Читаем Елена Троянская. Возмездие онлайн бесплатно

Часть первая Глава 1 Здесь, в земле, холодно. Вокруг лишь невнятно бормочут мертвые. Они мельтешат в темноте, словно воробьи, только в птичьих порхании и щебете заложен хоть какой-то смысл. Сколько я уже пролежал здесь? Лето с зимой? Или сменилось целое поколение? Те, кто живет над землей, все еще помнят меня. Их либации вином, медом и кровью просачиваются сквозь почву и придают моей тени сил. Точно ли я не буду забыт? Люди называли меня богоподобным Ахиллесом – величайшим воином всех времен. Но богов устают почитать, и их алтари предают забвению. Если такая участь постигнет меня, то те долгие годы, что я промучился на Троянской равнине, сражаясь ради других, прошли зря. Мы, ахейцы, отдали свои жизни на поле брани, стали пищей для рыщущих в поисках падали псов да терпеливых стервятников. Я шел на Трою не ради наживы. Упрочить репутацию, подтвердить свою доблесть, снискать еще больше уважения в глазах товарищей была моя цель. Вечная слава – единственная достойная награда за гибель на поле брани, единственное имеющее смысл бессмертие. Без нее мы томимся, как забытые призраки, что толкутся возле меня, алча либаций и жертвоприношений, которых не будет. В юности наставники учили меня, что славнейшие воины получают величайшие почести. На продуваемой ветрами Троянской равнине я понял, что это ложь. Я узнал, что люди завистливы, как боги, которые преследуют слишком высоко забравшихся смертных. Послушайте, и я спою вам песнь об этом прозаическом прозрении – убийственном и тягостном. Зажгите факел, дайте мне ощутить тепло его пламени. В загробном мире тяжело без света. И что еще хуже – мне придется обходиться без лиры, поскольку никто не подумал сжечь ее вместе с моим телом. Но самым талантливым певцам аккомпанемент не нужен, а я был благословлен музами не меньше, чем богами войны. Эта песнь создавалась на протяжении долгих лет и соткана из нитей многих историй, переплетающихся с моей собственной. В ней звучат голоса мужчин и женщин, молодых и старых, ахейцев и троянцев. Исполняя ее, они корчились и раскачивались. Хлопали в ладоши и притопывали ногами. Кружились до упаду. Первый удар кимвала прозвучал за годы до того, как разразилась война. Песнь впервые зазвучала в Трое и началась с царицы. * * * Постоянно пребывающая на сносях Гекуба сидела на родильном стуле, вцепившись в плечи поддерживающих ее с обеих сторон женщин. Мало кто из мужчин видел такое зрелище, кроме тех, кого музы избрали для передачи им тайных знаний. Позабыв о своем драгоценном достоинстве, рожающая царица вскричала: – Он раздерет меня на части! – Мужайтесь. Несколько потуг – и у Трои появится еще один маленький царевич, – успокоила ее повитуха. Царица застонала, вознося короткую молитву Ослабляющей Пояса. Она сосредоточилась на ободряющих колыханиях подбородков повитухи и начала тужиться. Разрывающая на части мучительная боль ушла, но царица чувствовала, что ребенок еще не показался. Видимо, наконец-то принесли облегчение священные травы. Ей больше не требовалось прилагать никаких усилий. Женщины, похоже, зря суетились. Гекуба улыбнулась, чтобы их успокоить. Открыв рот, царица произнесла: – Мой сын уже почти здесь. В комнате стало светло, даже слишком. Гекуба подивилась светящимся коврам и гобеленам: яркие красные, желтые и голубые оттенки. Рисунки изображали сцены материнства, запечатленные в произвольные моменты. Кто из дворцовых ткачих создал их? Надо узнать и возвысить. Толпящиеся вокруг нее женщины, похоже, не замечали лучащихся светом цветов и пульсации воздуха. Интенсивность проявлений стала запредельной. У Гекубы защипало глаза. Тело иссушал жар. Комната наполнилась ослепительным светом. Повитуха протянула царице головешку. – Госпожа, ваш младенец. Прежде, чем Гекуба успела протянуть руки к пылающей деревяшке, пол у ее ног разверзся. Сквозь щель она увидела Трою: ее башни, особняки и высокие стены. Город голосил, как женщина в родах. Крики становились все громче, множились, превращаясь в голоса сотен и больше людей. Гекуба слушала как завороженная. Повитуха все еще нянчила пылающую головешку. – Дай его мне, – потребовала Гекуба. Повитуха покачала головой. И она была уже не повитуха, а девица с дерзким взглядом и волосами цвета темного вязкого меда, в яркой юбке с позвякивающими золотыми дисками и жилете, открывающем груди, – нескромный наряд ахейских женщин. Красавица развела руки и выронила головешку в щель. – Мой ребенок! – вскрикнула Гекуба. Девушка захлопала в свои прекрасные ладоши и рассмеялась. Она опустилась на колени возле щели и смотрела, как головешка, вращаясь, падает на город. Кончиком пальца она повторила путь смазанного светящегося следа и прошептала: – Троя горит. И Троя горела, а беспомощная Гекуба на это смотрела. Город пылал до тех пор, пока от него не остались лишь основания дворца, храмов, мастерских и лачуг. Даже некогда возвышавшиеся над городом внешние стены были уничтожены. Где-то в этом пожаре в пепел обратилась и головешка. Гекуба заплакала. Она раскачивалась на родильном стуле туда-сюда до тех пор, пока постепенно не осознала, что кто-то сжимает ее плечо. Она вгляделась в круглое сияющее лицо повитухи. Женщина совала Гекубе ребенка, царевича из плоти и крови. Липкого и теплого. Нежного и беспомощного. Гекуба коснулась прилизанных черных волосиков на голове мальчика и прижала сына к груди. Ее муж, царь Приам, никогда не узнает о видении. Стоит ему рассказать, и он потребует толкований у своего пронырливого предсказателя – нет никого, кто бы так тревожил Гекубу. Приам едва ли слушал ее, принимая решения, но без зазрения совести отдавал себя во власть закатившего глаза ахейца. Этот истолкует все так, что не оберешься беды, наслаждаясь собственной почти безграничной властью. – Алаксандус, – тихо произнесла Гекуба, и ее чрево снова начало сокращаться. – Мой Алаксандус. Повитуха присела, чтобы достать послед через отверстие в родильном стуле, и сказала: – Разве царь не Парисом решил назвать? Приам, конечно, мог называть малыша как угодно, а Гекуба будет думать о сыне только как об Алаксандусе. Это значит «защитник людей». Боги показали ей возможное будущее – разрушение, которое надлежит предотвратить, не считаясь с ценой. Должна неусыпно бдеть, охраняя ребенка, воспитать из него сильного и добродетельного человека. Ей нужно сделать так, чтобы Алаксандус был достоин своего имени. * * * Успехом попытки Гекубы взрастить из Париса Алаксандуса не увенчались. Мальчик был больше склонен к удовольствию, нежели к битве. Рассказы о его развлечениях достигли ушей матери еще прежде, чем появился первый пушок на его верхней губе. Слуги прищелкивали языками и ухмылялись, шепотом обмусоливая в дворцовых коридорах выходки царевича. Его многочисленные братья и сестры, рожденные Гекубой или отцовскими наложницами, журили его со снисходительным раздражением. Царь Приам, близоруко щурясь и ероша волосы сына, когда супруги не случалось поблизости, предостерегал его от чрезмерности. Парис смущенно склонял голову, обворожительно улыбался и продолжал в точности как прежде. Дни напролет царевич рыскал по деревням, усеивавшим Скамандрскую равнину, и пребывал в восхищении от немудрящего гостеприимства крестьян и теплых объятий их дочек. Он бездельничал целыми днями, переплетаясь на поле то с одним молодым податливым телом, то с другим. Не многие могли устоять перед безмятежным красавцем с оливковой кожей и улыбающимися очами, заставлявшим вздыхать тех, кто нес бремя потяжелее. Бесчисленные слезы – цена удовольствий Париса. Но не он проливал их. И намерений навредить, надавать пустых обещаний никогда не имел. Просто так складывалось: его прикосновение, взгляд, слова страсти ранили глубоко. И любовная связь иногда прерывалась слишком поздно. Гекуба винила друзей Париса, что сбивают сына с пути. Винила его братьев. Его любовниц. Позже она стала обвинять Елену. Мы все обвиняли Елену. * * * Елена – младшая из дочерей царя Тиндарея из Лакедемона, прелестная и резвая, – любила танцевать, кататься на колеснице и надевать материны юбки и украшения. Царица Леда только снисходительно улыбалась. Елену очаровывали рискованные приключения героев, о которых пели сказители. Но ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем сидеть у ног отца, пока он, гладя ее по волосам, рассказывал истории об их знаменитых предках и рассуждал о ее прекрасном будущем. Вскоре Тиндарей должен был открыть двери перед ее женихами. Елена убедила отца позволить ей самой выбрать себе мужа – если они с матерью одобрят ее решение. Она уже представляла себе высокого красивого юношу с вьющимися черными волосами и искрящимися глазами. И не сомневалась, что родители примут его. Елена никогда не испытывала разочарования – до тех пор, пока в Лакедемон не прибыли чужеземцы. Хотя Тиндарей их не приглашал, пир, как того требовало гостеприимство, был устроен. Предводители заняли места за царским столом, воины расселись за маленькими круглыми столами. Присутствовала и Елена, хотя девушке не место на подобном пиру, но Тиндарею пришлось удовлетворить пожелание предводителя чужеземцев. В конце концов, Агамемнон из Микен – самый могущественный царь во всей Ахее. Но Елена верила, что это ненадолго. Скоро, очень скоро ее отец выступит против Агамемнона и отомстит ему за прошлые злодеяния, мудро выбрав момент, и она насладится унижением микенцев. А пока можно и развлечься. Елена поднесла чашу к губам и, оглядев зал в поисках приза, встретилась взглядом с молодым микенским воином. Тот смотрел на нее, и губы у него задрожали, а кадык заходил ходуном. Сдерживая смех, Елена, будто испуганный олень, замеченный ею на охоте, распахнула глаза, а после опустила взгляд с невинностью своих четырнадцати лет. Молодой воин сглотнул и, потянувшись за вином, опрокинул кубок. Опьяненная дурманящей властью, Елена искала новую цель. Толчок – и чаша выпала из ее пальцев. Агамемнон подхватил ее и сунул рабыне, чтобы та налила еще, а после звучно поставил на стол – пурпурное вино выплеснулось через край. – Выпей, девочка, – с нажимом произнес царь Микен. Елена сделала глоток, и ее щеки заалели под слоем мела и румян: вино разбавлено непривычно, как для мужских застолий, и в животе пусто. Жарившиеся в огромном центральном очаге куски говядины и баранины еще даже не нарезаны. Елена улыбнулась, чтобы подбодрить отца, чье лицо стало пепельно-серым, – сидя во главе стола, он наблюдал за этой сценой. Тиндарей, уводя дочь с женской половины перед началом пира, попрекнул ее за разорение материнской косметики. Елена почти не слушала – ее сердце уже билось в такт крикам и грохоту веселья, – но кивнула, а на ее щеках появились ямочки. Теперь пальцы Тиндарея с побелевшими костяшками сжали кубок. Царь стукнул им по столу, бронза глухо ударилась о дерево. В зале воцарилась тишина. – Воины Микен, добро пожаловать в Лакедемон, – произнес он официальное приветствие. – Прежде чем приступить к еде, мы должны вспомнить священный закон ксении [1] . Агамемнон пожал плечами. – Почему бы нет? – Когда мужчины садятся за стол в качестве гостей и хозяев, – продолжал Тиндарей, – они приносят клятву вечной дружбы. Зевс Ксениос, хранитель гостеприимства, покарает того, кто нарушит эту клятву. Ешьте в моем доме, микенцы, и станьте братьями лакедемонянам во веки веков. Елена во все глаза смотрела на отца. Она не предполагала, что он способен лгать, да еще и так виртуозно. – Как это верно, – изрек Агамемнон. – И я намерен сделать нашу связь прочной вдвойне, прежде чем покину твой дворец. – Его рука под столом коснулась бедра Елены. Тиндарей нахмурился. И поднял кубок в знак начала пира. Застольное поведение Агамемнона оказалось настолько же неприятным, как и его бесцеремонные руки. Елена старалась не слушать, как с изяществом кабана поглощал он похлебку, из кабана же приготовленную. Струйка жира стекала с его тонких губ на жесткую медно-рыжую бороду. Сидевший напротив микенец, прежде внимания Елены не привлекший, подтолкнул к Агамемнону корзину с лепешками. На ее взгляд, чертами лица он слишком напоминал своего царя, хотя был бледнее и с волосами цвета чечевицы. Словно почувствовав, что Елена наблюдает за ним, микенец покраснел и отвел взгляд. Агамемнон вытер жирный рот куском лепешки. С его нижней губы свисало мясное волоконце. – Неплохой пир, Тиндарей. Похоже, у вас меньше угонщиков скота и овец, которые беспокоят ваши стада, чем у нас на Аргивской равнине. Моя цель – сокрушить соседей-воров, которые разрывают на части Ахею. – Достойная цель, – одобрил Тиндарей. – Рад, что ты согласен. Ахейцам нужен правитель, который объединит их. Кубок замер на полпути к губам Тиндарея. Глаза Агамемнона заблестели. – Представь, как возвысилась бы Ахея при подобном царе. Держава, достаточно могущественная, чтобы соперничать с Египтом и Ассирией. Соперничать с Землей хатти. Воодушевление Елены испарилось, как дурманящий аромат духов. Агамемнон хотел, чтобы ее отец поддержал его, помог обрести неслыханную власть? Да он должен унижаться перед Тиндареем, испрашивать прощения за свои преступления против ее семьи, чтобы войска Тиндарея не погнали его из Ахеи, как жадного пса, каким он и является. – Так вот почему ты здесь? – требовательно спросила Елена. – А не припомнишь ли Тантала? Агамемнон приподнял густую бровь. – Твоя дочь говорит без разрешения? – Тише, дитя, – остановил Елену Тиндарей. Он протянул свой кубок за еще одной порцией вина. Мясо перед ним лежало нетронутым. Взмахнув рукой, Елена с грохотом опрокинула на стол свою тарелку. Та покатилась и задела локоть воина с волосами цвета чечевицы. Агамемнон недоуменно фыркнул. Тиндарей поморщился. Родители не говорили с ней о смерти Тантала, но Елена точно знала, как все произошло. Слышала, как слуги шептались об этом в коридорах. Внутри у нее все до сих пор трепетало при воспоминании о том, как в день бракосочетания Тантал застенчиво поглядывал на ее сестру, свою невесту. Но Агамемнон ворвался во дворец царя Тантала, убил его и младенца-наследника. И, не удовольствовавшись узурпацией трона, Агамемнон насильно женился на Елениной сестре, не дожидаясь, пока высохнут ее слезы. Елена подозревала, что Клитемнестра не станет горевать чрезмерно. Старшая сестра, презрительно посмеиваясь над ее мечтой о черноволосом царевиче с сияющими глазами, вроде Тантала, часто хвасталась, что выйдет замуж за доблестного военачальника. – Тебе дурно? – обратился к Елене микенец с волосами цвета чечевицы. – Ты ничего не ешь. – Он опустил взгляд, как только она подняла на него свой. – Я не сомневаюсь, ты пробудишь ее аппетит. Как тебе мой брат, девочка? – Агамемнон толкнул локтем Елену в руку. – Красавец, правда? Менелай – мечта любой девушки. Елена рассматривала покрасневшего Менелая. Совсем не красавец, и уж точно не ее мечта. Младше Агамемнона, но для нее староват, ему явно за двадцать. Удивительно светлокожий, такими часто бывают ахейские военачальники, луноликий и веснушчатый, – его обрамленное косами лицо выглядело ничуть не привлекательнее, чем будто высеченная из камня физиономия его старшего брата. Телосложением Менелай тоже проигрывал Агамемнону: покатые плечи, мышцы скрыты слоем жирка. Под пристальным взглядом Елены румянец залил мочки ушей микенца и добрался до линии роста волос. Ее внимание ему явно не нравилось, и, похоже, вовсе не хотелось смотреть на нее. Ну ничего, после ужина дворцовый аэд исполнит свои гимны, воспевающие красоту Елены. И тогда Менелай пожалеет о своей грубости. Одних только гимнов, превозносящих блеск ее глаз, сложено больше, чем принял ванн Агамемнон! А как прекрасны гимны, восхваляющие безупречный цвет ее лица, изящество и пропорциональность фигуры и то, как ее волосы цвета темного меда сверкают на солнце! Ими Елена особенно гордилась – и даже уговорила мать позволить ей отрастить роскошную длинную прядь, сбрив остальное, как и полагалось девочкам. У жены Менелая, верно, лицо как у лошади, тянущей колесницу. И юные красавицы напоминают ему о его несчастье. Елена хихикнула. Да что ей до того? Очень скоро отец выпроводит его вместе с братом из Лакедемона, если не из самой Ахеи, и снова станет подвластен ее чарам. Пора подыскать ей достойного мужа. Отец никогда не мог устоять перед улыбкой Елены или легкими поцелуями, которые она оставляла на его макушке, там, где редели волосы. Тиндарей представлял приглянувшегося дочери юношу таким же красивым, как Тантал, и таким же добрым, как он сам. Рабы снимали с треног и уносили пустые котлы, убирали со столов объедки и посуду. Агамемнон обхватил Елену за плечи мощной рукой. – Тиндарей, вели аэду пропеть о том, как Тесей соблазняет Ариадну на глазах ее отца. – Его горячее дыхание, пахнущее вином и диким чесноком, коснулось щеки Елены. – Тебе понравится эта песня, девочка. Когда Тиндарей кивнул с непроницаемым лицом, аэд поднялся с табурета у очага, где просидел весь пир, впитывая причудливые речи окружавших его воинов, снял свою лиру с колышка на стене. Расхаживая по залу, он сплетал историю не столько о соблазнении, сколько о злополучной любви царской дочери Ариадны к Тесею. Агамемнон разочарованно вздохнул, отпустил Елену и забарабанил пальцами по столу. Серебряный голос аэда зачаровал Елену. Она представила себя Ариадной, прекрасной дочерью критского царя. Околдованная богиней любви царевна отдала свое сердце афинянину Тесею, гостившему у них другу отца. Но того занимало нечто большее, чем любовь: намерение завоевать Крит. Елена даже представить себе не могла выбор тяжелее и мучительней, чем тот, перед которым стояла Ариадна: предать возлюбленного, раскрыв его план, или отца, промолчав. И Ариадна сделала выбор. Укрыла Тесея в лабиринте под дворцом, вручив ему путеводную нить. Воины ждали предводителя на побережье. По его сигналу вернулись и силой захватили дворец. В пылу сражения они разрушили святилище вечно юного Диониса, и тот потребовал возмещения – Ариадну. Тесей принес ему жертву – оставил спящую царевну на священном острове. Упиваясь скорбью, внимала Елена словам аэда, тщетно пытаясь предугадать, чем закончится песнь – не каждому капризные музы дарят истину, не каждому хватает мудрости расслышать их шепот, – не замечая взгляда из-под полуприкрытых век, которым мерил ее воин с каштановыми волосами, сидевший за небольшим столиком по соседству; на губах его играла холодная улыбка. Елена представила, как Ариадна приставляет кинжал к своей груди, как сверкает бронза. Аэд тихим задыхающимся голосом смертельно раненной царевны окончил песнь: – Мы, смертные, обречены. Сияем краткий миг. На встречу с гибелью любовь меня торопит. Минута тишины сменилась одобрительным гвалтом. Воины застучали ладонями по столам, затопали. Тиндарей снял с большого пальца кольцо из электрума [2] и поманил к себе аэда. – Вполне заслуженно, – произнес Менелай с мечтательным выражением на пухлом лице. Агамемнон скривил губы. – Пусто и слащаво. – И все же тронуло? – Воин с тяжелыми веками за соседним столиком улыбнулся скорее Елене, чем Агамемнону, и повернулся к Тиндарею: – Я Одиссей, царь Итаки. Считаю честью называть себя другом и советником Агамемнона. Тиндарей рассеянно кивнул. – Меня осенило, когда я слушал твоего аэда, что даже самые сильные мужчины беспомощны против богини любви. – Одиссей улыбнулся. – Агамемнон, отвоевав трон Микен у своего двоюродного брата Тантала, не в силах был устоять перед твоей прекрасной дочерью Клитемнестрой. Прямо Тесей и Ариадна. – Если бы богам было не по нраву, что Клитемнестра достанется мне, – с угрозой заговорил Агамемнон, – они пощадили бы этого маленького засранца-узурпатора, Тантала. Я мог бы выгнать ее вон, когда забрал то, что принадлежит мне по праву. Мог продать ее – поле, вспаханное моим врагом. Но она мне нравится. Так что будь благодарен, Тиндарей. Если кто и должен затаить обиду, так это я, а не ты. Трясущимися руками Тиндарей поднял свой кубок. – Обиду? – Ты выдал Клитемнестру замуж за моего родича после того, как он украл трон, который унаследовать должен был я. Я сказал себе, что, наверное, Тиндарея не интересуют дела женихов его дочерей. Или никто не приносит новости в его маленькую крепость на холме в Лаконии. – Агамемнон скрестил руки на своей бочкообразной груди и выставил вперед подбородок. – Менее великодушный человек счел бы тебя своим врагом. В мерцающем свете установленных в нишах ламп кожа Тиндарея стала казаться серой. Елене до боли хотелось подойти к отцу, положить руки ему на плечи, но тогда его мучители сочли бы его еще слабее. – Мой великодушный друг Агамемнон сжалился над Клитемнестрой. – Голос Одиссея был беззаботен, а выражение лица – как у заядлого игрока. – Женился на ней и признал своей царицей – царицей Микен. Счастливица. Живет в роскоши и ни в чем не испытывает недостатка. Ни один караван мулов, что идет на полуостров с материка и обратно, не минует сокровищницы Агамемнона. Он создает и разрушает судьбы ахейцев. Ты, конечно, хотел бы такой же блестящей партии для Елены? Взгляд Елены метнулся к невозмутимому лицу Одиссея. Что ему до ее женитьбы? Не найдя ответа, она снова обратила внимание на отца, чья грудь тяжело вздымалась под белой туникой. Тиндарея всегда огорчала мысль потерять и младшую дочь. – Довольно любезностей, – изрек Агамемнон. – Менелаю нужна жена. Здоровье и внешность Елены устраивают меня. Она произведет для дома Атрея сильных сыновей. Елена лишилась дара речи. Менелай – ее жених? Это немыслимо. Она хотела не его, багроволицего тупого вола, а очаровательного Тантала. Ее отец никогда этого не допустит! Или… Елена заметила, как повеселели лица воинов Агамемнона, и глубоко вздохнула. Предложение с привкусом сала и винного перегара. – Ты будешь наставлять Менелая в управлении Лакедемоном, и, когда придет время… – Трещина кривой ухмылки расколола гранитное лицо Агамемнона между носом и медной бородой, напомнив Елене о том дне, когда Сотрясатель Земли Посейдон разорвал склон красного холма и разрушил часть дворца. Вот и теперь ее мир содрогнулся. – Мудрый возничий всегда знает, когда передать бразды правления. – Отец! – воскликнула Елена. Почему он молчит, почему еще не отказал им? Тиндарей был похож на одного из слепцов, что бродят из зала в зал, распевая песни, чтобы заработать на кусок лепешки. Их молочно-белые глаза ничего не видят и видят все. – Я мог бы, если б того захотел, предъявить свои права