они могли смотреть на траву и цветы, на избы, огороды, на колхозников и где была для него работа.

В селе Хотилицы (странное название: чего им там хотится?) школа-интернат для детей-сирот, — инвалидов, где он, интеллигент-краснодипломник, мог бы преподавать что угодно, а она, пианистка (правда, инструмента в округе не было) — музыку…

Его взяли на работу, но не учителем, а кладовщиком, потому что был бы он единственным учителем с высшим образованием — нехорошо.

В Хотилицах мои друзья прожили чуть не три года. Я наведывалась к ним и слушала их дивные рассказы. О том, например, как интернат-ский водитель упал вместе с грузовиком продуктов и экспедитором с моста в речку. Водитель остался жив, а экспедитор — жена участкового — погибла, убилась насмерть. Вскоре водитель (он уже имел условную судимость), избегая ответственности, повесился. Его друг и собутыльник подумал, что виноват в этой беде кладовщик, что это он пригрозил водителю ответственностью за утопленные продукты. И, настоящий друг, пришел разбираться. Как полагается, вызвал интеллигента во двор и сказал, что его, гада, надо убить за того хорошего человека. (Друг покойного в прошлом боксер, а мой друг в то время был еще дистрофиком, и хотя на голову выше, но по весовой категории — намного ниже.) После своих предупредительных слов боксер ударил, уверенный, что сейчас убьет. Уверен был в том же и интеллигент. Но боксер промахнулся, наверное, в первый и в последний раз в жизни. Промахнулся и упал! А интеллигент так и стоял нерушимо, не зная про себя точно — на том или на этом свете. Боксер встал с земли и сказал, что раз вышло такое дело, значит интеллигент ни в чем не виноват и пусть считает его другом и обращается к нему, если что. После этого он сел на мотоцикл и доехал только до середины деревни, где протекала эта самая несчастная речонка. Через нее был разваленный мост. Мотоцикл с седоком промахнулся опять в этом неудачном месте и, пролетев по воздуху до откоса противоположного берега, уткнулся. Мотоциклист остался жив, но у него вылетел глаз. Впоследствии вставили стеклянный, а здоровье поправилось, так как до того он был очень здоровым. Участковый женился на другой, дочку отправил к бывшей теще. Другая ему тоже родила девочку, но через некоторое время повесилась, он и эту девочку отправил к другой теще. Сейчас уже опять женат. Такая жизнь мерно текла в Хотилицах.

Друзья мои могли работать только творчески. Она на общественных началах организовала оркестр и детский хор. Он предложил школе пригласить меня с докладом для учителей. (Наивные все трое!)

Я приготовила лекцию о ритмах в воспитании и лечении детей (мой конек). Это область интереснейшая и важнейшая в педагогике, физиологии и психологии. Друзья сказали, что среди воспитанников было много пленников навязчивых ритмов. Они часами сомнамбулически раскачивались (явление известное в психиатрии).

Я увлеклась и говорила вдохновенно, но педагоги меня прервали, недослушав до конца, и разошлись молча. Я попросила разрешения поиграть с младшей группой. Вот тогда и увидела их, этих младших…