на Лакедемон, – повысил голос Агамемнон. – Моя жена – твоя старшая дочь, и Одиссей заверил меня, что у тебя по дому не бегают бастарды, которые могли бы заменить тебе сыновей, сгинувших в драке. Но разве я могу находиться сразу везде? Менелай неплохо справится с управлением Лакедемоном. – Он откинулся на спинку стула. – Итак, мы решили за тебя проблему наследования. – Менелай заплатит прекрасный выкуп за невесту, – добавил Одиссей, чем заслужил недовольный взгляд Агамемнона. – Кладовые в Микенах переполнены драгоценностями и горшками с ароматным маслом. И оружие есть, любое. А какой другой город больше славится своей шерстью? – Ты думаешь, мой отец обменяет меня на мешок шерсти? – вскричала Елена. Скудоумный чужак с каменным лицом. Наконец отец взглянул на нее. Она кивнула, чтобы зажечь искру в его полных безнадежной тоски глазах. – Ей слишком рано, – сказал он. Агамемнон обшарил Елену взглядом с ног до головы. – На мой вкус, вполне созрела… для деторождения. Его воины – гости. Елена заставила себя расправить плечи и поднять подбородок. – Самый могущественный дом Ахеи выбрал обеих твоих дочерей, – звучно произнес Одиссей. – Радуйся своей великой удаче, Тиндарей. Подумай о богатстве Агамемнона и его обширной армии. Подумай о том, что все воины, собравшиеся здесь, в твоем зале, – ее малая часть. Разве ты не предпочел бы быть его другом в эти смутные времена? – Отец, нет! – Елена вскочила. Ей до боли захотелось броситься в объятия Тиндарея и прижаться к его груди. Пальцы Агамемнона впились в ее запястье и потянули на место. Она чуть не заплакала, услышав тихий прерывающийся голос отца: – Тогда… Я должен согласиться. Против своей воли она повернулась к Менелаю. Тот заерзал и опустил голову. Отвращение заполнило Елену до краев. Жалкий, ничтожный человечишко. Одиссей улыбнулся с искренностью раскрашенной статуэтки. – Менелай просит для меня небольшой награды за то, что я внес вклад в создание этого счастливого союза. Красота и скромность присущи твоей семье, Тиндарей. Слава твоей племянницы Пенелопы гремит повсюду, предвосхищая ее появление на моем острове. Я хотел бы, чтобы она последовала за мной. Ожидают ли меня на этом пути какие-либо препятствия? Судя по рычанию воинов Агамемнона, они умели преодолевать любые препятствия. Словно сквозь густой туман, Елена услышала, как ее отец ответил: – Я… полагаю, нет. Смех Агамемнона прогремел сквозь туман подобно удару грома. – Так, так. Вернемся к сути дела. Я планирую расширить стены моей цитадели, Тиндарей. Это дорогостоящее дело, требующее много времени. Я подумал, что в качестве приданого ты мог бы выделить несколько жителей твоей обширной равнины. – Ты имеешь в виду, отдать моих людей тебе в рабство? – Тиндарей медленно покачал головой. – И я не понимаю, зачем приданое Елены везти в Микены. – Как скачут твои мысли! Я, конечно, говорю о приданом Клитемнестры. Наш с ней брак был заключен так внезапно, что нам с тобой не удалось обсудить вопрос о приданом, которое она привезла в Микены, выходя замуж за узурпатора. Тиндарей застонал и уронил подбородок на грудь. Уперся в стол руками, чтобы не повалиться вперед. Зубы Агамемнона волчьим оскалом зверя, терзающего останки ягненка, сверкнули в бороде. – Вечер был долгим, родитель. Скоро отпущу на покой. Сегодня уладим вопрос с приданым Клитемнестры, а Еленино подождет до утра. Глава 2 Никто не мог сравниться с Агамемноном в жадности. Этот урок пришлось усвоить мне, как до этого пришлось усвоить Тиндарею. А еще бесчисленным ахейцам и троянцам, погибшим на Троянской войне во имя Агамемноновых ненасытных амбиций. Теперь земля пухнет от их трупов. Их призраки трепещут в окружающей меня темноте – их привлекает мое пение, хотя слушают они с отсутствующим видом, как те голуби, что лежат на алтаре со свернутыми шеями. Дух Тиндарея держится особняком от остальных, его невесомые плечи опущены. Его последние дни на земле обернулись пыткой. Шаркающей походкой мерил он коридоры лакедемонского дворца, стараясь не пересекаться с микенцами. Елена брела за ним по пятам, словно голосящая плакальщица в траурной процессии. Стоило ей только начать жаловаться на предстоящее замужество, из-за угла уверенной походкой выходил Агамемнон, и в его маленьких глазках сверкала жажда приданого. Вечно пребывающий у него под боком Одиссей не упускал возможности озадачить Тиндарея коварной смесью льстивых речей и еле скрытых угроз. В конце концов непрошеным гостям наскучила и их добыча, и дворец. И они отправились на охоту на гору Парнон, поросшую пихтой и черной сосной. Елена поняла, что это ее последний шанс спастись. – Отец, помнишь, как ты впервые увидел маму во дворце деда? Ты поклялся, что если не женишься на ней, то никогда не возьмешь другую невесту. Тиндарей рассеянно погладил Елену по голове. Она сидела на подушке у его ног. Все утро отвлекала отца от забот своей болтовней, готовя почву для последующих уговоров. Извернувшись, Елена посмотрела на отца. – Я хочу, чтобы меня любили вот так. Разве тебе не хочется того же для… Обитые бронзой двери зала распахнулись, явился слуга. Тиндарей кивнул, разрешая ему говорить. – Господин, из Фессалии приехал гонец. Он говорит, что его хозяином является царевич… Царевич… – Не обращая внимания на сердитый вид Елены, объявляющий качнул головой в сторону темной фигуры в вестибюле. – Подрастающий юный царевич Ахиллес. Рука Тиндарея на голове дочери налилась тяжестью. Чуть ранее Елена рассказывала ему свои любимые истории о героях и чудовищах с фресок на стене. У ахейцев для таких историй возраст никогда не помеха. Но теперь он вздохнул. – Еще посетители? Наверное, нужно его пригласить. Елена, милая, беги к матери. Она найдет чем тебе заняться. Елена обняла его за ноги. – Ох, отец! – Как мог он ожидать, что ей будет какое-то дело до веретена и прялки, когда ее будущее остается неопределенным? – Тогда посиди тихонько. В зал вошел покрытый пылью вестник и, вперив взгляд в Елену, заговорил, обращаясь к Тиндарею: – Приветствую вас, повелитель, от имени наследника великого царства Фессалии, царевича Ахиллеса, сына царя Пелея из Фтии. На лице Тиндарея застыло недоверчивое выражение. – Ты проделал долгий путь. Слуги и рабы приготовят ванну и накроют поесть. А после ты сообщишь свои новости. – Благодарю вас, господин, но царевич Ахиллес настаивал, чтобы я не откладывал ни на миг свою речь. Еще до того, как я отбыл, он мерил шагами пещеру – там он проходит обучение, – с нетерпением дожидаясь моего возвращения. У меня для вас важное известие. – Вот как? – Но не подумайте, что Ахиллес пренебрегает обычаями. – Из висящего на поясе кожаного мешочка вестник извлек две вещицы. Одну – толстый золотой браслет – подал Тиндарею. А вторую с широкой улыбкой вручил Елене. – Молю вас принять эти дары в знак дружбы. Елена вертела в руках свой подарок. Ей еще не доводилось видеть такой белой слоновой кости и такой искусной резьбы, как та, что покрывала стенки и крышку шкатулки. И сюжет прекрасный: подношение Пелее, повелительнице любви. Елена быстро прикинула, что из ее украшений достойно оказаться в подобном хранилище, и взглянула на вестника. К чему бы такой подарок? Мужчинам нравится производить впечатление на равных по положению, но с чего подобной чести удостоилась царская дочь? – Прекрасно, прекрасно, – Тиндарей устало махнул рукой слуге. – Отправляйся в кладовые. Принеси бронзовый треножник, а еще котел, серебряный, с золотой каракатицей. – Как любезно с вашей стороны, – поблагодарил гонец. – Мой господин будет в восторге от такой чести. Возможно, вам интересно, господин, почему он послал меня? Вы спрашиваете себя: «Кто этот великодушный юноша, Ахилл?» Будьте уверены, скоро – очень скоро – его имя будет звучать во всех пиршественных залах Ахеи. – Зачем он послал подарок мне? – потребовала объяснений Елена. Ноги отца, к которым она прислонялась, дрогнули. Она быстро добавила: – Каков он? Сколько ему лет? – Тише, – шикнул на нее отец. Гонец улыбнулся. – У вашей дочери живой ум. Мой господин, подобно ей, образец для подражания. Многие сравнивают его с Пеаном, повелителем песнопения, красивейшим из богов. Как и у Пеана, голос его настолько сладок, что исцелит больного или успокоит разъяренного зверя. Но стоит Ахиллесу взять в руки копье, перед ним трепещут и волк, и лев. – Великолепно, – сказала Елена. – Я спросила тебя о его возрасте. Гонец почесал мочку уха. – Он… твоих лет. Более или менее. – Мне четырнадцать. – Его юность не имеет значения. Царевич Ахиллес выше любого и лучше всех владеет оружием. У него задатки блестящего царя-воителя. Позвольте заверить вас, царь Тиндарей, когда придет его время занять фтийский трон, никто не посмеет оспорить его притязаний. Да и к чему его народу желать правителя лучше? И кто может стать лучшим женихом для вашей дочери? Елена зажала себе рот руками. – Он, безусловно, вызывает восхищение, – размеренно проговорил Тиндарей. – Если бы только был постарше – слишком юн для брака. И есть ли у него разрешение отца? Не важно, боюсь, ты зря потратил время. Елена вскочила и сжала руки отца. – Разве ты не видишь? Это же выход. Фтийский гонец нахмурился. – Выход? Так у нее есть жених? Тиндарей вытянул шею, чтобы видеть за Еленой гонца. – Менелай, брат Агамемнона из Микен, попросил руки моей дочери. Даже в вашем северном царстве знают о могуществе Агамемнона. Оскорбить отказом его немыслимо. – Господин, вы недооцениваете желание Ахилла вступить в этот брак. Возможно, вы думаете, что он всего лишь мальчик. Это далеко не так. Он никогда никому не позволит причинить вред его невесте или украсть ее. Он сражался бы за нее во главе воинов своего отца, мирмидонян. А мирмидоняне, – герольд многозначительно произнес эти слова, – радуются битве. – Он еще не может командовать воинами своего отца. Прошу прощения, вестник, за его разочарование. Я польщен его интересом к моей дочери. И прошу не таить обиды, что не могу принять его предложение. – Тиндарей сжал ладони Елены. – Менелай – хороший человек. Мне приятно знать, что у тебя будет добрый муж. – Добрый? А мне нужен красивый! Восхитительный! – Хватит! – Боль в голосе отца заставила Елену замолчать. Горячие слезы застилали ей глаза, от их вида кружилась голова седовласого Тиндарея. Мечты о блестящем браке воздвиглись и рухнули, и Елена услышала, как отец сказал: – Поблагодари Ахилла за его дары, вестник. Напомни ему, что теперь мы связаны дарами. Зевс Филиос наказывает мужчин, разбивающих дружбу. Елена вырвала свои руки из отцовских и, спотыкаясь, бросилась через весь зал мимо ошеломленного гонца во внутренний двор. Не в силах сдержать слез, она считала руками двери, пока не добралась до той, которая вела в жилые помещения, и бросилась вверх по лестнице, минуя две ступеньки за раз. На верхней площадке Елена чуть не столкнулась с высокой женщиной. Сильные руки придержали ее за плечи, слабый аромат розы окутал. У Елены перехватило дыхание. – Мама, вразуми его. – О чем ты говоришь, дитя? И что я тебе говорила о беготне по дворцу? – Там гонец. Он из Фтии. Его царевич хочет на мне жениться. А отец ему не позволяет. Прохладные пальцы царицы Леды смахнули слезы со щек Елены. – Если ты любишь своего отца и страну, где родилась, ты пойдешь к Менелаю, и пойдешь без возражений. Елена протиснулась мимо Леды. Пролетела по коридору, раскинув руки, добралась до своей спальни, ударила ладонями по двери, чтобы та распахнулась, упала на свою кровать. Натянутая на деревянный каркас воловья шкура затряслась, и державшие ее ремешки едва не лопнули. Уткнувшись лицом в подушки, дочь Леды и Тиндарея дала волю своему горю. * * * Елене никогда не пришлось бы плакать, если бы я стал сыном Тиндарея. И женщины Ахеи и Трои не рвали бы на себе волосы и не били себя в грудь в знак траура. Стольких бед можно было бы избежать. Елена горевала о том, что не сбылось, и о том, что неизбежно случится. И пока она лежала в слезах, я ждал в пещере Хирона возвращения моего посланца, полагая, что Тиндарей задержал его на пиру, воздавая почести, чтобы тот явился ко мне довольный. Но более серьезные вопросы, чем женитьба, занимали мои мысли, когда я осматривал освещенные факелами стены пещеры. Раздавшийся с другого конца стола голос моего прадеда, Хирона, моего наставника, прервал мои размышления: – Ты устал от нашего общества, юный Ахиллес? Я не мог солгать и извинился. Хирон серьезно кивнул, его толстые губы, обрамленные седой бородой, дрогнули. Он зачерпнул из стоящего у него под боком котла еще похлебки и налил себе в миску, а потом возобновил беседу с моим двоюродным братом Патроклом. Я разогнал рукой поднимающийся от котла пар и подумал, что хорошо было бы так же просто отмахнуться от их болтовни. Для чего тратить время на разговоры и еду? Солнечная колесница золотого Гипериона скоро погрузится в море. Пока свет не угас, я мог бы находиться на склоне горы, совершенствуя свои приемы владения мечом и приближая день своей славы. Хирон с досадой спросил: – Какие мечты уносят тебя от нас, радость моего сердца? Возвышенные мысли влекут тебя к небесам? И обители Зевса тебя не удовлетворить. – Доказать, что я лучший, – вот цель, – парировал я. – Тогда целься выше. А если потерпишь неудачу, целься еще выше. Но будь осторожен – даже ты, Патрокл. Бросив вызов богам, обретешь их гнев. Двоюродный брат, сидевший рядом со мной на скамье, похлопал меня по плечу. – Потренируйся завтра, а нынче вечером отдохни. Как говорит Хирон, мудрые люди стремятся к равновесию и умеренности. Мы не боги, Ахилл. Я раздраженно пожал плечами. – Наверное. Но некоторые мужчины едва не уподобились им. Мой взгляд блуждал по пещере, по изображениям воинов, смотревших со стен: метатели дротиков и лучники пускали в ход свое оружие; копейщики на колесницах пронзали корчащихся врагов. Но сердце мое заставляли трепетать обладатели острой бронзы, вооруженные мечами воины, оттачивавшие свое смертоносное искусство в ближнем бою. Разве я не сравнялся с ними, по крайней мере, в непоколебимой доблести? Каждый день потел, получал синяки, чтобы доказать свое мастерство в боевых искусствах, а не в травах, которые предпочитал Патрокл, или в истории древнего мира, ахейских царей или любой другой из бесчисленных мелочей, которым Хирон обучал своих подопечных. Сколько еще мне осталось жить в этом мире, пока я не вдохновлю художников запечатлеть меня на время в фресках и на вечность в песнях? – Пока ты думаешь о славе и завоеваниях, мы с Патроклом обсуждали твое последнее сочинение, – сообщил Хирон. – Я слышал, как перед завтраком ты напевал фрагменты. – «Песнь о новых аргонавтах», – напомнил Патрокл, заметив, как я нахмурился. – Хирон хочет, чтобы ты спел ее после ужина. Я сыграю на лире. – Приятная музыка способствует пищеварению, – сказал Хирон. – Твоя песня звучит прекрасно. – Да, она великолепна, – согласился я, – но нужно ли? На улице еще светло. Хирон откинулся на стуле и оценивающе посмотрел на меня из-под белых бровей. – Ты целый день упражнялся с оружием. Да, я поощряю вас, мальчики, оттачивать свои способности, но разве когда-нибудь советовал проявлять маниакальное упорство? – Он нахмурил косматые брови. – Тот меч с костяной рукоятью? Ты воркуешь над ним, как священный голубь богини любви. Внутри у меня все скрутило узлом. – Аякс мечтает о нем. – И я вручу его тому, который больше всего этого заслуживает – когда он будет готов пробить себе дорогу в жизни, и не раньше. Аякс не украдет его и не отплывет домой на Саламин, пока ты будешь исполнять свою «Песнь о новых аргонавтах». И он не обратится в пыль и не развеется по ветру, если ты не будешь над ним чахнуть. Помни, Ахилл, ты должен стремиться к оружию из арсенала, но пользоваться надлежит деревянными тренировочными мечами, пока я не решу иначе. Призы следует заслужить. Мое доверие – это подарок. Одна из наших сторожевых собак, ожидавшая под столом объедков, положила голову мне на колени, а после цапнула за пальцы. Я слишком грубо чесал ее за ушами. – Ладно. Песня не прозвучит достойно, если сердце певца где-то далеко. – Хирон кивнул в сторону двери. – Но завтра вечером исполнение «Новых аргонавтов» обязательно. Я вскочил со скамейки и уже добрался до ведущего наружу туннеля, когда вспомнил, что нужно попрощаться с Хироном, и крикнул: – Спасибо, прадедушка. Завтра я буду петь, как сам Пеан. – Как повелитель песни? Никогда не давай обещаний, которые не в состоянии выполнить. – Не буду. На стенах пещеры горели факелы – верные часовые, охраняющие темноту. Я схватил один и пробежал половину коридора до маленькой комнаты, которая вела в оружейную. Войдя туда, вставил факел в держатель и подошел к стойке, где хранились тренировочные мечи. Обхватил пальцами деревянную рукоять и стал ждать, когда мое сердце забьется быстрее, хотя и знал – этого никогда не произойдет. Настоящее оружие хранилось в противоположной части оружейной. На протяжении многих лет ученики Хирона торжественно, словно участники процессий, направлялись к этим сверкающим полкам, чтобы полюбоваться смертоносными мечами и копьями и вдохнуть тонкий аромат бронзы. Стояли перед ними такие герои, как Ясон, отважный предводитель аргонавтов; Геракл, несравненный силач из Фив; и мой любимый отец, Пелей, повелитель мирмидонян. Теперь я пошел по их стопам и приблизился к почитаемому оружию. При виде меча с рукоятью из слоновой кости – моего меча – у меня перехватило дыхание. Ежедневно отполированный моей собственной рукой, он сиял ярче, чем сокровища в сундуках микенской царицы. Я взял его, наслаждаясь идеальной балансировкой, и замер на три трепетных удара сердца. Раз. Кровь хлынула из моего плеча в руку. Два. Из моих пальцев устремилась в рукоять из клыка кабана. Три. Холодный клинок превратился в живое существо из бронзы и плоти, подчиняющееся только тому, кто им обладает. – Дева-воительница Афина, даруй мне силу вепря. Когда Хирон наградит меня этим мечом, первого, кто будет убит им, я посвящу тебе. На входе в оружейную появился грациозный Патрокл, похожий на тех стройных черноволосых юношей, что очень любят писать художники и чье совершенство украшает стены дворцов. Его взгляд остановился на мече. Одухотворенное лицо омрачилось. – Нельзя его трогать. Не обращая внимания на кольнувшее чувство вины, я занялся изучением висящих на стене щитов. – Я тренируюсь один. Меч не пострадает. Использовать деревянный надлежит тому, кто еще не готов. Так говорит Хирон. – Выбрав щит, я повесил его через плечо. – Ну, а я уже готов. * * * Мы пробрались сквозь заросли плюща, скрывавшие вход в пещеру, и вышли наружу, навстречу раннему вечеру. С вершины горы донесся аромат сосен. Бледная Селена уже начала восхождение по огненным небесам в своей лунной колеснице, и воздух, казалось, потрескивал от обещания. Я сделал несколько шагов, наслаждаясь силой своих ног. Выставив левую вперед, поднял щит и меч в позиции трехсторонней защиты, затем отвел руку с мечом назад и нанес удар сверху. Мой клинок обрушился на прикрытое щитом плечо невидимого противника. Плавным движением я принял защитную стойку, повернул руку и нанес ему удар в незащищенную правую подмышку. Я обернулся, чтобы посмотреть, наблюдает ли за мной Патрокл. Как обычно, он сидел с задумчивым видом на широком плоском камне у входа в пещеру. От стыда моя рука с мечом на мгновение замерла. Как неосмотрительно с моей стороны. Каково это – знать, что подобное оружие никогда не будет тебе принадлежать? Мне почти захотелось разжать пальцы и выронить меч. Но я только крепче стиснул костяную рукоять. Со склона горы донеслись голоса: журчание ручейка и тихий рокот. Благодарный, что удалось отвлечься, я вскинул руку, заслоняясь от неутомимых лучей заходящего солнца, и подождал, пока эти двое поднимутся. Мускулистый, с пифосоподобной грудью Аякс шел впереди. Тевкр, его сводный брат, старался не отставать – блоха, скачущая за львом. Каково ему вечно пребывать в тени своего старшего брата? – Сыновья Зевса! – прокричал Тевкр, бурля весельем, абсолютно необъяснимым, если учитывать то, как ему приходилось напрягаться. Я засветился от гордости. Этот эпитет я применил к себе и моим братьям в песне, прославлявшей наши будущие подвиги. Хирон дразнил нас за это, но его ветвь рода не претендовала на происхождение от Повелителя Ярких Небес. – Мы что, пропустили ужин? – спросил Аякс. Смущенный его застенчивой улыбкой, я спрятал меч за спину. – Разумный человек следит за временем. Он добивается равновесия между своими потребностями и желаниями. – Аякс нахмурился, озадаченный моим высказыванием. – По крайней мере, так говорит Хирон, – добавил я. Патрокл похлопал по камню, приглашая наших двоюродных братьев сесть рядом. – Да, Аякс, ужин вы пропустили. Могучие плечи Аякса поникли. – Опять? Хирон никогда не позволяет нам поесть позже. – Он опустился на камень рядом с Патроклом. Среди нас Аякс был самым старшим и возвышался надо мной на целую голову, хотя по росту я был следующим. Сейчас он походил на юного Посейдона на троне, собственноручно высеченном в горе. – Мы выполняли одно из заданий Аякса – ходили за мотыльками. – Тевкр с нарочитой скорбью покачал головой. – За теми, у которых омега-образные к-крылья, похожие на перья, – привычно чуть заикаясь, объяснил Аякс. – Ни одного не нашли, зато видели всяких ящериц, насекомых и… – Он уставился на свои руки. – Тебе, наверное, это н-не интересно. Эти руки. Позавчера Аякс превзошел меня в борьбе. Хирон наблюдал за нами и объявил его победителем. При воспоминании об этом у меня заныли фиолетовые синяки на руках и ногах. – Я знаю, что́ будет интересно. Давай устроим поединок. – Я достал из-за спины меч и описал им дугу в воздухе, надеясь, что напоминал в этот момент юного Зевса не меньше, чем Аякс – брата Небесного Отца. – Ой! – Пристальный взгляд Аякса был прикован к оружию. – Или бронза вызывает у тебя опасения? – Я взглянул на меч, желая, чтобы в этот миг на него упал луч меркнущего солнца, а потом метнул косой взгляд на Патрокла. – Нет. Но меч. Мы можем его попортить. – Это моя забота. – Плохая идея, – вмешался Тевкр. – Плевать мне на этот дурацкий меч, хоть вы оба и носитесь с ним, как с божественной реликвией, но что, если пострадает Аякс? Помни, Ахиллес, ты пока не воин. – Ты всего лишь лучник, – бросил я в ответ. Кто он таков, чтобы говорить мне, что я не воин, этот мальчишка, втихую поражающий цели стрелами? Я подавил раздражение. – Аякс, Аякс, разве не обидно? Нам никогда не позволяют биться бронзой. Воины мы или трусы? Предлагаю до первой крови. Тевкр помотал головой: – Мне это не нравится. Аякс, не надо. – Мы знаем и как убивать, и как избежать этого, – возразил я. – Немного крови воина пугать не должно. – Я не боюсь. – Аякс повернулся к Тевкру. – Я д-должен биться. Ахиллес вызвал меня на бой. Патрокл поднялся с камня. Хотя он стоял на расстоянии вытянутой руки, казалось, его лицо возникло в этот миг точно перед моим. Голос его был мягок, но слова жалили: – Это скверная идея, но отговорить тебя мы не сможем. Но, по крайней мере, нам не придется беспокоиться за тебя, Ахиллес, поскольку Аякс – воин, умеющий управлять как своим телом, так и разумом. Ему повезло, что я так внимателен на уроках целительства на тот случай, если ты забудешь вовремя остановиться. Я ошеломленно уставился на Патрокла. Он, как никто другой, понимал мое стремление проявить себя. Не мог же он позабыть все те долгие ночи, когда мы делились друг с другом секретами. Патрокл доверил мне свой, о нем не знали даже Аякс и Тевкр: причину, по которой отказался от пути воина. И я признался ему в своем сокровенном страхе, том самом страхе, который я видел на лицах больных и раненых горцев, за которыми он ухаживал с таким состраданием под руководством Хирона: страхе быть забытым. Неужели позавидовал мне, зная, что его никогда не запомнят за доблестные подвиги? Но разве я не поклялся сделать наши имена неразделимыми? Моей славы хватит на двоих. Я возненавидел дрожь в своем голосе: – Мне следует помнить, что нужно избегать ударов в голову, шею, подмышки и бедра. Я уверен, что Хирон сказал бы, что так человека можно убить, и тебе это известно лучше моего. Патрокл поморщился. Протяни он мне лезвие, я отрезал бы себе язык. Я опустил голову. – Останови поединок, Патрокл, если сочтешь, что никто из нас не способен победить. Тевкр, принеси Аяксу меч и щит. Взгляд блестящих глаз Тевкра переместился с меня на Аякса, и тот кивнул. Тевкр выпятил узкий подбородок. – Как будет вам обоим угодно, однако позвольте поделиться с вами усвоенной от Хирона житейской мудростью: разумный человек сражается с луком в руках. Он с прямой спиной зашагал к входу в пещеру. Я крикнул ему вслед: – Других шансов будет немного. Мне и Аяксу нужно выяснить, кто из нас сильнее. Мы должны определить, кому достанется меч. Тевкр откинул в сторону густой плющ, закрывавший проход, и не дал никакого ответа. Пока мы ждали его возвращения, нас окутала тишина, еще более гнетущая, чем темнеющее небо. Наконец ее нарушил Аякс: – Мне не хочется уезжать отсюда. – Что? Ты серьезно? – ответил я. – Ты же не хочешь испортить себе репутацию? – Я должен, раз так велит отец. – А я жду не дождусь. – Но мне придется вернуться в Саламис, а Саламис – это не гора Пелион. И о-отец тоже не как прадедушка. – Хирон – лучший учитель, хоть и не знает, когда пора отпускать своих учеников. Как только получу свободу, не сразу поеду домой, даже если к тому времени мы с Еленой заключим брак. Сначала люди узнают мое имя. – Я отважился улыбнуться Патроклу. – Ты ведь поедешь со мной? Ты и я, мы встретимся с миром вместе? Ответная улыбка Патрокла согрела меня золотым светом, словно на небе не осталось ни единого облачка. Я был прощен. Листва у входа в пещеру раздвинулась, и появился Тевкр. Молча вооружил старшего брата. Все это время тот смотрел на меч с рукоятью из слоновой кости в моей руке. Тевкр протянул руку и сжал плечо Аякса. – Будь осторожен. Мы с Аяксом закружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами и прикрываясь щитами. Ладони у меня стали влажными. Я тихо проговаривал слова Хирона: «Самое верное оружие воина – это ясный ум». Если я потерплю неудачу, то больше не смогу с честью претендовать на этот меч. На звание воина, взрослого мужчины – тоже. Я стиснул скользкую рукоять меча, боясь, что он может выскользнуть у меня из рук. По моим запястьям стекали струйки пота. В голове у меня снова и снова звучал наказ Хирона пользоваться деревянными мечами. Он ненавидел неповиновение, ненавидел нечестность. Я сам ненавидел нечестность. Мое сердце виновато забилось. Услышал ли это Аякс? Его лицо оставалось сосредоточенным. Обезумев от покалывания на влажной коже, я провел рукой с мечом по набедренной повязке и проследил за этим движением глазами. Боль пронзила предплечье. Полотно запятнала кровь. Шок и стыд пронзили меня насквозь. Аякс улыбнулся и изобразил, что хочет положить свой окровавленный меч на землю. Волна ярости захлестнула меня. Арес, Повелитель Войны, овладел мной. Война, ненавистная; война, источающая ненависть. Она вскинула мою правую руку, она рывком опустила меч с костяной рукоятью, чтобы выбить оружие из руки Аякса. У меня в ушах уже звенело от удара. Аякс сделал шаг в сторону. Мой меч вспорол воздух. И потянул меня за собой. Я ткнулся подбородком в траву, извернулся, опершись на левую руку. Щит вонзился в землю. Моя правая рука непроизвольно взметнулась вверх, протягивая меч моему противнику. Аякс, бросив свой, потянулся за ним. Я с рыком поднял себя на ноги, опершись на край щита, поднял его с земли и, повернувшись вполоборота, с силой впечатал Аяксу в грудь. Этот удар помог мне обрести равновесие, и я наполовину вслепую бросился на противника. За моей спиной раздавались громкие взволнованные голоса. Кто-то потянул меня за левую руку, державшую щит. Я стряхнул его и заорал: – Прочь! Аякс смотрел на меня спокойно и беззлобно, предугадывал мои движения и блокировал удары щитом. Внезапно я осознал, как, должно быть, выгляжу со стороны, каким видит меня Афина – дева со щитом, умный боевой стратег, в противоположность свирепому грубияну Аресу – рот перекошен, в глазах безумие, руки нелепо дергаются. И понял, что Афина от меня отвернулась; она направляла Аякса. Богиня благоволит лучшим воинам; Арес же пиявкой присасывается к самым кровожадным. Я скинул с плеча щит и впервые осознал, что вокруг правой руки боевым браслетом запекается кровь: первая кровь в битве от удара, который нанес мне Аякс. Она капала на траву. Я бросил меч с костяной рукоятью к ногам того, кто меня поверг, и отвернулся. Глаза щипало от слез пуще, чем от телесной раны. Кровь стучала в ушах так, что я почти не слышал голоса Аякса, бормотавшего слова сочувствия; Тевкр укорял меня. Единственное, что я услышал четко, был голос Патрокла. – Оставьте его, – сказал он. – Пусть придет в себя. Глава 3 А в далекой Лаконии плакала девушка. Не об утраченном мече или долго не наступающем взрослении. Она оплакивала свои разбитые мечты и ушедшее детство, жестокую судьбу, посулившую ей свадьбу с тем, кто вызывал только презрение, меня и тысячу других воображаемых женихов. Она взглянула в ручное бронзовое зеркальце и с трудом узнала себя в отражении – так опухли глаза. Но выражение их осталось прежним, уверенным и исполненным гордости. – Я дочь Тиндарея и Леды, – прошептала Елена сама себе и швырнула зеркальце на пол. Уже послезавтра не столько дочь, сколько жена. Пьяные воины Агамемнона уже отпраздновали ее предстоящее замужество. День и ночь пировали во дворе, горланя непристойные песни, которые доносились на женскую половину. Пели они и о златообильных Микенах, куда скоро вернутся без Менелая. Елена прошла через комнату матери, открыла сундук и принялась вытаскивать оттуда рулоны ткани. А вот и искомое – алебастровый сосуд с мелом! Радостно вскрикнув, она зачерпнула немного. И еще чуть-чуть просыпалось. Микенцы не должны видеть ее страданий. Елена подняла зеркальце, схватила со стола кисть для пудры и принялась мелом маскировать пятна на лице. Ее сноровка неприятно поразила бы мать, взявшую за правило прятать сосуды с пудрой после пира по случаю прибытия микенцев. Незамужние девушки, говорила она Елене, не должны краситься. Что ж, с подобными ограничениями скоро будет покончено, поскольку Леду волнуют сущие пустяки, а не несчастный брак собственной дочери. Вполне довольная результатом, оставив комнату матери в беспорядке, Елена вышла на балкон над внутренним двором, и ее вновь обретенная уверенность испарилась. Внизу ее ждали мужчины в грубых туниках и льняных поножах – воины из отряда Агамемнона. Они расхаживали по двору и что-то бормотали, заставляя нервничать крупных, холеных лаконских охотничьих псов. Сторонники Тиндарея, знатные граждане Лакедемона, с мрачным видом стояли под колоннадой. Сквозь лай собак послышались возгласы «Вот она!» и «Пора!». Казалось, к ней повернулись все лица до единого, кроме отцовского. Тиндарей стоял в центре двора, сгорбленный и бледный, как привидение, словно отрешенный ото всего, что творилось вокруг, от дочери, с которой завтра должен был расстаться. Елену заполнила щемящая пустота, куда более мучительная, чем бурлящие страсти последних недель. После свадьбы не суждено ей сидеть у ног отца и слушать его истории. Она больше не ребенок, и не Тиндарею ее опекать. Сегодня, если только тому не помешают боги, Менелай докажет, что достоин быть ее женихом. На глазах у лакедемонских и микенских воинов он добудет вепря. Другие, более отважные, могут измотать зверя, но смертельный удар нанесет Менелай тем самым ясеневым копьем, которым герой Лакедемона, предок Елены, завоевал царевну Спарты за много поколений до нее. Так поступил некогда и ее отец. Кровь вепря впитается в землю и удобрит ее, став неоспоримым доказательством мужественности Менелая и обоснованием его притязаний на Елену и ее землю. Из рук Менелая Елена получит окровавленные клыки. Последние несколько дней Елена пропадала в роще Артемиды за цитаделью, призывая покровительницу зверей защитить все живое в Лакедемоне. Растолкав сторонников Тиндарея, появился Агамемнон и гневно взглянул на Елену. – Наконец-то. Пошевеливайся, девочка. Набедренная повязка цвета марены и янтарные бусы на шее. Явно одет не для охоты. Собирается остаться во дворце? Возможно, повелитель всего живого, суровый брат Артемиды, поразил его стрелой какой-нибудь хвори. Пеан, бог диких живых существ, песни, здоровья и болезни, может подкрасться и к человеку, и к зверю, если у него будет на то желание. Менелай же пока не выказывал никаких признаков недомогания. У подножия лестницы Агамемнон схватил Елену за руку и повел ее во внутренний двор. – Сегодня я побуду твоим возничим. – Так ты не болен? – уточнила она. Он фыркнул: – Конечно нет. Я решил составить тебе компанию, раз уж мне не суждено сегодня убить кабана. Придется ждать, пока охотники выгонят добычу. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой. Ее кожа покрылась мурашками под пальцами Агамемнона. На переднем дворе Елена сразу догадалась, которая из колесниц принадлежала ему: та, что была украшена пурпурными вставками из слоновой кости, изображавшими охоту на львов в мельчайших подробностях. Во время ухабистого спуска от цитадели Елена жалась к борту колесницы, стараясь держаться подальше от Агамемнона. Колесницы Тиндарея и Менелая шли за ними в ряд в сопровождении охотничьего отряда, выстроившегося соответственно званиям. Лающие псы тащили за собой замыкавших процессию конюхов и прочих слуг. Изрытая колесами дорога вела к опушке соснового леса у подножия горы. Там охотники сошли с колесниц и пешком направились в лесную чащу. Отец Елены побрел за ними. Он обернулся всего один раз: ошеломленно моргая, взглянул через плечо в ее сторону. И Елену на жарком солнце пробрал озноб. Когда прежде она следовала за охотой, ее сердце переполняла гордость за отца, всегда готового взглянуть в лицо опасности. Теперь же, когда он, спотыкаясь, углубился в лес, у нее внутри все сжалось от дурного предчувствия. Голоса охотников и лай собак постепенно стихли вдали; пение птиц и дыхание мужчины рядом – вот и все, что долетало до ее слуха. Елена устремила взгляд на чащу и пожелала удачи кабану. Из ближайшего подлеска донесся глухой стук, затем шорох. Елена потянулась к поводьям. Агамемнон пресек это движение. Оглядел обступивший опушку лес, выискивая источник шума: потревоженного кабана или отставших охотников. Микенцам он приказал держаться ближе к Менелаю: нельзя допустить, чтобы что-нибудь случилось с драгоценным наследником Лакедемона. Звуки не повторились и не разрослись. Краем глаза Елена заметила, как расслабился резкий профиль Агамемнона. Он отогнал пчелу, привлеченную ароматным маслом на ее волосах, положил руку ей на плечи. – Хорошо я тебя оберегаю, да? – Кончики его пальцев коснулись груди Елены. Она попыталась отстраниться. Его рука напряглась. – Не очень-то любезно. А я вправе ожидать хоть немного благодарности за устройство твоего брака. Не будь меня, ты бы, конечно, все еще мечтала о безбородых юнцах. – Она вздрогнула, когда царь Микен, усмехнувшись, потерся бородой о ее щеку. – Ну вот, девочка, наконец-то ты встретила мужчину. * * * Недалеко от опушки в чаще спал старый секач. Ничто не нарушало его грез: ни многоголосый птичий хор, ни стрекотанье векш, то сновавших вверх-вниз по стволам, то прятавшихся в густых ветвях, ни, тем более, трепыхание насекомых, угодивших в сети терпеливых пауков. Залаяла гончая. Маленькие глазки вепря резко открылись. За долгую жизнь он привык к тому, что люди иногда нарушают безмятежность его леса. Ему удалось перехитрить множество охотников, довольствовавшихся его менее сообразительными собратьями. Но осторожность следует сохранять даже на закате собственных дней. Гончая умолкла. Сейчас охотники, скорее всего, раскидывают сети между толстыми деревьями. И, если не подрываться с лежки из сосновых игл и мелких веточек, могут и не заметить. Особенно если лесной ветерок принесет запах другой добычи и отвлечет собачью свору. Охотники начали кричать, возбужденные псы неистово залаяли. Лапы застучали по лесной подстилке. Собачья вонь усилилась, лай стал невыносимым. Щетина на горбатой спине вепря встала дыбом. Сквозь заросли он поймал взгляд широкогрудой суки. Выскочил из своего укрытия и побежал. * * * Губы Агамемнона прижались к волосам Елены. Скользнули к ее уху. – Перестань притворяться скромницей. Ляг со мной. Не веря своим ушам, Елена повернулась к нему лицом. Их губы соприкоснулись, и она отпрянула. – Я выхожу замуж за твоего брата. Завтра! – Я введу тебя в курс дела. Тысячи ледяных иголочек пронзили ее позвоночник. Она попыталась подавить нарастающую панику. Вспомнила: иногда, когда рабы или слуги косились на нее, бормоча пошлости, которых, по их мнению, она не понимала, ее презрительный смех заставлял их содрогнуться от стыда. Рассмеялась. Слишком высоко и пронзительно. – Ты ведь не предашь собственного брата? – Елена отодвинулась от царя Микен. Поручень колесницы впился ей в бедро. – Я окажу ему услугу. Научу тебя уважению. Он притянул Елену к себе и прижался промежностью к ее животу. Схватил за подбородок, так что рот скривился. Она оторвала руку микенца от своего лица. – Оставь меня в покое! Ты принудил мою сестру. А меня не заставишь… Агамемнон отвесил ей пощечину. Елена вскрикнула. Он стиснул ей грудь и сунул пальцы под жилет. Как только Елена попыталась закричать, вытащил руку и зажал ей рот, разбивая губы. Обхватил свободной рукой и вытащил из колесницы. Подол тяжелой юбки запутался в ногах, когда Елена попыталась отпихнуть микенца. Она больно ударилась спиной о землю. Всхлипнула с сухими глазами, когда он задрал на ней юбку. Выгоревшая на солнце трава царапала ей ноги. Агамемнон повалился на нее всем своим весом, выдавив воздух из легких и прижав ее руки к бокам. Елена зажмурилась. Мать предупреждала об ожидающей ее боли в первую брачную ночь – с Менелаем; рабыни в дворцовых коридорах морщились, перешептываясь о потере девственности. Ничего не произошло. Она вывернула шею, чтобы посмотреть, что отвлекло насильника. К ним, прихрамывая, приближался Тиндарей. Льняные поножи в зеленых пятнах и колючках. Руки исцарапаны и перепачканы в крови. Он, должно быть, упал в подлеске, и она даже слышала, когда это произошло. Лицо его было мертвенно-серого цвета. – Отец! – закричала Елена. Тиндарей упал на колени среди высоких цветов; с его бледных губ сорвался стон. Он схватился за грудь. Ткнулся лбом в землю и повалился на бок, как поверженный идол, затем перекатился на спину. Елена выбралась из-под Агамемнона. Сотрясаясь от дрожи, подползла к отцу. – Он не успел… Я все еще… Сядь прямо, отец. Пожалуйста, сядь прямо. – Дитя мое… Елена положила голову Тиндарея себе на колени. – Посмотри на меня, отец! Его полные стыда глаза встретились с ее глазами. – Дитя мое, я подвел тебя… – Она погладила его по липкому лицу. Ее слезы смешались с капельками пота на его лбу. – Как и твою сестру. – Отец, не говори так. Дыхание Тиндарея стало прерывистым. – Ты тоже… должна выйти замуж… в этот кровавый род. – Нет, пока ты не поправишься. – Умоляя взглядом, она обернулась к Агамемнону: – Помоги ему! Агамемнон пожал плечами. – Чего ты от меня хочешь? Он умирает. – Умирает? – Елена в ужасе уставилась на изможденное лицо отца. – Нет, он… он просто болен. – Тиндарей втянул воздух посиневшими губами, мышцы на его шее напряглись. – Нет, о нет, боги! Отец, сядь, пожалуйста, сядь. Отвези его в цитадель, Агамемнон. Отвези сейчас же, или Арес вырвет тебе кишки! – Слишком поздно, – повел плечом микенец. – Сколько длится траур в Лакедемоне? Я хочу вернуться в Микены к празднику Новолуния. Елена постаралась придать своему срывающемуся голосу как можно больше властности. – Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне. Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову. – Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух. Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди. Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена. – Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались. – Надо его еще измотать! – Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь! – Дочь царя! Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли. Самый крупный пес из своры рванулся к горлу вепря. Преследуемый зверь собрал оставшиеся силы и швырнул нападающего на землю. Пес, опьяненный жаждой крови, вскочил на ноги и снова прыгнул. Вепрь опустил свою огромную голову, а затем вонзил клыки в глотку нападавшего. Это был его последний акт неповиновения. Он пошатнулся и повалился на бок. Охотники отозвали собак. И тут вперед выступил Менелай, сжимая ясеневое копье Лакедемона. С бледным лицом и решительно сжатыми губами он приблизился к громадному раненому зверю и, крякнув от усилия, вонзил копье ему в горло, пробив почти насквозь. А потом выдернул. Струя крови хлынула на черную мать-землю, щедро пропитывая ее. Охотники возликовали. Тиндарей обмяк на руках Елены. Глава 4 Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека. В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона. Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех, что лежали в палате целителей. Этого места я избегал, меня мутило от одной мысли об обосновавшейся рядом скверне. За дверью спальни послышались мягкие шаги, по которым я безошибочно узнал Патрокла. Он вошел, отблески света и тени, порожденные лампой, плясали на его серьезном лице. Мне равно хотелось и поделиться с ним своими страхами в надежде получить однозначный, но мягко высказанный совет, и побыть одному. – Пойдем, – позвал он. – Что? Ох, Патрокл, какой ужин? У меня булыжник в животе. Как ты думаешь, чем сейчас занят Аякс? Он в отцовском зале, в окружении первейших воинов Саламиса. Рассказывает им, как выиграл свой чудесный меч. Дворцовый сказитель сочиняет песни во славу его первой победы на мечах и увековечивает мою неудачу. – А может, Аякс учит сказителя твоим «Сыновьям Зевса». – Мой самый верный друг, ты говоришь неправду. Оставь меня, Патрокл. К тому же у меня нет желания составлять тебе компанию, если ты только что лечил этих грязных горцев. Колеблющееся пламя Патрокловой лампы успокоилось. Печаль омрачила очи моего кузена. – Не смотри на меня так. Ты знаешь, я этого не выношу. – Я подтянул к себе колени и обнял свою лиру. – Помогай больным, если должен. Только держи их подальше от меня. – Твои родители здесь. Я вскочил и бросил лиру на кровать. Несколькими шагами настиг Патрокла и схватил за руку. – Что же ты сразу не сказал? Я повел его к обшарпанному проходу, радостно представляя, как добиралась сюда по каменистым горным дорогам в своей колеснице Фетида, моя высокая и стройная мать. – Почему они за мной не послали? Я навестил бы их во Фтии. Я замедлил шаг. Хирон, должно быть, сообщил им о моем непростительном проступке – поединке на мечах с Аяксом, – и моем позорном поражении. Старик застал нас, когда мы тайком возвращались в спальню. И, хотя ничего не сказал, а просто отвел меня в сторону и наложил мне на рану медовую мазь, на следующий день наградил Аякса мечом с костяной рукоятью без всякой церемонии. Еще через день Аякс с Тевкром отбыли в Саламис. Патрокл сжал мне плечо. – Твои родители должны тебе кое о чем сообщить. Приготовься, брат мой. Я обомлел. Он коснулся моей щеки. – Сейчас я не буду ничего говорить. Не в этот раз, Ахиллес. С нарастающим дурным предчувствием я вместе с ним двинулся в противоположном направлении от центральной комнаты, где мы принимали пищу, в сторону лечебной. В широком проходе витал сладкий земляной дух тлеющего тимьяна. Патрокл остановился у низкого прохода. С тошнотворным чувством я зашел в комнату. Хирон стоял и приглушенным голосом беседовал с маленьким сморщенным незнакомцем, положив свои сильные руки ему на плечи. К своему ужасу, я постепенно осознал, что этот человек – мой отец. Густые каштановые волосы Пелея поредели и поседели. Стоя рядом с Хироном, своим древним дедом, который все еще был высок и полон сил, он походил на какую-то птицу. Разве эта узкая грудь и тонкие руки могли встретить кого-то объятиями, от которых развеивались все мои детские страхи? Пелей всегда производил впечатление очень энергичного человека. В те редкие случаи, когда он возвращался домой из своих приключений, я, бывало, сидел у него на коленях и, распираемый от гордости, слушал его рассказы о путешествиях на борту «Арго» в золотоносную Колхиду и другие дальние страны. Они с прадедом наполовину закрывали собой пустую кровать. Мамы нигде не было видно. Я выдохнул. Фетида, наверное, где-то в пещере, а не в этой комнате для больных. Видимо, смывает дорожную пыль. Отец повернулся ко мне и, попытавшись улыбнуться, сделал шаг в мою сторону. Потом резко остановился и обернулся через плечо. – Только мы втроем, Хирон. Пожалуйста, – проскрипел голос матери. Хирон посторонился, и я увидел, что узкая кровать вовсе не пуста. Исхудавшая до неузнаваемости, на подушках полулежала моя мать. – Конечно, Фетида, – ответил Хирон. – Мы с Патроклом пока приготовим тебе снадобье. Я проскользнул мимо отца и упал на колени возле кровати. Приложив ладонь к щеке матери, я пребывал в ужасе от того, как сильно выпирала ее скула, как запали глаза и каким угловатым казалось под простыней ее тело. За те несколько лет, что мы не виделись, она так состарилась, что больше годилась в жены Хирону, а не моему отцу, хотя Пелей и сам очень постарел. – Что произошло? Мама, почему ты так выглядишь? Ее пальцы перебирали мои волосы, и я чувствовал слабое, но все еще узнаваемое прикосновение материнских рук. Голос ее утратил свою мелодичность: – Я скучала по тебе, сын мой. Слезы жгли мне глаза. В горле застрял комок страха и возмущения. – Скучала по мне? Тогда почему не послала за мной? Почему мне не сообщили? И почему ты не излечилась? Юной невестой мать жила на горе Пелион и с помощью Хирона постигала тайны целителя Пеана. Она знала травы и заклинания. В детстве меня никогда не терзали подолгу недуги, что отняли жизни у многих других. – Прадедова магия что, сильнее твоей? Поэтому вы здесь? – Мои ноздри дрогнули. От матери исходил какой-то чужеродный запах, который не могли заглушить ни традиционное для нее лавандовое масло, ни тлевшие в расставленных по комнате сосудах растения. Воняло гнилью. У нее начался приступ удушья. Плечи поднимались и опускались, словно крылья собирающейся взлететь птицы. Она соскользнула с подушек. Мы с отцом снова приподняли ее, хотя отец мог действовать лишь одной рукой. – Твоя мать говорит, что Хирон умеет делать особое снадобье, мягкого действия. Для тех случаев, когда становится совсем невыносимо, – пояснил он. – Оно поможет ей выздороветь? Мать затрясла головой. Ее волосы, когда-то темные и роскошные, мое душистое убежище, куда я так часто зарывался лицом, упали ей на грудь слипшимися завитками. – Госпожа идет за мной, сынок. – Нет! – Я скользнул взглядом по лечебной комнате. Материнский лоб прорезали глубокие морщины. – Я должна была тебя увидеть, сообщить тебе… – Она умолкла. – С тобой все в порядке, сынок? – Конечно, – ответил я. – Ты внимателен на уроках? – Да. Я стараюсь. – Ты станешь хорошим человеком, Ахиллес, когда окончательно повзрослеешь. – Стану. Но что такое случилось с тобой? Что это за болезнь? Вы приехали сюда, чтобы сообщить мне о чем-то. – Времени очень мало. – Нет, ты поправишься. Ты должна. – Я должна рассказать тебе… О будущем… О твоем выборе. Я взял ее руку, но потом отпустил, боясь, что от моего прикосновения на полупрозрачной плоти останутся синяки. – Сынок, когда я жила на Пелионе, я поклонялась Пеану и Фемиде в их священной роще здесь, неподалеку. – Да, я знаю эту рощу. – Я часто ходил туда, просить защиты у целителя Пеана от всякой заразы. Но зачем она мне это рассказывает? – Ты же ходишь туда? Что ты чувствуешь, когда там находишься? Что чувствую? Какая разница? Но моя мать спрашивала об этом, и я обязан был проявить внимание. В той тенистой роще я всегда ощущал присутствие обоих богов: Пеана – молодого завоевателя и почтенной Фемиды – богини прорицания, в былые времена имевшей собственную рощу. Казалось, что в шуршании листьев и журчании ручья я слышу бесконечные споры этой парочки. – Мне кажется, что за мной наблюдают, – ответил я. Где-то глубоко в груди матери камнепадом зарокотал кашель. Я почувствовал его отголосок в собственной груди. – Твои слова… Сын мой, от них меня бросает в дрожь. О богиня, дай мне сил. – Богиня, к кому бы она ни обратилась, тут же пришла ей на помощь: мать схватила меня за руку, впившись в нее ногтями. – В этой роще я узнала твою судьбу, когда ты был еще в моем чреве. К стыду своему, я почувствовал, что, несмотря на тревогу за мать, во мне взыграло любопытство. Она продолжила: – Фемида послала мне видение, пока я сидела в тени дуба. Она показала мне свадебный пир, на котором вместо гостей сидели боги. Там был Зевс. Он сказал, что у меня будет сын, высокий и сильный, златокудрый. – Глаза матери бегали из стороны в сторону под закрытыми веками. – Мой ребенок должен стать самым выдающимся из смертных, среди всех поколений. Она ненадолго умолкла, чтобы отдышаться, а я, наоборот, затаил дыхание. – Напротив меня сидел Пеан и улыбался так загадочно, до боли прекрасный своей юношеской красотой. В свете факелов его волосы отливали золотом. И мне подумалось: «Может ли этот молодой бог позавидовать похожему на него смертному?» В моей груди гордость брала верх над чувством вины за то, что я испытываю столь сильное удовольствие в такой момент. – Так вот кто я! Лицо матери сморщилось от боли, а возможно, это был страх. – Далеко глядящий Пеан поднял свой кубок. Он посмотрел мне в глаза. «Кого из смертных женщин боги благословили больше, чем Фетиду? Ее сын не будет знать горя. Болезней. Возле его очага будут собираться многочисленные дети и правнуки. Их смех будет звучать под крышей его дома. И когда наконец придет время ему уснуть навеки, он будет древним стариком. Жизнь, полная радости, выпадет человеку, который избегает войны». – Избегает?.. – Она, наверное, ослышалась. – А Фемида, она тоже была там? Мать судорожно вздохнула и долго лежала так смирно, что я подумал, она задремала. Но она заговорила: – Я пила и пировала. Я танцевала, и голова у меня кружилась от радости. Моему сыну не уготована горькая героическая смерть. Я вышла из пещеры Хирона, чтобы подышать воздухом, и присела на камень. Именно тогда я ее и почувствовала – пророчицу Артемиду. Она сидела рядом со мной. – Мать снова замолчала. Я больше не мог терпеть: – Да? А потом? Простыня, укрывавшая хрупкое тело матери, поднималась и опускалась в такт ее затрудненному дыханию. – Мудрая богиня сказала мне: «Твой сын мог бы прожить такую жизнь, о которой говорит Пеан, если бы захотел. Но молодые люди – львы, они жаждут славы». – И какая у меня будет слава? С ресниц матери скатилась слезинка. Она проползла по выпирающей скуле, а потом остановилась на впалой щеке. Я промокнул ее большим пальцем. – Если ты изберешь путь воина, то будешь гореть ярче всех смертных – и сгоришь быстро. Ты изопьешь чашу горечи. Твоя репутация станет покровом, который не согреет тебя. – Мама, нет. Честь и слава – это все, чего я могу желать. Как они могут сделать меня несчастным? – Бессмертные никогда не лгут, хотя часто запутывают, – сказал отец. Он сделался еще меньше, чем был. Мать привстала на локтях. Ее бледное лицо засветилось с былым пылом. – Ахиллес, обещай мне, что будешь воздавать почести Пеану. Приноси ему жертвы почаще. Не делай ничего, что способно его рассердить. – Клянусь. – Даже когда страсти будут обуревать тебя сильнее всего, помни, что ни один человек не сравнится с богами. Боги любят подобных себе, но осуждают тех, кто возносится слишком высоко. Поступай так, как велят тебе отец и Хирон, пока не станешь взрослым мужчиной. Да и потом не забывай просить у них совета. Прислушивайся и к своему прежнему наставнику Фениксу. Он хорошо учил тебя, пока ты не уехал на обучение к Хирону. – Я буду прислушиваться к ним ко всем, – пообещал я. Рана от удара Аякса на предплечье запульсировала болью. Мать откинулась на подушки. – Девушка, Елена. – Откуда ты?.. – Я повернулся к отцу. – Я не мог спросить у вас. Вы бы сказали, что я слишком молод. Вы бы меня остановили. А это ведь правильно, чтобы я женился. У меня должны быть сыновья и дочери… – Довольно! – Отец схватил меня за плечи, напугав. – Я теряю жену. Неужели моему ребенку тоже так необходимо готовиться к могиле? – Он оттолкнул меня и удержал на расстоянии вытянутой руки. – Твой гонец вернулся во Фтию. Он все нам рассказал. Принести отказ Тиндарея тебе он оказался не в состоянии. – Отказ? – Не нужно так удивляться. Даже боги не могут удовлетворить всех своих прихотей. Отец переключил внимание на маму, еще глубже погрузившуюся в подушки. Она закашлялась и попыталась улыбнуться. В уголках ее рта виднелась кровь. – Поцелуй меня, милый Ахиллес. Поговорим… когда я проснусь. Пелей, неси Хироново снадобье. Все, что я любил и чем жил, от меня ускользало. Кончиком пальца я вытер алые капельки с маминого рта и поцеловал ее губы. Прижался щекой к ее тощей груди, осторожно, опасаясь причинить ей боль, и зажмурил глаза. Отец похлопал меня по спине. Потом поцеловал мать и укрыл простыней ее плечи. * * * Отец забрал нас с Патроклом во Фтию на похороны моей матери. Поначалу меня сковало немое оцепенение, сменившееся невыносимой печалью. Я почти не спал и не ел. Все горести, что я знал еще мальчишкой: проигранные драки и сломанные игрушки, рождение мертвых щенков, понесенные обиды от врагов и, что хуже, от друзей – прежде казались нестерпимыми, настоящими. Но не теперь. Настоящим было то, что у меня больше нет матери. Она была для меня источником утешения в детстве. Плакал ли я или бушевал от ярости – Пелей где-то странствовал, – успокаивала меня именно мама. А теперь она стала источником моей скорби. Отец, Патрокл и я старались утешить друг друга, как только могли. Мы рассказывали друг другу истории о Фетиде, стараясь отвлечься. Патрокл не был кровным родственником моей матери, поскольку его отец – дядя моего. Но когда тот прислал сына во Фтию, относилась к нему как к родному. И вот Патрокл платил за всю проявленную моей матерью доброту привязанностью к нам. Время шло, но ничто не могло облегчить моего горя. Я поднимался в званиях у мирмидонян. Пока не докажу, что достоин и вообще захочу этого, отец не позволял мне командовать ими. Но я стал достоин довольно скоро. Утвердился и в глазах мирмидонян, и наших врагов. Отец поставил меня во главу армии для защиты и обогащения нашей земли, а мне по-прежнему чего-то не хватало. Однажды вечером мы с Патроклом сидели в отцовском зале и слушали дворцового сказителя, который пел о Тесее – афинском царевиче и друге Пелея, прославившем безвестные Афины своими подвигами. В ту ночь я лежал в кровати без сна, но думал не о спасении Тесея из критского лабиринта или дороге до Афин, которую он избавил от разбойников, а о его неотмщенном убийстве вероломным царем Ликомедом со Скироса. После узурпации афинского трона Ликомед принял Тесея у себя как друга и гостя, а потом, якобы показывая герою остров, столкнул его со скалы. Одни говорят, Ликомед боялся, что скиросцы окажут Тесею слишком большое уважение; другие – что он вступил в сговор с человеком, занявшим впоследствии Тесеев трон. Я решил, что избранная сказителем песнь – знак для меня, приглашение возвысить свое имя. Ахиллес, сын Пелея, отомстит за смерть великого героя Тесея. Когда мы с Патроклом прощались с отцом, над нами довлело пророчество моей матери, но мы этого не обсуждали. Ни один уважающий себя человек высокого происхождения не предпочтет длинную заурядную жизнь короткой и славной, если только у него, как у Патрокла, нет на то тайных причин. Мой отец ни за что бы так не поступил, даже если бы его желания, касающиеся меня, были не так определенны. Моя смерть наполнила бы его и скорбью, и гордостью. К девятнадцати годам моим самым большим достижением стало завоевание Ликомедова острова. Я мог бы предать царя мечу и продать его дочерей в рабство, но пощадил. Разумнее получать ежегодную дань в казну отца, позволив побежденным жить дальше и служить живым доказательством доблести победителя. Выкуп стал моей постоянной практикой, если в дело не примешивалась личная обида. После мимолетного увлечения одной из дочерей Ликомеда я задержался на острове еще на некоторое время. Она родила мне сына, которого мы назвали Неоптолемом. Для защиты мальчика я оставил на побежденном острове часть мирмидонянского войска и обещал навещать сына каждый год. Этих поездок я стал почти бояться. * * * – Ты вернулся. – Что? – Я повернулся к Деидамии. – Вернулся, – повторила она. Ее скучный голос пробивал заслон из моих собственных мыслей только изредка, пока я не сосредоточил на нем свое внимание. – Конечно, – ответил я. – Это же мой ребенок. Наш сын шатко ковылял впереди по белому песку вдоль берега. Он напоминал мне наполовину законченную статую. Даже захлестывающая его ступни вода не могла выдавить из него восторженного писка, заглушающего шум ветра. Время от времени он оглядывался через плечо на мать, и в его пустых глазах не отражалось никаких желаний. – Не сильно-то он вырос и до сих пор не говорит, как я заметил. – Он говорит понемножку. Ты для него чужой. – На ее лице не отражалось ничего, но слова ранили. – Я приезжал несколько раз. Разве ты не хочешь, чтобы он мною гордился? Только деревенские мальчишки растут, зная своих отцов. Я своего едва видел. Деидамия смотрела на парящую над волнами чайку. По ее лицу скользнула какая-то эмоция. – И ты был счастлив? Какой смысл отвечать? Ей все равно, что я скажу. Что ей не все равно? Судьба отца и сестер? Сына? Я уже не надеялся зажечь искру в этих прекрасных равнодушных глазах. Неизменное присутствие Патрокла в моей жизни не вызывало у нее ни раздражения, ни ревности, и ему, будь он склонен к проявлению подобных чувств, волноваться не следовало. Меня тоже не тревожило присутствие Ифис – девушки, с которой мой кузен познакомился на острове. Кто бы еще ни появлялся в наших жизнях, мы с Патроклом всегда были и будем друг у друга. Он был моим дыханием, а я – его кровью. – Не заходи слишком глубоко! – крикнул я Неоптолему. Ребенок бросил на меня рассеянный взгляд и продолжил загребать ручонками, стоя по щиколотку в бирюзовой воде. – Ты следишь за ним, как за пленником, – прокомментировала Деидамия. – Почему это? Я хорошо обошелся с твоей семьей. И ты знаешь, что я обеспечу сыну все необходимое. Неоптолем стал плодом бурной мимолетной страсти. Я толком не знал, чего ждать, в первый и единственный раз, когда с одобрения отца Деидамии зашел в ее спальню. Я мало бывал с девушками. Чувствовал лишь лихорадочное томление и стремление удовлетворить желание, к коему меня подвигали ее лицо и тело. Она ничего не сказала, когда я появился у нее на пороге и просто откинул ее покрывала. Я вошел в нее и обнаружил, что стать мужчиной можно не только тем способом, что я думал. Если в ту ночь я сделал ее женщиной, она не подала виду. После мы никогда не вспоминали о той ночи, пока она не послала Пелею весть о том, что они с Ликомедом стали дедами. Мы с Деидамией немного прошлись по мелкому песку. Наконец я нарушил молчание: – Остров восстанавливается. И Неоптолем мой наследник. У него ни в чем не будет нужды. Ликомед не достоин милосердия в той мере, в какой я проявил его, когда отомстил ему за Тесея. – Тесея? Это не тот ли, что хотел заполучить трон моего отца? – Нет, твой отец убил Тесея – гостившего у него друга. – Что мне за дело до мужских распрей? – А должно быть. Убив Тесея, Ликомед нарушил священный закон ксении. Я отомстил за это преступление во имя дружбы Тесея с моим отцом. Они вместе ходили на «Арго». Не сомневайся, Зевс проклянет скиросцев за преступление твоего отца. – Тогда он проклянет и твоего сына. – Ее взгляд переместился на темноволосую головку Неоптолема, потом заскользил вперед вдоль узкого пляжа и мечтательно застыл на изгибе мыса вдалеке. У меня внутри все перевернулось. Она права, и я знал это с самого начала, как только впервые взял малыша на руки. И хотя я мало что понимал в младенцах, рожденных женщинами, я наблюдал за всевозможными детенышами и сосунками на горе Пелион, пернатыми, мохнатыми и особенно многочисленными разновидностями тех, кто ползает или летает, прыгает или бегает. Все молодые существа отличались жаждой жизни, а у Неоптолема я ни разу не видел улыбки. Лучше бы я не приезжал на этот остров, покрытый лесом и скалами, лучше бы не ложился в кровать Деидамии. – Отцу следовало оставить Тесея в живых, – сказала Деидамия. – Какая скиросцам разница, правишь ли ими ты или афинянин. – Правлю? Разве я отнимал трон у твоего отца? Правит он, с моего позволения. Пусть занимается своими деревьями и козами сколько угодно, пока платит дань. Но если он задумает против меня заговор, я его уничтожу. Я прикрыл глаза ладонью от пробивающихся сквозь облака солнечных лучей. Неоптолем остановился, склонился над клубком из водорослей и стал тыкать в него пальцем. – Что это парень делает? – пробормотал я. При моем приближении мальчик поднял голову, и его лицо расплылось в улыбке. Из его горла вырвались металлические каркающие звуки. – Что там, сынок? – Я взъерошил ему волосы. Неужели он наконец собрался заговорить? – Нашел сокровище, симпатичный камешек? Отнесем его домой, покажем дедушке Ликомеду? Можем сделать тебе сад из камешков и ракушек. Неоптолем радостно заскакал. – Хочу! – потребовал он своим хриплым голосом. – Хочу! Я откинул в сторону вонючие водоросли, чтобы посмотреть, что так привлекло сына. Наполовину утопленные в песке, там лежали останки чайки. Птица лежала на спине с распростертыми крыльями. Неоптолем бухнулся на колени и двумя пальцами потянулся к впалой птичьей груди. Я оттолкнул его ручонки. – Прекрати! Сын запрокинул голову и уставился на меня. Блеск в его серых глазах потух. Деидамия, все еще смотревшая на море, протянула Неоптолему руку, и он поковылял к ней. Глава 5 Музы не наделили моего сына красноречием. Здесь, в темноте, тени говорят лучше. Но все же я надеюсь, что однажды он отличится если не в поэтическом, так в боевом искусстве. Правда, только если сумеет обуздать свои странные наклонности. Одним таким человеком, не сумевшим стать воином и так никогда не научившимся контролировать свои желания, был Парис из Трои, и только посмотрите, куда это всех нас завело. Пока я гулял с сыном по берегу Скироса, Парис увивался за последней из женщин, что привлекла к себе его блуждающий взгляд. Ею оказалась Энона, прелестная дочь виноградаря, обученная искусству исцеления. Несмотря на все усилия Париса, отдаться ему она не спешила. – Моя мать называет меня Алаксандусом, – сказал он ей однажды утром, когда она сидела над ним в тени каменной ограды, отделявшей друг от друга два поля зреющего ячменя. – Оно означает «защитник». Тебе нужен защитник, Энона? Она провела длинным стебельком травы по его лбу, затем по скуле и остановила на губах. Парис пришел в возбуждение от такого заигрывания, ведь девушка, несмотря на все его старания, до этого ни разу не осмелилась коснуться его. – Осторожнее, – сказала она, – а то я решу, что ты ко мне неравнодушен. Парис рассмеялся и привлек ее к себе, опрокинув на свое распростертое на земле тело. Энона напряглась, и он знал, что так будет. Если бы она начала сопротивляться, он бы ее отпустил, но момент был выбран правильно. Трепещущая Энона лежала на его груди, и Парис потешил себя, представив, что он и в самом деле был защитником этого очаровательного создания. Он потерся носом о мочку ее уха и погладил ее каштановые волосы, а она вздохнула в ответ. Он медленно переместил руки на ее спину и прикоснулся губами к ее шее. Дыхание Эноны участилось. Осмелев, Парис опустил руку ей на бедро, смяв в кулаке ткань ее туники. Она уклонилась от его прикосновений и привстала на коленях. – Не думай, что мне не хочется. Просто ты – сын царя Приама, а кто я? – Спокойно, Энона. – Парис не желал расстраивать ее тем, что легко мог найти себе на вечер другую девушку. Недостатка в женщинах, жаждавших его общества, у него нет. Он и в самом деле был сыном Приама – этот факт скорее привлекал, чем отпугивал большинство его любовниц. А ему особенно нравились женщины из деревень и предместий, потому что они представляли из себя удачную противоположность дочерям его богатых соседей по троянской цитадели. Дворцовые девицы так оберегали свою репутацию, что их редко удавалось уговорить поднять юбку выше щиколотки. Гораздо проще было, накинув плащ с капюшоном, побродить по залитым лунным светом улочкам ближайшего предместья, где так легко найти самостоятельную женщину, где даже целомудренные уступали чарам самого красивого из всех царских сыновей. Как раз в предместье Парис впервые и увидел Энону. Она вышла из храма и целеустремленно куда-то зашагала, а на ее щеках играл румянец. Он попытался идти следом, но в лабиринте извилистых улиц свернул не туда. Пришлось расспрашивать в храме. Там Парису сообщили, что девушка – достойная собирательница трав и приходила навестить больную жрицу. Парис хотел прийти к ней в дом на окраине деревушки, расположенной где-то на равнине, или вызвать к себе во дворец. Но так и не собрался. А потом вышло так, что его брат Гектор получил удар мечом во время тренировки. Рана на ноге так воспалилась, что дворцовые лекари отчаялись спасти зараженную конечность. И Парис вспомнил о прекрасной травнице. Потом наблюдал из-за двери, как Энона обращается с Гектором, восхищаясь ее умелыми руками и утешительными словами. Парис решил заполучить девушку, да побыстрее. Но пока что держалась она отстраненно, и их встречи неизменно заканчивались ничем. Парис начал думать, что у него так и не получится насладиться ею. Его предвкушение отсроченного блаженства уступало место смирению. Энона закусила губу и осторожно пригладила падавший ему на глаза локон. – Тебе все еще хорошо со мной? Даже с закрытыми глазами Парис чувствовал, как пристально она смотрит. – Ты мне очень дорога. Ничего не значащие слова, которые он разными способами произносил десятки раз множеству женщин. Он не собирался сделать травницу несчастной, но, возможно, пришло время действовать. Она так мила и так красива. С легкостью завоюет преданность какого-нибудь деревенского парня. Ей на роду написано выйти замуж, воспитывать детишек и располнеть. Парис ошибся в выборе любовницы, и этим все сказано. Так вышло, и в том нет ничьей вины. Он посмотрел на Энону из-под полуприкрытых век и потянулся, чтобы обнять на прощание. Она не шевельнулась. Мысли Париса улетели в город, под стену цитадели, к девушкам, которых он знал и которых ему еще только предстояло встретить. На ее прекрасном, с тонкими чертами лице застыл немой вопрос. Травница и впрямь очаровательна, Париса так и тянуло прикоснуться к ее загорелой коже. Это молодое тело никогда не будет прекраснее, чем сейчас, весной жизни. Неужели так сложно произнести слова, которые она так жаждет услышать, которые позволят ей получить удовольствие? Возможно, им движет не только желание, а какие-то чувства. Прощаться вовсе не обязательно. Он бы пожалел, если бы прервал их не успевшую толком начаться связь, да еще и в такой замечательный день, когда так ласково светит солнце, а трава такая мягкая и душистая. Парис ответил на ее вопрос: – Я к тебе неравнодушен, Энона. Ее щеки порозовели. – Только ко мне? – Только к тебе. – Отец еще не выбрал тебе невесту? – Ах, нет… Нет… Мой брат Гектор женится на Андромахе. А я? О, нет. – А кто такая Андромаха? Неважно. Ты в самом деле испытываешь чувство ко мне, Парис? И всегда будешь? Он заколебался всего на миг. – Конечно, любовь моя. Моя единственная любовь навечно. Энона тихо вскрикнула. Это привело Париса в возбуждение. Он привлек девушку к себе и почувствовал, как она расслабилась; ее губы, касаясь его груди, повторяли его имя снова и снова. Осторожно, сдерживая желание, чтобы не напугать ее, Парис перевернул ее на спину. Долго целовал ее шею и плечи, а потом улыбнулся. Дрожащим пальцем она обвела контуры его лица. Он прижал свои губы к ее и раздвинул их языком. Тело Эноны выгнулось. Наконец-то девушка, которая так долго держала его на расстоянии, будет принадлежать ему. * * * В то время, как Энона обрела блаженство в объятиях любимого, далеко за морем гораздо менее довольная жена сидела подле своего мужа и пыталась пришить к праздничной юбке ряд дисков в форме ячменного зерна. Ее муж с благодушной улыбкой слушал жалобы советников. Елена приладила золотой диск и с силой вонзила иглу в неподатливую шафраново-желтую ткань. В любой момент Менелай должен был дать заверение, которое давал каждый год. Услышав его, Елена скорчила гримасу. – Все будет хорошо. Лица собравшихся мужчин и женщин – большей частью высших жрецов и жриц из храмов, раскиданных по всей подвластной Менелаю Лаконии, – выражали целую гамму чувств, от натянутой любезности до сдерживаемой досады. Их, чтобы не поощрять высокомерия, называли слугами богов, хотя при этом они входили в число влиятельнейших людей государства. Высшая жрица Пелеи, богини желания, вышла вперед. В ее ушах позвякивали тяжелые серьги из электрума с подвесками в форме маленьких голубей. – Тем не менее я предлагаю принять определенные меры предосторожности. Менелай украдкой бросил стыдливый взгляд на Елену, которая притворилась, что ничего не заметила. Время не избавило его от привычки краснеть и не сделало эту привычку менее раздражающей для его жены. – Это совсем не обязательно, – ответил он. В конце зимы им с Еленой предстоит праздник Ложа. При всем народе они представят в лицах священный брак матери Тейи и опоясывающего Землю морями Посейдона – союз, от которого произошло все земное изобилие. Как обычно, у него не получится излить семя, и в результате год снова окажется неурожайным. Сидевшая на колене Менелая дочь зевнула, потянулась и, не обращая внимания на хмурящую брови Елену, со шлепком босых ног соскользнула на каменный пол. Подергала за праздничную юбку на коленях матери. – Мама, расскажи мне сказку. Елена отшвырнула ручонки дочери. – Тише, Гермиона. Неужели не видишь, что мы заняты? – Зачем Менелай настаивает, чтобы она с ребенком проводили целый день у него в зале? Правда, ее собственный отец тоже разрешал ей сидеть с ним, но она ведь была старше, разве не так? В любом случае Елена вела себя лучше и была менее избалована. Менелай улыбнулся сначала Гермионе, а потом своим советникам. – На сегодня достаточно. У нас еще много времени на подготовку. В этом году Матушка и Опоясывающий Землю, несомненно, будут добры к нашему царству. Слуги богов отсалютовали, ударив себя в грудь, и проследовали через зал к выходу. Вскоре оттуда донеслись звуки более громкие, чем просто отдельные возгласы и ворчание. Менелай, похоже, не обратил на это никакого внимания. Он наклонился к Елене, будто ждал от нее сказки, наравне с Гермионой. Елена проигнорировала мужа и положила рядом с ячменным диском другой, с выпуклым изображением пшеничного зерна. Гермиона с мольбой на веснушчатом личике снова потянула за желтую юбку: – Пожалуйста, мамочка, сказку о говорящих львах. – Если ты будешь мешать, – ответила Елена, – как мама закончит юбку к празднику? Над бровями Гермионы появились крошечные морщинки. Она наклонила голову. – К какому празднику? – Ты прекрасно знаешь. Ой, посмотри-ка. Гермиона прислонилась к Елениным коленям и потыкала юбку. Она внимательно посмотрела на диск под иглой матери и захихикала. – Вверх ногами! – Да, я знаю, – ой, посмотри, что ты натворила! Желтая ткань была измазана чем-то липким. Елена отняла руки ребенка от юбки и велела служанке принести мокрую тряпку. Но ущерб был нанесен: испачканная юбка невесты не сулила для праздника ничего хорошего. Девочка сжала губы, силясь не заплакать. Менелай снова усадил ее себе на колени. – Говорящие львы, да? Этой сказки я не знаю, но, может, вместо нее я расскажу тебе о слезах небесной царицы? Гермиона серьезно кивнула. – Иногда высоко в облаках плачет царица небес. Ты знаешь, куда падают ее слезы? – Мне на лицо, – прошептал ребенок. – Да, на лица особенных людей. А во что превращаются эти слезы, девочка? – Пухлый Менелаев палец постучал по веснушкам на носу Гермионы. – Во львов. Менелай рассмеялся и ласково погладил дочь по голове, побритой на детский лад, с единственным коротким хвостиком на затылке и завивающимся локоном надо лбом. – Во львов? Хех! Это и есть сказка, которую рассказывает тебе мама, чтобы ты засыпала? – Да, отец. – Ладно, подожди-ка… Елена вздохнула и бросила иглу на колени. Почему этот ребенок не может тихо наблюдать за приготовлениями, как в таком возрасте это делала она сама? Ну, наверное, вела себя не совсем уж тихо, но хотя бы старалась помочь. Сидела в ногах у матери и сестры, пока те занимались ремонтом юбки невесты, следила за шкатулкой с дисками и подавала золотые зернышки на замену тем, что отлетели за время хранения. Зачарованно представляла, как выглядели в этой юбке предыдущие поколения женщин ее рода, как будет выглядеть в ней она сама. Проще было удалить грязные отпечатки детских пальцев, чем заново перешивать пшеничный диск. Елена бросила на Гермиону взгляд, полный сожаления. Она резка с дочерью из-за Менелая. Толику уверенности, что он исполнит свой долг на празднике, – и приготовления могли бы снова стать в радость. Гермиона, опустив глаза, слушала другую сказку Менелая про львов, не ту волшебную, что рассказывали в детстве Елене. Девочка устроилась, прижавшись к отцовской груди, и наконец затихла. Закончив, Менелай улыбнулся Елене поверх головки дочери. – Ты слишком убиваешься. Позволь закончить шитье служанке. – Он протянул руку, дотронулся до пары неподходящих друг к другу дисков и усмехнулся, будто Елена сказала что-то смешное. – В конце концов, народ любит тебя за твою красоту, а не за мастерство рукодельницы. Он задел кончиком пальца высохшую маковую коробочку, и она загремела по полу, а потом исчезла, слившись с желто-красно-синим цветочным узором. Елена резко выдохнула. – Мне обязательно работать здесь? Лоб Менелая сморщился. – Иначе я тебя и не увижу. Праздничные приготовления занимают так много времени. – Времени, проведенного с пользой ради обильного урожая. Он уткнулся лицом в мягкий рыжий ежик на голове Гермионы. – Твоя юбка будет замечательно выглядеть, моя дорогая. Как бы тщательно Елена ни прилаживала диски, приличного узора не получалось. Ей хотелось швырнуть юбку на пол. – Все это неправильно, – заявила она, жалея, что нельзя добавить: «А если бы в Лакедемон не заявились вы, эту юбку до сих пор надевала бы моя мать». Менелай с Агамемноном погубили ее отца, и ничуть не меньше были повинны в смерти ее матери. Спустя две луны после того, как Тиндарей умер на руках у Елены, сердце Леды разорвалось от горя. Навсегда ушло то последнее, что связывало Елену с ее золотым детством, – ее несравненная мать, ее оплот во время крутых перемен, спровоцированных Агамемноном и Менелаем. Ее семья уничтожена, и заменить ее нечем. Неуклюжие попытки Менелая успокоить Елену только бередили рану. Когда она плакала, он похлопывал ее по руке и извинялся. Говорил, что понимает, какое потрясение и горе испытываешь, если внезапно теряешь мать. Елена не спрашивала у него подробности. Где ему понять, как сильно она презирает мужа за крушение ее детских грез. Елена взяла из стоящего у ее ног ларца очередной диск в форме мака и попыталась встроить его в кривой цветочный ряд внизу подола. – На празднике ты будешь красавицей, – сказал Менелай. – Тогда ты должен попытаться меня полюбить. У него запылало лицо. Как так получалось, что, будучи наделенным властью Посейдона, он не в состоянии соединиться с ней в священном браке, но продолжает приставать к ней каждую ночь со своими неловкими тычками? Обычно она неподвижно лежала под ним, подавляя негодование, и ждала, когда его тело изогнется и он повалится в сторону в странном после столь непродолжительных действий изнеможении. Потом Менелай осыпал ее лицо и плечи неловкими поцелуями и благодарил ее за доброту. Несмотря на старания мужа, Елене пришлось приложить усилия, чтобы забеременеть, а потом и сохранить это состояние. – Похоже, ты так и не будешь носить мне маленьких, – бранилась Полидора, ее старая нянька. Елена кричала в ответ: – Еще одна причина, чтобы вышвырнуть тебя вон, старая ты сука. Какой прок в этом доме от няньки? Ох, Полидора! – Елена прижимала к себе сильные руки старой женщины. – Сжалься. Никого у меня не осталось, одна только ты. И Полидора отвечала: – Полно, полно, моя пичужка. Подари Менелаю ребеночка. И больше не будешь страдать. По совету Полидоры Елена приносила щедрые жертвы матушке Тейе и клала себе в постель букетики мирта, посвященные Пелее. Ела орехи и бобы, в которых, по утверждению Полидоры, иногда могло находиться семя самих богов. Елена поглощала их в огромных количествах и почти ничего больше, пока не почувствовала нездоровье в теле, да и в сердце. Каждый раз, чувствуя напряжение в чреве, она возносила молитвы Илифии, богине деторождения. По утрам, после того, как унимались приступы тошноты, относила в пещеру богини под цитаделью медовый пирог и помещала его на каменный алтарь. Иногда, после долгой пешей прогулки на пустой желудок пирог оказывался чересчур соблазнительным. Полидора предостерегала Елену, что за это Илифия пошлет ей наказание, когда начнутся родовые боли. В самом деле, рождение Гермионы длилось от рассвета до заката, а потом еще до следующего утра. Елена, поддерживаемая женщинами, несколько раз приходила в себя и снова теряла сознание в комнате, пропахшей ее телесными выделениями – что-то медное и кислое. Елена кричала, что Илифия сидит в углу, скрестив лодыжки и пальцы, чтобы не дать ей разродиться. Наконец она произвела на свет ребенка, девочку с поразительно рыжими волосами, бледной кожей и пунцовым румянцем. Дочь Менелая. – Ваш первый ребенок, – сказала повитуха, опустив: «И, возможно, последний». Елена отвернулась и заплакала. Эмоции улеглись, когда Полидора вложила в ее руки кричащего младенца. Елена знала, что эта дочь никогда не заполнит зияющую пустоту у нее внутри. – Ты, кажется, устала, – произнес Менелай. Вздрогнув, Елена подняла взгляд от неподвижно застывшей иглы. – Строчки немного… – Он почесал нос. – Я хочу сказать, что, возможно, тебе нужно… или лучше… Ох, да что я понимаю в шитье? Елена встала и накинула юбку на спинку стула. – Ты прав: ее может закончить служанка. А я удаляюсь к себе. – Она поколебалась, а потом протянула руку к сидящему на его коленях ребенку. – Почему бы тебе не пойти со мной, Гермиона? Теперь уже мама расскажет тебе сказку о говорящих львах. * * * Энона сидела возле ног возлюбленного на полу маленького саманного домика, в котором она жила со своим отцом. Она говорила низким настойчивым голосом, и он прислушивался к нему как к нежным звукам лиры на шумной пирушке. Сейчас он бы скорее предпочел оказаться на такой пирушке, чем завязнуть в столь затруднительном положении. – Поговори с отцом, – сказала Энона. – Про него рассказывают, что он питает слабость к возлюбленным. Он ведь наверняка не откажет собственному сыну в его желаниях? – Хм-м? – Парис поглаживал ее по волосам. Он сидел, ссутулившись, на единственном во всем доме стуле, обнаженный, и глядел мимо возлюбленной на выцветший участок стены. Завернувшаяся в покрывало Энона напряженно смотрела на него, и ее плечи ритмично поднимались и опускались в силу эмоций, о которых Парис предпочитал не думать. Как же ей сказать? Как лучше объяснить причину своего приезда? Их роман уже сильно затянулся. В этом не было ничьей вины, просто так вышло. С любой другой он бы закончил отношения еще несколько месяцев назад. Энона же оказалась настойчивой. Она начала намекать на свадьбу – абсурдная мысль. Сыновья царя Приама должны жениться на женщинах благородного происхождения. А Энона годилась только в любовницы, и свой срок она уже отслужила. Но Парис терпеть не мог делать кому-то больно, хоть при этом постоянно кого-то истязал. После первоначальной реакции, состоявшей из слез и обвинений, отвергнутую женщину часто можно было задобрить подарками. Это внушало чувство завершенности. Женщины принимали то, что сам он не мог распоряжаться своим будущим. Парис поправил каштановые волосы Эноны, размышляя, какой подарок сделать ей. Она протянула руку к его руке. – У твоего отца так много жен, и не все они знатные. Он не увидит препятствия в моем происхождении. – Гекуба – его единственная жена. Остальные – наложницы и любовницы. Он держит их, потому что любил их, когда они были молоды. Возможно, Эноне понравился бы дорогой сосуд для смешивания мазей и снадобий. Парис глубоко и удовлетворенно вздохнул, впитывая теплый, древесный аромат, постоянно присутствовавший в ее доме. Как хорошо, что у нее есть ее траволечение. Это занятие травничеством и благодарные пациенты поддержат ее. Однажды у нее будет и подходящий муж, и детки. Самое лучше, что он может сделать для нее, это отпустить. – Я не смогла бы тебя с кем-то делить, Парис. Старомодные способы, способы твоего отца, не для нас. – Нет, не для нас. На миг Парис позволил своим мыслям умчаться куда-то далеко. Затруднительное настоящее было слишком уж неприятно, чтобы его растягивать надолго. Из маленького оконца на пол упал луч солнца. Парис представил себе, как он смотрелся бы на смуглом теле его новой возлюбленной. Аниттис была значительно старше Эноны и представляла из себя совершенно другой тип. Если Энона была неопытна в искусстве любви, то Аниттис могла кое-чему поучить самого Париса. Он обещал ей, что придет днем, пока ее муж будет заседать на совете во дворце, но перед этим решил навестить Энону, чтобы сообщить ей печальную новость о том, что они расстаются. Восторг Эноны по поводу его внезапного приезда не позволил ему избежать прощальных объятий. И в итоге день прошел в приятной, хотя и не особенно страстной физической близости, не с той женщиной. Энона обняла ноги Париса ниже колен. – Когда женщина имеет для мужчины ценность, он ставит ее выше всех остальных и вместо всех остальных. – В ее милом лице мелькнула ревность. Парис вздохнул. Он ведь особо и не говорил ничего о свадьбе. Возможно, один или два раза он заявлял, что жизнь без Эноны была бы невыносима и что она была его единственной любовью навечно. Но подобное говорят все любовники. Ласковые слова придавали увлечениям особое очарование. Аниттис это понимала. Ох, Аниттис! – Какая женщина, – вырвалось у Париса. Ее еще девчонкой захватили во время набега на прибрежные селения, она прошла через руки нескольких хозяев и только потом оказалась в доме немолодого троянского чиновника. Жизненный опыт научил ее тому, как ублажить мужчину, и она так хорошо ублажала чиновника, что он на ней женился. Аниттис понимала, что жить нужно полной жизнью. Когда интрижка с Парисом закончится, она без сожалений пойдет дальше. – Так, значит, ты меня любишь? – спросила Энона. – Конечно. – Парис сжал ее плечо и искренне заверил: – Я хочу, чтобы ты знала, что все это время ты была мне очень дорога. – Ох, Парис! – Но, Энона… – Ты переживаешь о том, что скажет твой отец? – Не совсе… – Ты можешь его переубедить. Тебе не обязательно жениться на царевне из чужих земель. Мне стать наложницей, одной из многих?.. Нет. Я хочу, чтобы были просто мы с тобой. Парис так внезапно вскочил со стула, что Энона покачнулась. Он прошагал к окошку и широко распахнул ставни. Голос Эноны, одуряющий запах трав, маленькая хижина – единственная комната, разделенная занавесками, – все это душило его. Она шевельнулась, явно стремясь подойти и броситься в его объятия. Лившийся из окна свет обрисовывал контуры тела Париса, точеный силуэт, прекрасный и недосягаемый. – Знаю, что тяжело, – прошептала она. – Мы должны быть сильными. Парис пристально смотрел на огородик Эноны и молчал. Почему он выбрал эту травницу – или, раз уж на то пошло, всех их? Он любил стольких женщин, но в памяти едва сохранились их имена и лица, лишь отголоски игривого смеха, воспоминания о нежных бедрах, томной улыбке, дивной формы груди. Однажды он возьмет себе жену. У отца с матерью есть одна на примете, но стоит ему попросить, и ею удовольствуется кто-то из братьев. Его устроит только та женщина, что затмит всех остальных, и никак иначе. Женщина столь обольстительная, что у него не будет желания куда-то от нее уйти, не наступит пресыщения хорошо изученным телом. Женщина, чья чувственность привяжет его к ней. Как будет выглядеть этот образец совершенства, Парис сказать не мог. Иногда представлял девушку с блестящими черными волосами и подведенными глазами, иногда – золотоволосую и светлокожую. То высокую и атлетичную, то маленькую и утонченную. Но всегда наделенную прекрасным лицом и магнетическим обаянием. Все будут смотреть на нее. Только где отыскать такую богиню? Не в Трое, это он знал наверняка. – Я уезжаю за границу на некоторое время, – сказал Парис. Энона как раз поднималась на ноги. Теперь она снова опустилась на пол. – За границу? Для Париса это заявление было не меньшей неожиданностью, чем для Эноны. – Да. Отец даст мне корабль и людей. Возможно, отправлюсь в Ахею, чтобы, как его посланец, устранить разногласия между троянцами и ахейцами. – Приам ненавидел ахейцев еще с тех пор, как они разграбили Трою во время правления Парисова деда, убили отца и братьев Приама и поработили его сестру Гесиону. – Ахейцы злобные, Парис. Не нужно тебе туда ездить. Это слишком опасно. К тому же море кишит пиратами. – Нападать на посланцев запрещено. Об этом знают даже ахейцы. Сначала поеду в Саламис, узнаю что-нибудь о Гесионе, моей тетке. – А еще у царя Саламиса может оказаться прелестная дочка. – Не езди, Парис. Пожалуйста, не надо. Парис уже забыл об Эноне. Он подобрал свою тунику, пояс для меча и оделся. – Подожди! – Девушка неуверенно поднялась на ноги. – Когда ты уезжаешь? Когда возвращаешься? Отчаяние в ее голосе вернуло Париса в настоящее. – Хоть тебе грустно сейчас, скучать по мне ты не будешь. Заботы о работающих в поле крестьянах с их согнутыми спинами да рабах с их сбитыми ступнями заполнят твои дни. Время пролетит так, что ты и не заметишь. – Время и расстояние позволят ей забыть о нем. С несчастным видом Энона покачала головой. Покрывало соскользнуло с нее, и взгляд Париса устремился на ее грудь прежде, чем он успел себя остановить. Ее губы дрожали; глаза блестели от выступивших слез. Ох уж эта сила женской грусти! Как ни странно, в тот миг травница показалась ему более желанной, чем когда-либо. Или это случилось от предвкушения грядущих приключений? – Все говорят, что ты лучшая целительница в Трое, – сказал Парис. – А мне это известно доподлинно. Энона бросилась в его объятия и прижалась всем телом. Между страстными поцелуями он говорил ей то, что она хотела слышать: нет, он ее не забудет; да, обязательно вернется; конечно, будет постоянно думать о ней, а других женщин не замечать. Причинять ей большую боль, чем теперь, нет никакого смысла, тем более что это их последнее свидание. Энона рыдала у него на груди, даже когда ее тело начало откликаться на его прикосновения. Аниттис могла еще подождать. Глава 6 Река Эврот серебрилась в бледном солнечном свете. Ведомая проводником, Елена без одежды заходила в прохладную воду на отмели. Чуть впереди шел Менелай. Он согнул колени, чтобы спрятать ото всех свои рыхлые ляжки. Елена разглядывала толпу на восточном берегу, выискивая определенное лицо. Каждый праздник Ложа собирал людей со всех окрестных деревень Лаконии, и они, украсив головы венками из сосны и скальной розы, наблюдали за обрядом очищения. В передних рядах стояли молчаливые жрецы и знать, позади перешептывались рабы, а остальные теснились где-то между первыми и вторыми. Елена расправила плечи, чтобы народ по достоинству оценил ее нагое тело, ибо в остальное время на протяжении года ее красота растрачивалась впустую. Вот он, беспечный черноволосый царевич из Трои, тот, кого ей хотелось увидеть больше всего и увидеть которого она почти боялась. Он виновато улыбался, протискиваясь через ряды знатных горожан, пока не оказался в зоне прямой видимости. Многие в толпе наблюдали за ним, но его взор был устремлен на одну только Елену. Ее кожу покалывало под его взглядом, ласкавшим ее лицо, груди и бедра. А его красота была подобна огню, высасывающему воздух из комнаты без окон. Жрец Посейдона ожидал царскую чету в реке. Он принял из рук прислужника серебряную чашу и полил искрящейся водой голову Менелая. Елена задрожала от удовольствия, когда настала ее очередь, и вода омыла ей шею и плечи. Ропот толпы стих, как только Менелай поднял непослушные руки. Он произнес: – Моя плоть чиста. Я чист. – Моя плоть чиста, – эхом повторила Елена, стараясь, чтобы ее голос прозвучал звонко, как прозрачная вода. – Я чиста. – Справившись с соблазном потрогать волосы и проверить, не примялись ли от воды тщательно уложенные и заколотые локоны, она проследовала за проводником к илистому берегу. Толпа зрителей охнула. Менелай поскользнулся и, замахав руками, упал в реку. Жрец Посейдона зашлепал по воде к нему, помог принять вертикальное положение и постарался предотвратить очередное его падение, потащив за собой к берегу, словно неуклюжего тюленя. Пораженная Елена вспомнила, как ритуал омовения совершали ее родители: их высокие величественные силуэты и изящные движения, гордость, которую она испытывала, глядя на них. Ее муж махнул держателю полотенца. В отличие от Тиндарея и Леды, он гнушался обычаем предков обсыхать под лучами солнца. Коричневатые одеяния, в которых они с Менелаем шли к реке, остались лежать на земле. Держатель платья обернул вокруг царя голубую набедренную повязку и закрепил на волосах золотую налобную диадему. Двое помощниц облачили Елену в шафраново-желтую праздничную юбку и жилет с обнажающим груди вырезом. Вокруг талии ей повязали пояс, а на лоб возложили диадему чуть меньшего размера, чем у мужа. Елена только вчера закончила наблюдать за работой по отпарыванию и перешиванию дисков, украшавших воланы юбки. Волнующая мысль о восхищающемся ею троянском госте и солнечный свет, который падал на украшения и озарял Елену золотым сиянием, помогали ей справиться с задачей. Менелай вытянул белые руки. – Я Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – моя. – Ты Посейдон, Повелитель Источников. Вся дающая жизнь вода – твоя, – нараспев вторила ему толпа. Краска заливала лицо бога-царя до самых веснушчатых плеч. – Сегодня я увидел богиню, которую хочу сделать своей невестой. Где же матушка Тейя, Повелительница Черной Земли? Голос толпы стал громче от охватившего ее возбуждения: – Господин, Повелительница Черной Земли стоит позади тебя. Елена вперила взгляд в спину Менелая и старалась не думать о смуглых плечах, узкой талии и мягком, очаровательном произношении, о беззастенчивой лести и заразительном смехе троянца. К счастью, слетавшая в тот миг с ее губ реплика не требовала сосредоточенности: – Я матерь Тейя, Повелительница Черной Земли. Вся плодородная почва – моя. Где же Посейдон, Повелитель Источников, который засеет мое бесплодное поле? – Повелительница Черной Земли, Повелитель Источников стоит перед тобой, – отвечала толпа. Троянский царевич держал путь в Ахею. Он ехал с дружественной миссией, направленной на то, чтобы залечить старые раны, нанесенные ахейским набегом на Трою два поколения тому назад, и не особенно распространялся, как собирается этого добиваться. Владыки Трои всегда облагали значительными налогами корабли, что, держа курс в Геллеспонтский пролив, пережидали в их порту непогоду, но для ахейцев плата, взимаемая по приказу царя Приама, была и вовсе непомерна. Кара, постигшая многих за деяния нескольких участников давнего набега. Менелай, радуясь шансу сгладить трения между Троей и Ахеей, приветствовал Париса в Лакедемоне как личного гостя и нового друга. Он повернулся к Елене и схватил ее за руки. – Повелительница Черной Земли, я засею твое бесплодное поле. Безысходность охладила чресла Елены. – Тогда веди меня к своему ложу, Повелитель Источников. Скорбный и короткий звук морской раковины привел зрителей в восторг. Звон кимвалов побудил их выстроиться в широкий нестройный ряд. Ощущение, что троянский ксенос, гостящий у них друг, наблюдает за ней из толпы, затуманивало чувства Елены больше, чем шум и суета, чем сотрясающиеся трещотки танцовщиц или плачущие флейты раздувших щеки музыкантов, и больше, чем мычание увитых гирляндами жертвенных быков. Всякий раз, когда она бросала взгляд через плечо, Парис оказывался все ближе. Возле теменоса Храма Двух Цариц и Царя они почти коснулись друг друга. Служители богов дожидались в теменосе. Они образовали круг перед каменным алтарем под священным дубом матери Тейи. Помощники усадили Елену с Менелаем на деревянные троны, установленные на склоне и развернутые к алтарю, а затем аккуратно в ряд выстроили перед алтарем быков. Елена завидовала благостному спокойствию животных в последний день их жизни. Они погибнут быстро. Не они, а их плоть, из года в год идущая на заклание. Участники процессии обступили жрецов, образовав широкий и глубокий полукруг. Где-то там стоял и Парис. Из храма Двух Цариц и Царя появилась Гермиона с корзиной ячменя. Ее сопровождала девочка-гидриефора с кувшином для омовения. Тень от корзины падала на лицо дочери, но Елена заметила, что оно сморщилось от волнения. Менелай, как всегда, похоже, ничего не замечал; он лучезарно улыбнулся Гермионе, метнувшей на отца растерянный взгляд. Корзина на голове ребенка зашаталась. Менелай беспокойно заерзал на своем троне. – Говорила же тебе, она еще мала, – сквозь зубы процедила Елена. Ради зрителей она сохраняла бесстрастное выражение лица. – Она к этому еще не готова. Менелай затаил дыхание, когда корзина начала соскальзывать с головы Гермионы. Девочка с кувшином – вода плеснула через край – потянулась и остановила падение. Елена стряхнула руку Менелая, обвивающую ее предплечье. Продолжая придерживать корзину Гермионы, гидриефора выровняла свой медный кувшин, чтобы вода перестала выливаться. Мокрый металл скользил в ее тонких пальцах. Елена представила, как кувшин летит на землю, очистительная вода орошает траву, корзина стремительно падает и священный ячмень рассыпается, словно корм для скота. От алтаря подбежала жрица, ухватила корзину, похлопала Гермиону по локтям, и девочка со сморщенным личиком, вскинув ручки-веточки, вцепилась в свою ношу. Жрица заглянула в кувшин, кивнула и изучила рисунок, образованный на земле пролитой водой. – Все будет хорошо, – объявила она. Участники обряда облегченно вздохнули. Гермиона с гидриефорой обошли по кругу всех участников и жрецов, омывая им руки и установив тем самым невидимую границу. Потом девочка плеснула из кувшина на морды быков, и каждый мотнул головой в знак согласия со своей участью. От царицы такого подтверждения перед ежегодной необходимостью возлечь на брачное ложе не требовалось. Гидриефора слегка поддела локтем плечо Гермионы. Та затрясла головой и молча уставилась на Менелая. – Она должна это сделать, – шепнула Елена. – Давай, – одними губами произнес Менелай. Бросая долгие взгляды на отца, Гермиона по очереди обходила участников обряда, чтобы каждый мог зачерпнуть из корзинки немного ячменя. Внутри у Елены все затрепетало, когда вперед выступил Парис, собираясь взять несколько зерен. Затем участники по приглашению высшего жреца Посейдона осыпали зерном жертвенных животных. Служители срезали со лба каждого быка по несколько шерстинок и бросили в огонь на алтаре. А высший жрец затянул монотонный гимн, обращаясь к Посейдону и матери Тейе с просьбой щедрого урожая в обмен на бычьи бедренные кости. Пение смолкло. Одновременно заклатели жертв оглушили обоих быков ударами топора, и на солнце блеснули ножи. Елена старалась не замечать запахов крови и навоза, не слышать последний хрип животных, который не могли заглушить даже громкие рыдания плакальщиц. Заклатели жертв подставляли сосуды под хлещущую из перерезанных глоток кровь и поливали ею алтарь. Затем пришло время срезать с костей мясо и жарить его. В ожидании пира зрители разбились на группы. Когда все было готово, Елена заставила себя проглотить несколько кусочков, хотя внутренности ее восставали. – Ты готова? – спросил Менелай, съевший не больше, чем она. Елена кивнула. Взявшись за руки, они пошли в храм Двух Цариц и Царя. * * * Сандалии Менелая раздражающе стучали по каменному полу пристройки, Елена сидела на скамье и, закрыв глаза, мечтала о том, чтобы муж перестал расхаживать. За дверью зала божеств то поднимались, то утихали приглушенные голоса – озабоченные, или так ей казалось. Пока служанки подкрашивали ей лицо и укладывали прическу, она старалась не представлять себе, как ее божественный и царственный муж снова унижает ее перед знатью и высшими жрецами Лакедемона. Перед троянским ксеносом. О троянском ксеносе она старалась не думать вовсе, чтобы не разгневать Посейдона мыслями о смертных мужчинах. Служанки добавили последние штрихи, нарисовав на Елениных плечах багровые солнца. Она встала и пошла в зал божеств рука об руку с Менелаем. Царевич Парис сделал несколько шагов в ее направлении с таким испуганным лицом, словно это его , а не ее тело должно было стать главной жертвой празднества. Елена смотрела мимо него, радуясь, что ее глаза жирно подведены углем и выражения их особо не видно, а свинцовые белила скрывают ее пылающие щеки. Самым высоким местом в зале была ступенчатая скамья, и ее занимали три божества: матерь Тейя, опоясывающий Землю Посейдон и их дочь, Повелительница, чье имя никогда не произносят вслух, Та, что правит во чреве ее матери. – Повелитель Посейдон, – прошептала Елена, не двигая губами, – сделай так, чтобы на этот раз мое бесплодное поле полило дождем. К Менелаю приблизились две женщины, обнаженные и гибкие, близнецы. Он изумился. Елена не рассказывала мужу о миссии, которую возложила на высшую жрицу Пелеи, богини желания: найти и обучить двух очаровательных красавиц, самых талантливых служительниц Пелеи. Если все пойдет по плану, близнецы смогут сделать так, чтобы Менелай выплеснул свое драгоценное семя. Церемония не обернется бедствием для Лаконии и оскорблением памяти Елениных непогрешимых предков. Покачивая бедрами, близнецы подвели Елену и Менелая к обложенному подушками ложу. Своими чувственными пальцами сняли с царя набедренную повязку и сандалии. Обнаженный, он попятился и наткнулся на ложе. Елена почти не заметила, как близнецы стаскивают одежду с нее самой, как тяжелая юбка и жилет падают на пол. Она смотрела, как высшая жрица Пелеи, обвив вялую руку вокруг локтя Париса, приникла к его уху и что-то ему тихо вещала. Троянец отмахнулся от нее, как от подлизывающейся гончей, чье присутствие ему безразлично. Казалось, что он следит за пульсом Елены, бьющимся у нее на шее. Елена уловила его учащенное дыхание, услышала его собственными ушами. Его глаза ловили каждое малейшее движение ее тела. Они расширились, когда Елена вспомнила о том, что нужно что-то говорить: – Я матерь Тейя, Черная Земля, и я умираю от жажды. – Ай-а-а-ай! – завопили зрители. – Без воды я бесплодна, – заявила Елена. – Полей Землю! – последовал ответ. – Услышь нашу мольбу, Посейдон, Повелитель Источников! Одна из близняшек подхватила прислоненный к столу большой старинный щит из бычьей кожи, почти полностью скрылась за ним и, ухватив пару колотушек, принялась отбивать ритм. Другая близняшка взяла со стола деревянную вертушку, намотала на нее шнур и раскрутила инструмент над головой. И невидимый бык Посейдона, казалось, с грохотом пронесся по воздуху, его рев заполнил каждый уголок зала богов. – Повелитель Источников, услышь нашу мольбу! – пели зрители. – Повелитель Источников, услышь нашу мольбу! Елена, загипнотизированная рефреном, ритмом и завыванием вертушки, стояла не мигая. Ее воспаленные сухие глаза головнями прожигали глаза троянца. – Я пришел! – гаркнул Менелай. – Я дающий жизнь Источник, Удобряющий Землю. – Его рука метнулась к Елене и потащила ее на ложе. Близнецы отложили свои инструменты. Одна встала на колени перед Менелаем – тот скривился, казалось, вот-вот заплачет, и зажмурился – и принялась целовать и ласкать его. Ее сестра гладила Менелаю плечи и грудь. Елена смотрела вперед, куда-то за спину Париса. Неудачи мужа вынудили ее пойти на унижение – ее нагота не возбуждала его на людях. По залу пронесся общий вздох, когда Менелай, весь красный, вошел в нее и сотрясся в оргазме. Вскочил с ложа. Елена свела бедра вместе и сжала, чтобы сохранить священное семя. – Повелитель, подожди! Послушай предсказания! – вскричал главный провидец. Он взял ритон – сосуд для либаций в форме бычьей головы, и торопливо забормотал: – В этом году реки не высохнут. Земля напьется от мужа, и новая жизнь прорастет в изобилии. – Провидец вынул палец из отверстия во рту быка и вылил содержимое сосуда в канавку в полу. – Слава матери Тейе! Слава царю Посейдону! Потом зрители передавали сосуд друг другу, и каждый делал по глотку. Когда подошла очередь троянца, он поднял ритон и, обращаясь к статуе Посейдона, пробормотал: – Милостивый повелитель, как же ты скор, – и сделал утоляющий жажду глоток. * * * Когда вся процессия вернулась во дворец, знать и жрецы сели пировать в зале, разместившись парами за маленькими столиками. Менелай настоял на том, чтобы в знак уважения к своему троянскому ксеносу усадить его вместе с Еленой. А сам он со своим главным провидцем занял соседний столик. На вертелах над очагом жарилось мясо всех сортов. Слуги носили по залу корзинки с хлебом и подавали к столу блюда, полные сыров, фруктов и орехов. Елена ела мало. Аппетита ее лишили предпраздничные переживания, но, не будь их, близость Париса стала бы тому причиной. Тесный жилет с поясом тоже мешали набивать живот, но снять костюм сияющей богини и вновь стать обычной женщиной, которой свойственно ошибаться, Елена просто не могла. Парис тоже не проявлял интереса к пиру. Удовольствие пульсировало в жилах Елены всякий раз, когда его взгляд скользил от ее глаз к губам или следовал за ее пальцами, скользнувшими к ключице. Поразительно, что она почти забыла о непреодолимом влечении, которое одно человеческое существо может испытывать к другому. Близость Париса напомнила ей о другом пиршестве, о свадьбе ее сестры и прекрасного черноволосого Тантала, юного царя, чей образ она запомнила навсегда, чьи глаза были устремлены только на его невесту. Парис коснулся под столом ее руки, лежащей на коленях. – Вина достаточно? Подать знак, чтобы налили еще? – Да, – обронила она ради того лишь, чтобы притупить чувства. И с болью в сердце убрала руку. Она больше не безрассудная дочь Тиндарея, испытывающая свою силу и мечтающая о любви. Она царица доставшейся от предков земли. Мать. И жена. Женщине ее положения не подобает увлекаться чужеземцем с красивым лицом. – Не сдерживайся из вежливости, – посоветовал Менелай Парису, разводя руками и показывая на горы всевозможной снеди на столе: ломтики оленины и ягнятины, чаши с оливками, закусками и сушеными фруктами. Потом вылил содержимое соусника на баранью ляжку и снова переключил внимание на главного провидца. Не поднимаясь с места, Парис придвинул свой стул поближе к Елене, казалось позабыв о ее просьбе подлить вина. Наклонился к ней, и она уловила пьянящий аромат мирры. – Я знал о тебе еще до того, как приехал сюда, – тихо проговорил он. Его дыхание щекотало ей ухо. – Ахейский сказитель пел о тебе прошлой весной в царском зале моего отца. Он объявил тебя прекраснейшей из всех ахейских цариц. Я должен был убедиться в этом лично. – Манящие, черные, как ночь, глаза Париса не оставляли у Елены сомнений, что со сказителем он согласен. Обрадованная, вопреки здравому смыслу, она ответила: – Подумать только, обо мне знают в Трое! Или он придумал это, чтобы польстить ей? Его пальцы прошлись по ее руке и, задержавшись на мягком изгибе локтя, согрели кожу. Она знала, что должна осадить его – кто-нибудь, и муж в том числе, мог заметить. Его пальцы скользнули к ее запястью, затем отдернулись, оставив на ее коже ощущение покалывания. – Моего отца ты уже очаровала, – сообщил ей Парис. – Говорят, царь Приам любит женщин. У него много наложниц. Выражение лица у Париса было серьезным, как у ребенка. – Это не в моих правилах. Отец может оставить себе своих египтянок, нубиек и фракиек. Самая красивая женщина находится здесь, в Лакедемоне. Ей примерещились косые взгляды гостей, их ухмылки и перешептывания? Горячечная суета пира – шум застолья, гул голосов, дым и жар от очага – в сочетании с ее собственным волнением ошеломляла. – Ты слишком далеко заходишь, – предупредила она. – Как же я завидую твоему мужу: его жена очаровывает всех, кто ее видит. Я бы согласился только на такую невесту. – Твой отец наверняка уже кого-то для тебя выбрал? – поинтересовалась Елена, чувствуя при этом необъяснимый укол ревности. – Никого. Видишь ли, я… Ее руку накрыла и сжала влажная ладонь – Менелай потянулся к ней через разделявшее их столы небольшое пространство. – Ты здорова, моя дорогая? Почти ничего не ешь. – Легкая морщинка залегла у него меж бровей. От неожиданности Елена попыталась прикрыться свободной рукой, но Парис снова увлек ее под стол. Его нежные, настойчивые пальцы переплелись с ее. Главный провидец что-то говорил Менелаю, и тот отвернулся, восклицая: – Превосходно, превосходно! И я надеюсь, что мой брат насладится такой же щедростью, на какую мы можем рассчитывать, когда придет время сбора урожая. – Агамемнон… – произнес Парис. – Знаешь, Елена, я не понимаю, почему он тебе так не нравится. Я, возможно, вовсе не приехал бы в Лакедемон, если бы он не отзывался о тебе так часто и с таким одобрением у себя во дворце. На самом деле теперь я думаю, что именно Агамемнон послал в Трою сказителя, воспевавшего твою красоту. Елена выдернула свою руку из пальцев Париса и чуть не уронила кубок. Заметив, что Менелай смотрит в ее сторону, она взяла у проходившего мимо слуги кусок хлеба и опустила его в свою пустую миску. – Сказителя прислал Агамемнон? – Да, вместе с посланником. Наверное, чтобы очаровать моего отца. Иначе это был бы невыносимо скучный визит. – И чего же хотел посланник? – Обсудить разные скучные вещи: права на рыбную ловлю, доступ к морским и сухопутным путям. Мой отец, конечно, отклонил все предложения. Но, полагаю, на самом деле сказитель и посланник стремились похвастаться твоей красотой. – Сомневаюсь, что кто-то из них вообще меня видел. А что до Агамемнона, так он меня ненавидит. Парис выгнул бровь. – Почему ты так говоришь? Он боготворит тебя. Восхвалял все время, пока я был в Микенах. Его сказитель воспевал твою красоту каждую ночь, пока я не сошел с ума от желания увидеть тебя. Елена проглотила остатки вина, которые, казалось, заполнили ее желудок без остатка. – Так это Агамемнон надоумил тебя приехать в Лакедемон? – Да, заверил меня, что у Менелая найдутся блистательные аргументы, чтобы переубедить моего отца и сделать мою миссию успешной. – Просто абсурд! Менелай и дар убеждения? – Что такое? – Менелай отвел взгляд от главного провидца. – Мы обсуждаем, какой ты превосходный хозяин, – ответил Парис. Превосходный хозяин застенчиво улыбнулся. – А твоя жена… она… – Улыбка Париса померкла, пока он подбирал подходящие слова. Елена едва заметно качнула головой. Парис продолжил неотрывно смотреть на нее своими блестящими, губящими женщин глазами. – Елена… Она собрала всю свою силу воли и потянулась за кубком – слуга наконец снова наполнил его. Парис, накрыв ее руку своей, обхватил кубок, придвинул его к себе, поднял и прижался губами к красному пятну, оставленному ее накрашенным ртом. С колотящимся сердцем Елена повернулась к Менелаю, но тот улыбался одному из предводителей своего войска. – Нам следует заключать новые союзы, как это делает твой брат, – витийствовал воин, – и поддерживать отношения с нашими соседями. Мы, ахейцы, не должны держаться обособленно. – Действительно. Агамемнон никогда не ошибается, – согласился Менелай. – Мы поговорим об этом позже. А пока давайте насладимся всем, что у нас есть, в ожидании нового урожая. * * * От весенних дождей зазеленели поля, появились дружные всходы, и Елене даже без провидца стало ясно, что матушка Тейя и Посейдон улыбнулись Лаконии. Любовь к родине наполняла ее сердце, когда она наблюдала смену времен года глазами Париса. Они, она – за проводника, он – за возничего, путешествовали по полям и деревням Лаконии, заново открывая те места, где Елена бывала с сестрой. Завидев колесницу своей царицы, лаконийцы радостно приветствовали Елену и ее ксеноса. Земледельцы бросали серпы и провожали их веселыми криками; мальчишки с палками в руках махали им с ветвей оливковых деревьев; старухи выбегали из хижин, чтобы предложить угощение. Все, кто их видел, сходились во мнении, что дочь Тиндарея и приветливый троянец – очаровательная пара. Кое-кто из простых людей признавал Париса талисманом. А когда дворцовые писцы отметили лучший урожай с золотых времен Елениных родителей, народ решил, что троянец принес в Лаконию легендарное богатство его города, и роптал куда меньше обычного, доставляя во дворец ежегодный натуральный налог. Поэтому Елена была обескуражена, когда однажды днем пришла по требованию Менелая и увидела, что он развалился на скамье у себя в зале и закрыл лицо пухлыми ладонями. Елена опустилась на один из стульев напротив скамьи и ждала, что он заговорит. Наконец она не выдержала: – Менелай… – Ужасно, – пробормотал он. Ее муж качнул головой. – Может, это правда, что они говорят: мой род проклят. Где Парис? Елена вздрогнула. – Я не знаю. С какой стати мне знать? Сколько раз она готовилась к тому, что он обвинит ее, хотя не сделала ничего дурного. Всякий раз, когда Менелай посылал за ней, она медлила по дороге, но неизменно находила его улыбающимся и засыпающим ее вежливыми вопросами о том, как прошел день. – Сегодня утром прибыл гонец, – сказал Менелай. – Да, я его видела. – На ее глазах, пока она стояла на галерее над двором, из зала вышел молодой человек в шапочке, на которой было изображено не что иное, как микенские львицы-двойняшки. – И какие новости он привез? Прежде чем Менелай успел ответить, приложив для этого видимое усилие, послышались приближающиеся шаги – легкая походка Париса. Елена уловила запах мирры. Под предостерегающим хмурым взглядом улыбка на его лице застыла. Парис поднял руку в формальном приветствии. Менелай повернулся вполоборота и поприветствовал вошедшего. – Сядь, Парис. Нам нужно кое-что обсудить. Я получил ужасное известие. Парис продолжал стоять, растерянно глядя на Менелая. Елена вскинула подбородок, стараясь сохранить бесстрастное выражение лица. Она невинна, что бы там ни заподозрил Менелай. Она позволяла Парису говорить вольности, но не более того. Парис называл ее Пелеей, Повелительницей Любви в человеческом обличье. Возможно, это было непочтительно. Но ему все равно, кто его слышит: боги или стражники. Что, если у Агамемнона во дворце есть шпионы? Голос Париса прозвучал сдавленно: – Я уверен, что мы разберемся. – Если бы все было так просто, – отозвался Менелай. Разве не бранила Елена Париса за льстивые речи? Беспечно смеялась? Парис не всегда отвечал ей тем же. Порой стремился прижаться плотнее, и тогда Елене приходилось уворачиваться, чтобы не коснуться его губ. У Париса на лбу почему-то выступили капельки пота. – Может, ты просто расскажешь нам то, что услышал? Пожалуй, она сглупила, позволив ему перенять свойственные ей фразочки. Ей казалось, что это просто безобидная игра. Ей нравилось смотреть, как сияет лицо Париса, когда она наставляет и хвалит его. Менелай поднес рукав своей туники к глазам в ритуальном траурном жесте. – Кто-то умер! – воскликнула Елена, всплеснув руками. Она улыбнулась, ободряя Париса, но он смотрел на стражников у дверей. – Кто же? – Елена почти не дышала. – Конечно же, это не… Менелай опустил голову. – Сколько же горя может свалиться на одну семью? Ох, Елена, умер мой дед. И мы даже не сможем за него отомстить. Парис опустился на сиденье рядом с Еленой. Менелай тяжело вздохнул. – Давным-давно оракул напророчил, что моего деда, царя Крита, убьет его собственный сын, брат моей матери. Дед изгнал его. Но, похоже, на старости лет раскаялся. И поехал к моему дяде на Родос, чтобы предложить ему критский скипетр. – Вот как! – проговорил Парис. – Умер в пути, верно? – Если бы так. Уж лучше бы его корабль поглотила нежданно налетевшая волна или какое-нибудь чудовище. Но нет, дед прибыл на Родос в сумерках. Никто не ждал его появления. Пастухи приняли его людей за пиратов. Стали бросать камни. Проломили деду бедную голову. – Какой ужас! – произнесла Елена. – Но хотя бы пророчество не исполнилось. Менелай заломил руки. – Камни его не убили. Мой дядя оказался неподалеку, возвращался с охоты. Услышал лай пастушьих собак и издали заметил своего отца, но не узнал его! Не видел с детства. И убил одним броском копья. – Убил своего отца… – прошептала Елена. Менелай застонал: – Понимаете теперь? Разве мы с Агамемноном сможем отомстить за деда собственному дяде? Убийство родственника – самое нечестивое из всех преступлений. Только кого это останавливало? Агамемнон убил своего двоюродного брата, черноволосого Тантала. Агамемнон убил отца Тантала. Убил ребенка Тантала, маленького племянника Елены. Что изменит убийство еще одного члена семьи? И для чего Менелай рассказывает это Парису? Тут Елена поняла, и сердце ее упало. – Ты поедешь на похороны? – Мой дядя привез тело на Крит. Я уезжаю утром. – И ты хочешь, чтобы я присмотрел за Еленой? – осмелился предположить Парис. – Если это не слишком обременительно. Тебе, должно быть, не терпится вернуться домой. В Трое тебя наверняка дожидается молодая женщина? Елена внимательно всматривалась в лицо Париса. Он ответил: – Никакого обременения. – Меня не будет какое-то время, и я очень переживаю. Ты был моей жене как брат, как те братья, которых она потеряла еще в юные годы. Я знаю, что ты станешь для нее утешением. Парис как ее братья? Какой-то шаловливый бог явно отнял у Менелая мозги. – Буду стараться изо всех сил, – обещал Парис. – И дождешься моего возвращения? – Менелай наблюдал за струйкой дыма, поднимающейся от очага и уходящей в дымоход высоко наверху. – Как ты сам знаешь, у меня есть право напомнить об оказанном тебе гостеприимстве. Хозяин может рассчитывать на то, что гость и друг ответит ему тем же. Мы с тобой ксенои, Парис, ты и я. Эти отношения священны. – Ты можешь мною распоряжаться, и твоя жена, конечно, тоже. – Парис поклонился Елене с троянской почтительностью. Он прекрасен, подумала она, как отражение луны в водной ряби Эвротаса. А она всего лишь мошка, кружащая над поверхностью. – Я не хочу зря пугать вас, но вы должны сохранять бдительность, – продолжил Менелай. – Пошлите за мной при первых признаках любых неприятностей. Мне завидуют очень многие. – Завидуют? – не поняла Елена. – Конечно. Ты думаешь, я не замечаю, как на тебя смотрят мужчины, даже моя собственная знать? Даже рабы? Потому-то я и оставляю тебя под ответственность Париса. В отсутствие родственной, между мужчинами нет связи более священной, чем ксения. – Это правда, – подтвердила Елена, обращаясь к своему ксеносу, который широко улыбнулся ей в ответ. – Ладно, это меньшее из того, о чем стоит беспокоиться. – Менелай махнул рукой, и к нему подошел раб с ритоном. – Мы совершим возлияние духу моего деда и богам за мое благополучное возвращение. Глава 7 На родине почившего деда Менелай пробыл много недель. Сначала его задержали обязанности. Затем его корабль не мог покинуть порт Амниса из-за жестоких штормов. Ветра оказались гораздо благосклоннее к мирмидонянам, непобедимым воинам, которыми ранее командовал Пелей из Фтии, а теперь я. Летние месяцы мы провели, совершая набеги на острова у берегов Западной Азии, и плыли домой с богатствами для наших кладовых. Мое имя звучало в головах покоренных нами народов. Стражники на крыше Пелеева дворца прокричали приветствия, когда мы с Патроклом подошли к монументальной арке главного входа. Азиатская кампания была самой последней в череде предприятий, удерживавших нас от возвращения домой. Месяцы превратились в год, миновавший с тех пор, как мы в последний раз проходили по гулким колоннадам. Ярко расписанные колонны возвышались над нами, словно вечные боги, насмехающиеся над скоротечностью человеческой жизни. По каменным плитам на нас надвигалась гомонящая волна слуг. – Это наши герои! Наши воины! – Расскажите, где побывали! – Какие везете новости? – Какие вам достались трофеи? Смеясь, я справился с натиском объятий, обрушившихся потом и на Патрокла. Феникс, мой учитель в ранние годы, как почтенный страж, дожидался нас на крыльце, возле отцовского зала. И хотя мне не удавалось расслышать его слова, я прочитал по губам: «Любимые мальчишки, вы дома». Я поприветствовал старика, вскинув копье. В груди бурлили смешанные чувства. Страх преобладал. Где человек, которого я и хотел, и боялся увидеть? В тени, за спиной Феникса не было видно хрупкой сгорбленной фигуры. Но отец всегда приветствовал нас последним. Феникс нес свою вахту на крыльце с того самого момента, как часовые заметили нас вдалеке; Пелей же остался бы сидеть у очага, пытаясь вернуть своему телу хоть немного жара, свойственного его юности. Феникс вышел вперед, как всегда живо, хотя был на несколько лет старше отца. Он приложил ладони к моим щекам – знакомое мне с младенчества проявление близких отношений. – Гекатомбу добрым Ветрам, чье дыхание принесло вас к дому! Я обхватил его ладони и отступил на шаг назад, чтобы разглядеть его с расстояния вытянутой руки. – Нас не было так долго, старина? На твоей голове не осталось ни одного черного волоса. – Не осталось, и я этим горжусь. Вместе с сединой приходит мудрость. Однажды ты сам это узнаешь. А вот и твое второе «я». Патрокл! Мальчики мои, как же мы по вам соскучились. Вы и представить себе не можете. Патрокл осторожно обнял Феникса в ответ. – Кое-какое представление имеем, учитель. По вестибюлю застучали птичьи шажки. На крыльце появилась маленькая фигурка с дрожащим морщинистым лицом. Во дворце никогда не ощущалось никаких перемен, а отец с каждым моим возвращением домой выглядел все хуже и куда старше своего возраста. Он протянул трясущуюся руку, приветствуя нас, и попытался выпрямить спину, по привычке стараясь показаться выше и горделивее, стать аргонавтом, каким был когда-то. Мужем Фетиды. Моим отцом. Я приветственно поднял свое ясеневое копье. Оно, это оружие, которым когда-то владел мой отец, его подарок мне в качестве компенсации за вожделенный меч с костяной рукоятью, показалось мне до странности тяжелым. Я передал копье слуге, чтобы он отнес его в оружейную, а сам несколькими широкими шагами преодолел разделяющее нас с отцом расстояние и заключил его в объятия. У старика перехватило дыхание. Глаза наполнились слезами, хотя он улыбался. – Мой сын, мой сын. Как же я по тебе скучал! Ты должен будешь рассказать мне все о своих приключениях. – Его взгляд переместился на Патрокла. – А вот и ты, сын моего сердца. Патрокл с Фениксом подошли ближе, и брат наклонился, чтобы Пелей смог его поцеловать. – И я скучал по тому, кто дорог мне, как отец. – Почему это мы все такие печальные? – спросил я, с усмешкой изображая упрек. Взял обоих стариков за руки, и так же сделал Патрокл. Мы увлекли их за собой в медленном круговом танце. Смеясь, мы переступали ногами все быстрее и быстрее, как только позволяли ноги старших, пока все четверо не поддались по-детски безудержному, сотрясающему все тело веселью. – Мальчишки, у меня голова закружилась! – закричал отец. Я поддержал его, обняв. – Ох, прости, прости. – Я так ждал тебя, сынок. Не выпуская отца, я повел нашу маленькую группу в зал и усадил отца на его трон. Сердце у меня сжалось: он казался воробышком в окружении величественных фресок с грифонами. Патрокл придвинул к помосту стул для Феникса, и мы уселись у ног старших, как дети. Мы с Патроклом рассказывали о своих приключениях, об увиденных дворцах, о соглашениях, заключенных в залах царей и вождей, о набегах на тех, кому не клялись в дружбе. Отец слушал молча, Феникс осыпал бесчисленными вопросами. Патрокл помнил каждую битву лучше меня, будто сам принимал в них участие. Он не упускал ни единой подробности, способной восхитить наших слушателей. – Твое ясеневое копье защищало меня, – сказал я отцу. – Я всегда чувствовал твое присутствие. – Сначала оно принадлежало Хирону. Я хотел бы, чтобы однажды оно перешло к моему внуку. Как там дела у Неоптолема? Я переключил внимание на яркие фрески на стенах: изображения церемоний, битв и охоты, свирепых хищников и их мирно пасущихся жертв. – Его успехи поразительны, – ответил я и не соврал. Ребенок не развивался и говорил даже меньше, чем когда был совсем малышом, что и впрямь удивляло меня. Боги явно затуманили разум и ему, и его матери. – Он, наверное, доставляет своему деду Ликомеду столько радости, – произнес Феникс. – Какое это счастье, когда рядом бегают маленькие. Я ничего не ответил. Пелей с Фениксом никогда не просили прямо, чтобы Неоптолем жил во Фтии. Я с ужасом думал о такой просьбе. Никогда не привез бы им этого ребенка. – Скажи мне, какие у него способности? – поинтересовался отец. – Он тоже воин и поэт, как ты? – Его глаза, казалось, увлажнились, будто из-за исходящего от очага дыма. – У него есть маленький меч, – ответил я. – Он упрашивал Ликомеда наточить его, но я не разрешил. – Неоптолему нравилось водить краем лезвия по лицам прислуживающих ему мальчиков, и только в эти мгновения вспыхивали его блеклые глаза. – И еще у него есть деревянное древко… – Без наконечника, однако даже им его тонкие ручонки умудряются ранить плоть неосторожных существ. Патрокла передернуло, будто по залу пронесся ледяной ветер. Наши старшие недоуменно посмотрели на него. – Он станет грозным воином, я не сомневаюсь, – сказал он. Отец взъерошил Патроклу волосы. – Конечно станет. У него в жилах течет кровь его отца. И моя тоже. В свое время я неплохо справлялся, правда, Феникс, дружище? Порой сложно поверить, что в наших венах когда-то полыхал огонь. Мы ведь были как Ахиллес? – Мы же охотились на калидонского вепря, на этого чудовищного зверя, да? – откликнулся Феникс. – А ты ходил в Колхиду на борту «Арго». – Об этом пели сказители, – удивленно произнес отец. – И до сих пор поют, – подхватил Патрокл. Отец с улыбкой кивнул. – Мальчики, спойте нам сегодня за ужином. Я уверен, что вы могли бы сложить о своих приключениях целую поэму. – Неплохо, если они и наши достижения припомнят, – добавил Феникс. – А то нехорошо сочинять песню только о себе. А мы с тобой, Пелей, с удовольствием послушаем о своей молодости. Негоже горевать об ушедших годах. Кабы не наша смертность, боги завидовали бы людям в их богоподобных поступках. Я уставился на пылающий в очаге огонь. – Богам до смертных дела нет. Даже самый подлый раб никогда не позволит потухнуть огню в очаге; но боги ворошат и великих людей, будто мы угли, и наблюдают за тем, как пляшет и трепещет наше пламя, а потом позволяют ему угаснуть. – Некоторых из людей никогда не забудут, – возразил отец. – Ты один из них. Об этом были последние слова твоей матери. Это было не совсем так. Фетида сказала и о другом пути, но мы с отцом никогда этого не упоминали. Он наклонил голову и, казалось, состарился еще больше, в тот миг одряхлел от горя. Я понимал, что он все еще скорбит о матери, любящей жене, которая когда-то сидела с ним рядом и была жемчужиной его зала. Горевал он и обо мне, о моих периодах отсутствия в его жизни, как я в детстве горевал о том, что его не было рядом. Он поднял голову, и его слезящиеся глаза вспыхнули с неожиданной силой. – Стань бессмертным, Ахиллес. Стремись к славе, и люди принесут тебе трофеи на выбор. Твоя добыча в боях – доказательство твоих выдающихся способностей, о которых узнает весь мир. Никогда никому не позволяй пятнать свою честь. Яростно защищай свою репутацию, и твоя слава станет несмолкаемой песней. Комок застрял у меня в горле. Мой отец – царь, искатель приключений, аргонавт, мирмидонянин, брат по оружию героям. Сделал ли он достаточно для того, чтобы стать бессмертным? – А если мой внук заслужит половину от той репутации, что будет у тебя, то она станет моей дважды, – продолжил отец. – Я буду очень гордиться вами обоими. – Я должен сказать тебе, что тревожусь за него, за Неоптолема, – признался я. – Мальчику, должно быть, трудно без меня. Глаза Пелея снова потухли. Он смотрел на струйку дыма, которая вилась от очага, словно бы вознося молитву Небесному Отцу. – Все будет хорошо, Ахиллес. Ты делаешь то, что подобает хорошему отцу: подаешь пример. Я делал то же самое для тебя, и как солнце затмевает луну, так твой пример затмит мой. Я прислонился лбом к отцовским коленям, которые когда-то были самым безопасным местом в мире, не сомневаясь в том, что они все еще помнят мои детские тепло и вес. А мой старый учитель Феникс, как всегда, улучил момент и нанес удар в тот миг, когда жертва ожидала меньше всего: – Мы с Пелеем говорили о том, чтобы привезти Неоптолема сюда. Для нас не было бы большей радости. – Вам просто хочется взрастить еще один юный разум, – мягко воспротивился я. – Прости, дружище. Его дом на Скиросе. – Он еще маленький, он привыкнет, – возразил Феникс. – Попытайся понять. Он сын своей матери. – Я представил себе, как странный мальчишка украдкой бродит по коридорам отцовского дворца и набрасывается со своим древком на замешкавшихся, ничего не подозревающих жертв. – Больше не проси меня. Феникс не собирался сдаваться. – Разве Пелей в меньшей степени является Неоптолему дедом, чем Ликомед? Я ударил себя ладонью по ляжке. – Хватит! Не испытывай меня. – Ахиллес прав, – вздохнул отец. – Для чего вырывать мальца из родных мест? Феникс фыркнул. – А может, он считает, что на Скиросе безопаснее, чем во Фтии? Как там пираты, сильно навредили в этом году? – Ой, я не знаю, – ответил я. – Но уверен, не сумели бы похозяйничать: наши мирмидоняне прекрасно обучили местных воинов. Поседевшие брови Феникса насупились. – Одиссей из Итаки заявляет, что нет острова безопаснее, чем его. Говорит, будто перебил всех мародеров на всех направлениях, откуда только может дуть ветер. – Какой охотник за сокровищами потащится на Одиссееву скалу? – спросил я. – Я никогда не забивал себе ею голову, ни как друг, ни как враг. И как бы то ни было, Одиссей неплохо защищается при помощи своего языка. – Возможно, мы с твоим отцом зря беспокоимся. Одиссей может преувеличивать. Напуганный народ платит больше налогов, если верит, что их господин хорошо их защищает. – В наше время некоторым стоило бы больше опасаться собственной родни, чем захватчиков, – сказал отец. – Посмотрите на Агамемнона из Микен. Его дом по самую шею увяз в собственной запекшейся крови. От него держитесь подальше, мальчики. Ни у кого – будь то чужак или родственник – скипетр не задержится надолго, если на него положил глаз Агамемнон. – За время нашего путешествия, – подал голос Патрокл, и брови у обоих стариков приподнялись, поскольку до того он молчал, – мы узнали, что Агамемнон посылал гонцов за Эгейское море. – Не сомневаюсь, что для налаживания торговых путей, – добавил я. – У Патрокла возникла какая-то странная идея о том, что Агамемнон сговаривается с Приамом из Трои. Мой брат считает, они подумывают о союзе ради того, чтобы вся Ахея оказалась под властью Агамемнона, а восточные острова отошли Приаму. Ахейцы могли бы вечно враждовать друг с другом, но такой заговор был бы слишком большим предательством даже для Агамемнона. – Возможно, я ошибаюсь, – тон Патрокла не подразумевал, что он на самом деле так думает, – но этот человек так любит власть, что пойдет на любые другие издержки. – Маловероятно, – сказал отец. – Приам ненавидит ахейцев до такой степени, что вряд ли будет союзничать с кем-то из нас. А теперь довольно, мальчики. Любой разговор, в котором наши неразлучные Ахиллес и Патрокл не сходятся во мнениях, не стоит продолжения. О боги, Феникс! – Отец поднялся с трона, хрустнув суставами. – Мы не предложили нашим усталым путникам помыться или поесть. Возраст не оправдывает пренебрежения своими обязанностями. – Отнюдь нет, – согласился Феникс. – И нужно принести жертву в знак благодарности за их возвращение. Негоже забывать богов. – В самом деле. Пусть бессмертные улыбнутся нам и особенно нашим мальчикам. Глава 8 Елена вполуха слушала болтовню служанки. Каждый скрип или стук вызывал у нее мурашки по телу. Она дала распоряжение стражнику на лестнице не пускать мужчин в изолированные комнаты, где уединилась вскоре после отъезда Менелая на похороны деда. В тщетной попытке предотвратить распространение слухов, имени Париса она не упоминала, но и стражник, и любой другой понял бы, кого именно избегает хозяйка. Ее служанка Амата продолжила: – Кто-то сказал мне, что он штурмует дворец, госпожа. Я побежала вниз, и он там стоял, мой муж, в зале царя Менелая. – При воспоминании о вчерашнем сне ее опущенные веки задрожали, а на лице появилось выражение блаженной скорби. – Он прижал меня к груди и держал, как мне казалось, целую вечность. Он сказал, что пришел забрать меня домой. Что сердце его разбито с того дня, как меня увезли. Жестокая Пелея. Мучает и служанку, и хозяйку возлюбленными, которые могут прикоснуться к ним лишь во сне. Амата уже не вернется к куче пыли, которая осталась от ее города; она никогда не вернется к мужу, а также к отцу или братьям, которые вместе с остальными горожанами мужского пола пали от копий захватчиков, уничтоживших ее дом. А мужчина, которого желала Елена, очень даже жив. – Как хорошо, верно, было ощутить себя в его объятиях, – произнесла Елена. – Ох, да. А когда он уложил меня, это было так, будто он никогда не овладевал мною, будто с тех пор мною не овладевал ни один мужчина. А потом я проснулась и вспомнила, что он погиб. Елена коснулась щеки молодой женщины. – С тобой навсегда останутся воспоминания. – О желанных ласках. О проникновении без насилия. На лестнице раздался голос, похожий на карканье разгневанной старухи из подземного царства: – Тебе нельзя со мной! Она нездорова. Еленино сердце затрепетало. Куда подевался страж? Может, отошел опорожнить мочевой пузырь. Надо не забыть сделать ему выговор за то, что не оставил никого вместо себя. – Если ей нехорошо, то и мне тоже, – послышался мелодичный голос троянца. Амата прижала ладони к сердцу. – Ох, госпожа, послушайте! Это царевич Парис. – От той же самой болезни, как я погляжу, и я не позволю, чтобы от нее сделалось еще больше вреда, чем уже есть, – ответила старуха, нянька Полидора. Елена представила себе, как Парис просиял своей самой льстивой улыбкой. – Ты же не можешь стоять здесь весь день, правда? – Могу, и тебе придется сбить меня с ног, чтобы пройти. Ты думаешь, ей это понравится? Я вырастила ее, а теперь воспитываю ее дочь. Уж я-то объяснила им обеим разницу между хорошим и плохим. – Пусть будет по-твоему. – Елена вообразила, как у Париса от разочарования опускаются плечи и задирается подбородок. – Но я ее увижу. – Он вернется! – вскрикнула Амата. Елена начала убирать разбросанные по столу фрагменты настольной игры. – Что там наверняка болтают слуги? – Скорее всего, качают головами, не веря тому, что Менелаю хватило ума оставить жену на попечение соперника, или у них трясутся бока от смеха. Менелай собственноручно распахнул ворота перед захватчиком. Агамемнон бы не смеялся, если бы узнал, как Парис умолял Елену бежать с ним в Трою, пока не вернулся Менелай, – какая безрассудная, соблазнительная фантазия. – Вы ничего не сделали… пока. – Амата улыбнулась так невинно, что Елена не стала ее ругать. Лестница заскрипела под знакомой тяжелой поступью Полидоры. Старая женщина вошла в комнату, тяжело дыша, ее двойной подбородок гневно подрагивал. – Твой муж достоин десятерых таких мальчишек, попомни мое слово. Елена стукнула тыльной стороной руки по игровой доске. – Чего тебе нужно? – Я подумала, тебе захочется провести время с дочерью вместо того, чтобы якшаться с бестолковыми прислужницами. – Какая забота. Тогда чего же ты ее не привела? – Просто хотела убедиться, что угадала, поскольку сама ты этого не предлагала. – Ой, попридержи свой змеиный язык и сходи за Гермионой! Елена повернулась к Полидоре спиной, дожидаясь, пока ее тяжелые шаги не начнут удаляться. Есть ли ее вина в том, что она иногда забывала про ребенка среди всех забот? Полидора вернулась, сжимая в своей большой ладони ручонку Гермионы. – Бедняжка. Она пряталась под лестницей. – Я должна была об этом знать? Иди сюда, Гермиона. Ребенок застенчиво прижался к ноге Полидоры. Нянька слегка подтолкнула девочку. – Ну же, подойди к маме. Гермиона повиновалась и неуверенно шагнула к матери, а Елена опустилась на колени и обняла маленькое напряженное тельце. Она ждала появления чувства, того, что испытывают, сжимая своих детей, все женщины, кроме самых странных, самых отвратительных. У ее собственной матери этого чувства было в избытке, Елена в этом ни капли не сомневалась. А на ее долю досталась лишь пустота, которую медленно и неотвратимо заполняло чувство вины. Она разглядывала ребенка – это маленькое изображение Менелая женского пола – с расстояния вытянутой руки. – Чем ты сегодня занималась? Бледные глаза девочки внимательно смотрели на мать. – Расскажи мне, – добавила Елена мягко, как могла бы сказать Леда. – Ходила на улицу. Я собирала цветочки. Сорвала один для тебя. – Где же он? – Он… он потерялся, но он был красивый. Я положила его, чтобы гоняться за слугами. Всех поймала. Я очень быстро бегаю. – Ничего страшного. – Тебе надо посмотреть. Потом мы играли в мячик. Я очень хорошо играю. Потом я пошла к тебе, но на лестнице был царевич Парис. – Что? – Царевич Парис, – повторила Полидора, – был на лестнице. Елена погладила девочку пальцем под подбородком. – Забудь об этом. – Он всегда там. Я его вижу, а стражник говорит ему: «Уходи», и он очень расстраивается. Внутри у Елены все сжалось. – Ах ты маленькая врунья! Полидора ахнула. У Гермионы задрожала нижняя губа. – Если отец услышит подобную ложь, он тебя отшлепает, когда вернется домой. Даже не думай, что будет как-то по-другому. – Испытывая тошнотворное чувство вины, Елена добавила уже ласковее: – Нельзя говорить такие вещи. Полидора ринулась вперед, вытянув руки, чтобы сгрести ребенка. Елена остановила ее взглядом и погладила Гермиону по бритой голове. – Ладно, не плачь. Мама не хотела злиться. Последнее время она проводила с тобой мало времени. Ты должна рассказать ей все, чем занималась и что видела с тех пор, как папа уехал на Крит. – Бессердечно, – пробормотала Полидора. – Ты помолчи. Ну же, Гермиона. Что ты делала вчера? Гермиона понурила голову и шмыгнула носом. – Играла в догонялки. С Дидеро. – А кто такой Дидеро? – Подметальщик. – Ты говорила Дидеро о своих выдумках с царевичем Парисом на лестнице? Гермиона закусила губу. – Понятно. Что ж, ты должна сказать ему, что ошиблась, – продолжила Елена. – Я думаю, ты видела стражника. – Стыдно, – сказала Полидора. – Ты всегда обманывала и сбивала людей с толку. Тихо, как только могла, Елена спросила: – Ты уйдешь сама или мне тебя продать, чтобы ты оставила меня в покое? Но кому ты нужна? Мне нужно вышвырнуть тебя за ухо. Твое брюхо очень удивится ужину нахального нищего. Полидора положила руки на свои широкие бедра. – Ты так со мной не поступишь. Ладно, подождите с дочерью здесь, я принесу ее игрушки, и вы поиграете вместе. – Давай. А потом можешь идти и заняться какой-нибудь полезной работой вместе с прочими рабами. * * * Гермиона питала особую любовь к грубо вырезанному животному на колесиках – корове или лошади, Елена понять не могла. Остаток дня девочка таскала игрушку за собой на веревочке, иногда останавливаясь за стулом, откуда смущенно косилась на мать. Когда Гермиона наконец задремала под столом, Елена отнесла ее в смежную спальню. Положила дочь на кушетку и укрыла покрывалом. Амата подбежала помочь. – А вы не хотите отдохнуть, госпожа? У вас усталый вид. Елена покачала головой. Она пододвинула стул к кушетке, села и стала смотреть на своего спящего ребенка. Грудь сдавливало от невыразимых эмоций. Время от времени ее мысли блуждали вокруг Менелая. Вокруг Париса… Парис, Парис. Вокруг Леды. Тиндарея. И себя самой. Внезапно они вернулись к Гермионе. Какая тоска! В конце концов Елена перестала что-либо чувствовать. Амата коснулась ее локтя, и она поднялась. Стояла не двигаясь, пока служанка ее раздевала. Потом Елена легла на кровать и погрузилась в благословенный беспробудный сон. Проснулась она резко. В изножье кровати дрожало пламя единственной лампы. Елена не помнила, чтобы зажигала ее. Комнату все еще окутывали серые сумерки. – Амата, это ты? Пляшущее пламя приблизилось. Ее волос коснулась чья-то рука. Елена сдержалась, чтобы не вскрикнуть, и почувствовала слабое дуновение миррового масла. Резко сев, заморгала от света. Взгляд двух других блестящих глаз впился в нее. – Ты не хотела меня видеть, – тихо сказал Парис, – и я сходил с ума. Ее покрывало соскользнуло на талию. Свет лампы озарил ее тело. Свободная рука Париса опустилась с шеи Елены к ложбинке между грудей, и страстное желание охватило ее. Ладонь троянца остановилась на округлости ее живота. – Сейчас я рад, что нашел тебя в прекрасном самочувствии. – Как ты?.. – Подкупил ночного стражника. Кончиком пальца Парис подцепил покрывало и сбросил его на пол. Елена проследила за взглядом Париса, упиравшимся в ее бедра, и они сами собой раздвинулись. – Ох, Елена. Ты не разочаровываешь. Ее охватило желание, дурманящее, лихорадочное. Парис развернул свою набедренную повязку и бросил на пол. Он оказался именно таким, каким она его представляла себе бесконечными ночами, когда лежала без сна и плоть ее была слишком горяча, чтобы укрываться: мускулистые бедра, напряженное тело. Она откинулась на подушки, словно его вес уже прижал ее к кровати. – Ты так долго меня обделяла, – сказал Парис. Теперь все стало неважно: ни муж, ни слуги. Важно было чувствовать Париса внутри, наполняясь мучительным, нарастающим желанием. Елена протянула к нему руки; губы любовников соприкоснулись, яростно и жарко, а затем раскрылись. Его пальцы двигались у Елены между ног, ошеломляя ее такими ощущениями, о каких раньше она даже не догадывалась. Волны наслаждения грозили полностью поглотить Елену. Она оттолкнула руку Париса, опасаясь этого, сжала его ягодицы, и он вошел в нее так энергично, что оба вскрикнули. Он толкнулся один, два, три раза. Содрогнулся в экстазе. Несколько мгновений Елена просто лежала под ним, потеряв дар речи от удивления. Она прошептала: – Я сделала что-то не так? Парис слез с нее и опустился на колени. – Раньше такого никогда не случалось. В животе у Елены возникло неприятное, тошнотворное чувство, будто ей изменили. – Забудь то, что было раньше. Иди ко мне. Мы можем попробовать еще раз, когда ты отдохнешь. Но Парис только, хмурясь, смотрел на свой поникший орган. После недолгой передышки Елена протянула руку и обхватила пальцами безвольную плоть. Подождала. Ничего не происходило. Она посмотрела на Париса с немой мольбой. Он положил свою ладонь поверх ее руки и начал двигать в спокойном ритме. Его мужское достоинство шевельнулось. – Я делаю тебе больно? – спросила Елена. Его тихий вздох успокоил ее. Боли она ему не причиняла. К ее удовольствию, от ее ласк детородный орган Париса начал увеличиваться. Елена позволила его приоткрытым губам и опущенным векам стать ее проводниками. Она провела ногтями вдоль ствола, а языком – по набухшим венам. – Медленно, – простонал он. – Медленно, Парис. У нас вся ночь впереди. * * * Пути назад не было. Каждый долгий взгляд через стол за ужином, каждая улыбка, каждое интимное прикосновение во время прогулки по цитадели выдавали тайну влюбленных не меньше, чем звуки, еженощно издаваемые ими в Елениной спальне. Елена видела правду в своем отражении, в своих виноватых, горящих глазах: на нее теперь смотрела уже не жена Менелая. Дворец казался ей одновременно смутным воспоминанием и живым пространством, наполненным тенями и шпионами. Слишком уж часто Елена наталкивалась на группки шепчущихся рабов, разбегавшихся при ее появлении. Выражения их лиц были равнодушными или того хуже – наглыми. А что до стражников, то ей не то казалось, не то в самом деле они стали приветствовать ее с задержкой? Елена в любой момент ждала внезапного приезда рассерженных ее изменой Менелая или Агамемнона. Никто не поверит, если она изобразит невинность. Менелай может и попритворяться некоторое время, но Агамемнон не потерпит, чтобы она осталась безнаказанной. Какой же подарок она преподнесла своему врагу: оправдала возможность избавления от бесплодной царицы, которая подарила дому Атрея царство, но не сыновей! Парис был прав – его уговоры, мольбы, предупреждения. Она должна бежать с ним в Трою. Накануне отъезда Елена, дрожа, несмотря на обнимающую ее плечи руку Париса, стояла перед остывшим очагом в своем тронном зале. Они в заключительный раз проговаривали с его людьми план побега. Еще никогда Елена не позволяла очагу погаснуть, но вынести появление слуг, которые раздули бы угли, не могла. А бедная верная Амата никогда бы и близко не подошла к огню. Рука молодой женщины сильно тряслась, даже если она просто держала лампу. Это стало следствием виденного ею пламени, пожиравшего ее далекий родной город. Парис недоуменно хмурился, глядя на своих троянцев. – Я просто не понимаю. Все маленькие девочки любят лошадок. – Только не Гермиона, – возразила Елена. – Я каждый день водила ее в конюшни. Она орет, будто я бросаю ее на растерзание плотоядным коням Диомеда. А это просто наши лаконские лошади, не ваши огромные троянцы. Завтра, если мы не проявим осторожность, она перебудит весь дворец. Несколько человек Париса тихо совещались между собой. Елена сложила руки на груди и окинула троянцев надменным взглядом. Она надеялась, что глаза не выдают ее переутомления или чрезмерной тревоги. Все тело ломило от усталости. Елене нестерпимо хотелось упасть на стоящий позади трон, но она не садилась на него с тех пор, как стала любовницей Париса. Несколькими днями ранее Парис бездумно проговорился о том, что его люди опасаются брать ее с Гермионой в Трою, поскольку это было зловещим знаком для предстоящего длительного путешествия по суше и морю. Парис перестал хмуриться и широко заулыбался. – Ах, «Подвиги Геракла». Какая песня! – Что? – не поняла Елена. – Ну, знаешь, где Геракл усмиряет плотоядных коней Диомеда. Ее пел сказитель Менелая. Надо взять его с собой. – Украсть сказителя? – переспросила Елена. Порой он был капризнее Гермионы. – Мне он нравится больше, чем отцовский. – Должны же мы оставить Менелаю хоть какое-то утешение. Парис повесил голову, выражая раскаяние. – Конечно. А вот одна идея: ты могла бы рассказать Гермионе сказку про лошадей. Не плотоядных коней, конечно, а… Ох, я не знаю… О дружелюбной летающей лошадке? – Дружелюбной летающей? – Ну да, почему же нет? Она ребенок, любовь моя. – Если уж ее пугают эти лаконские мешки с костями, то наши троянцы доведут ее до безумия, – морщась, сказал один из людей Париса. – В Ахее нет лошадей внушительнее наших, – добавил другой. При виде мечтательной улыбки Париса Елену покинули остатки жизненных сил, словно вино, выбежавшее из опрокинутой фляги. – Наши кони берут призы по всему миру, – сообщил он ей. – Мой брат Гектор объезжает их на равнине. Я могу весь день сидеть и без устали смотреть на это. Каждому хочется иметь троянца, знаешь ли. Однажды Ахиллес из Фтии угнал под шумок троих. Ахиллес. При звуке этого имени у Елены до сих пор учащался пульс. Было странно даже представить себе, насколько ее жизнь, жизни вообще всех, были бы другими, не отвергни отец ее поклонника детства. Парис усмехнулся. – Может, и у Менелая где-то припрятано несколько троянцев. – Сомневаюсь, что он стал бы красть лошадей у твоего брата, – возразила Елена. – Зачем же так раздраженно, любовь моя? – Он привлек ее к своей груди и прошептал на ухо: – Дорогая Елена. Не беспокойся. Все будет хорошо, вот увидишь. Она позволила себе прижаться к нему. Если бы только его дыхание, его тепло наполнило Елену его легкой уверенностью. – Мой отец будет нами гордиться, как Гектором, – добавил Парис. – Смех наших детей наполнит его дворец. Когда-то, давным-давно, этот тронный зал тоже наполнял смех. Елена, Клитемнестра и двое их братьев сидели вокруг очага и рассказывали истории о богах, героях и чудовищах, изображенных на фресках, – эти сценки теперь виделись Елене настолько далекими, что казались чужими. Леда всегда отказывалась судить, кто оказался лучшим рассказчиком, поэтому каждый из детей доказывал свое превосходство. Мальчики хвалились, девочки кричали и плакали злыми слезами. Елена думала тогда, что не существует проигрыша мучительнее, чем в тех соревнованиях возле домашнего очага, в тех жестоких состязаниях. А потом пришла Повелительница, Получающая Многих, Та, Чье Имя не Называют Вслух. Она забрала Елениных братьев. А позже – Тиндарея и Леду. Лишиться всего можно очень легко. Елена уткнулась лицом Парису в шею и попыталась забыть о присутствии его людей. – Рассказать Гермионе сказку, говоришь? Клитемнестра любила истории о матушке Тейе, богине, дающей жизнь. Их братья предпочитали подвиги героя Геракла и рвались однажды пуститься в такие же приключения, как и он. Но чего в итоге добились эти двое, кроме негромкой дурной славы из-за кражи скота у двоюродных братьев и участия в битве без выживших? Клитемнестра тоже будет забыта, как обычная женщина. Может, Елена станет исключением, как жена, чья измена заставила ее бросить вызов могущественному дому Атрея? Она содрогнулась в объятиях Париса. – Ты слишком сильно тревожишься, – сказал Парис. – Завтра Гермиону никто не услышит, кроме часовых, а им я заплатил за то, чтобы они оказались глухи. Любой здравомыслящий человек будет в это время в постели. – Слуги встают рано, Парис. – Не так рано, как встанем мы. Она высвободилась из его объятий и вгляделась в его самодовольное лицо. – Ты ничего не забыл? Провизия – ты уверен, что нам хватит? Ты ведь понимаешь, что в Лаконии мы остановиться не сможем? Подданные Менелая могут нас приютить, а потом отказаться отпускать. – Пусть только попробуют, – огрызнулся один троянец, поглаживая рукоять ножа на поясе. – Тогда в последний раз проговорим все, – предложил Парис. – У нас уйдет день на то, чтобы убраться из Лаконии. Опасаться стоит только колесниц. Еды у нас хватит на несколько дней, на всех. После этого мы будем рассчитывать на друзей, которых я завел за время своего пребывания в Ахее. – Ты и впрямь веришь, что твои ксенои ради какого-то чужака станут рисковать тем, чтобы нажить себе врага в лице Агамемнона? – Как мог Парис полагаться на веру в закон ксении, когда сам убегал из Ахеи, прихватив с собой жену своего ксеноса? Елена обвела взглядом его людей, прощупывая гнилые места в плане и стараясь понять, кто из них может дрогнуть. – Неужели никто из вас не боится? Вокруг нее зарокотали гневные протесты. Парис взял ее за руки. По крайней мере, сам он напуган не был. – Мы опередим новости на несколько дней. Агамемнон не узнает о случившемся раньше, чем мы пустимся в плаванье. Посмотри на меня. Ты устала, любовь моя. Поспи немного. Чтобы завтра быть свежее. – Пожалуй, посплю. – Прости, что не приду к тебе сегодня ночью. Не будем рисковать, чтобы не привлечь внимания сама знаешь кого. Даже Гера на своем облачном троне, рыскавшая по земле в поисках неверного мужа Зевса, не могла похвастать более проницательным оком, чем Полидора. Старая нянька до сих пор могла по лицу Елены узнать о каждой тайне, притаившейся в сердце ее подопечной. Елена вышла из зала с поцелуем Париса на губах. * * * Она шла по купающимся в свете факелов и теней коридорам в направлении детской, мимо дверей, знакомых как свои пять пальцев, но теперь чужих и неприветливых, чувствуя себя тенью из ее прошлой жизни. Когда Елена вошла в детскую, Полидора хмуро посмотрела на нее снизу вверх. Старая женщина сидела возле кроватки Гермионы и чинила одну из туник девочки. – В твоем тронном зале собрались чужеземцы. – Ох, тише. Мне нужно, чтобы ты ушла, – сказала Елена. – Оставила свою маленькую одну? – Ты слышала, что я сказала. Сегодня ты спишь внизу. Полидора выпятила подбородок. – Я не буду ночевать с рабами. – Ты сама рабыня. – В твоем распоряжении целый дворец, госпожа. Для чего мне оставлять ребенка на твою милость? Елена опустилась на стул. – Только один раз сделай, как я говорю, Полидора. Давай не будем ссориться. Не нужно больше. Глаза на мясистом лице старухи сузились до размеров булавочной головки. – Ты что-то задумала. Все таскала Гермиону в конюшни. Для чего тебе это? Теперь ей снятся кошмары. Не то чтобы ты могла это знать. Это ведь я ее успокаиваю, пока ты спишь там, где тебе хочется. – Ах ты злобная ведьма! – Елена подбежала к няньке, схватила ее за руку и выволокла в коридор. Ее гнев остыл так же быстро. Она прислонилась к дверной раме. – Обещай, что не возненавидишь меня, Поли. Полидора нахохлилась, потирая руку в том месте, где выступили пять красных отметин, оставленных пальцами Елены. – Я сделала тебе больно. – Елена попыталась дотронуться до Полидориной руки. Старая женщина отдернула руку. – Не больше, чем собираешься. В этом я не сомневаюсь. – Ты должна любить меня, даже если больно. – Полидора неодобрительно хмыкнула. – Я знаю, ты любишь Гермиону. Но не беспокойся за нее чрезмерно, Поли. И не воображай себе, что я не в состоянии приглядеть за собственным ребенком. – Я ее нянька. – А я, – парировала Елена, – ее мать. Убирайся. Со сжатыми губами и прямой спиной Полидора повернулась и удалилась по коридору. В дальнем конце она пробубнила: – Я приду проведать ее утром. – Не раньше середины утра, – прокричала Елена. – Нам с ней нужно проводить больше времени вместе. Ты сама это сказала. Оставь нас с дочерью в покое. Полидора не ответила. Она пошла вниз по лестнице. Внезапно, когда из виду скрылась ее покачивающаяся из стороны в сторону седая голова, Елена почувствовала подступивший к горлу комок. Она больше никогда не услышит этой тяжелой поступи, сулившей отрезвляющий нагоняй или быстрые, но нежные объятия, прогоняющие прочь все страхи ночи. Елена стянула покрывало с Гермионы. Ребенок сонно забормотал: – Поли. – Нет, это я. Садись. – Нет, Поли. – Гермиона зарылась заспанным личиком в подушку. Елена просунула руки девочке под мышки, собираясь поднять. Гермиона застонала и скорчилась, сделавшись в своем сопротивлении тяжелой, как забытая под дождем шерстяная кукла. – Мама может рассказать тебе какие угодно сказки, прямо как Поли, – сказала Елена. Парис рассказывал Елене разные истории – странные, о приводящих в замешательство обычаях Трои. Елена спросила его, почему он выбрал своим оружием лук. А он, смеясь, объяснил, что его брат Гектор заставил его пройти древний ритуал взросления. Вручил Парису веретено, прялку и женский головной убор и вынудил сидеть на стуле, пока мимо него не пройдет весь двор. А потом заменил женские вещи луком и стрелами. Парис так обрадовался этому луку из светлой березовой древесины и рога, что решил овладеть искусством лучника. Ахейцы считали лук оружием не более мужественным, чем веретено, но осторожность Елениного возлюбленного – по крайней мере, в отношении войны – ее успокаивала. – Давай-ка посмотрим. Однажды жила-была дружелюбная лошадка по имени Вспышка. – Твоя лошадка, – пролопотала Гермиона. – Да, и она – самая ласковая в мире. – Если Елене удастся сделать так, чтобы ребенок бодрствовал сейчас, то во время их отъезда он будет спать. – И как-то раз Вспышка со своими друзьями из конюшни пустилась в волшебное путешествие. – Они летают? – Летают? Да, они полетели! Высоко над Арголидой, так высоко, что никто внизу не мог их увидеть. – Ни цари, ни вожди, сговорившиеся с Агамемноном. – Они приземлились на берегу, возле сверкающего моря, и там их ждал кораблик, который должен был их увезти. – Кораблик, шедший на Трою, в новый и полный неопределенности мир, где они с Гермионой будут чужими. Но Парис уверял ее, что его родные и народ их полюбят. Голова Гермионы свесилась набок. Елена отнесла девочку на продавленную, из бычьей кожи кровать Полидоры. Прилегла, держа дочь на руках. – Постарайся не спать, Гермиона. – Елена подавила зевоту. – Постарайся… ради мамы… * * * Сквозь закрытые веки Елены пробивался золотистый свет. Ее голова ведь только на миг коснулась подушки? Она привстала, опершись на локоть, сощурилась и посмотрела на оконную щель. В детскую все еще сочился лунный свет. Над ней стояла Амата с лампой в руке. – Пора, госпожа. Елена откатилась от Гермионы, успокаивая сонно и протестующе застонавшего ребенка. Ребра у нее болели оттого, что она уснула в тесном жилете. Елена принялась возиться с тесьмой под грудью, прохладный воздух холодил каждый открывшийся участок ее тела. Хотя она уже привыкла к тому, что Парис будил ее в ранние часы для занятий любовью, раньше она не замечала неестественной тишины дворца. Он забылся сном, словно сторожевой пес, готовый проснуться в любой момент от звука ее шагов, от скрипа половиц. Елена боялась пошевелиться, пока Амата ее переодевала в шерстяную охотничью тунику. Потом она пошла в другой конец детской и открыла сундук с одеждой Гермионы; при этом его петли взвизгнули, словно раненое животное. Елена поставила Гермиону на пол. Она поддерживала качающегося сонного ребенка, а Амата натягивала через голову девочки маленькую охотничью тунику. Внезапно дверь детской распахнулась. – Госпожа! В проеме стояла Полидора и глазела на Гермиону, в дремоте привалившуюся к Елениным ногам. Елена лишилась дара речи. – Этот ребенок с тобой на охоту не поедет, – прогремел голос старой няньки. – Она поедет всюду, куда я ее повезу, – ответила Елена, хватая дочь за плечи. Полидора широким шагом ринулась через комнату. – Давай ее мне. Елена отшвырнула протянутые руки женщины. – Ох, уйди. Не вмешивайся. – Ты меня пугаешь. – Тише, ты всех перебудишь. И ты, Гермиона, тише, тише. – Сколько бы Елена ни гладила Гермиону по голове, та продолжала хныкать. – После последнего раза, когда ты брала ее на охоту, ей снились кошмары, – заявила Полидора. Последний и единственный раз, когда Елена попробовала укрепить свою связь с дочерью таким образом, всему охотничьему отряду пришлось повернуть назад, не доехав до леса. Ей никогда не забыть, как она пыталась унять охваченных паникой лошадей и успокоить Гермиону, чей ор так их перепугал; пыталась утешить Амату, расплакавшуюся из-за того, что девочка ее не слушала. Вскрик Гермионы заставил Елену немного отпустить плечи ребенка. – Ох, Полидора, я просто хотела провести немного времени с ней. – Забавное время ты выбрала. – У нас с ней будет целый день впереди. Мы с папой обычно выезжали на рассвете, ты разве не помнишь? А твои слова о том, что ей не понравится, – это из-за тебя она боится охоты. Полидора выпятила нижнюю челюсть. – Я воспитываю из нее госпожу. – Сказала бы я, как она воспитана. Она – мой ребенок. Мой. Не твой. И с какой стати я не должна… почему мне не… ох… – Елена схватилась за лоб. – Госпожа? – Почему ей нельзя… ехать на охоту? У меня был отец. Да. А у Гермионы есть я. Мы охотились целый день… целый день. – Ты заговариваешься, моя девочка. Елена пошатнулась и шагнула вперед. Полидора, вскрикнув, подхватила ее своими сильными руками. Амата в ужасе ахнула. Полидора пощупала Еленин лоб. – Так и знала, что-то с тобой не так. У тебя начинается жар. Быстро обратно в кровать. Старая Поли лучше знает, и не нужно забывать об этом. Временами ты бываешь упряма, уж прости за мои слова. – Осторожно, оу! – Елена врезалась в угол стола, пока Полидора вела ее до кровати. – Как же жарко. – Она снова опустилась на кровать, опустив трепещущие веки. – Подожди, дитя. Я принесу тряпицу и холодной воды. Едва дверь со стуком захлопнулась, Елена вскочила. Схватила Гермиону за руку и подала знак Амате. Как только ей показалось, что времени прошло достаточно, она приоткрыла дверь и выглянула наружу. Полидоры видно не было. Две женщины крались по коридору, держась ближе к стенам и ведя за собой свое маленькое сокровище. Их собственные тени преследовали их, будто воришки. Так они незамеченными выбрались во двор. Троянцы расступились, пропуская их. Парис замер на полушаге, морщинки на его лбу разгладились. Он засмеялся, когда Елена подбежала и бросилась в его объятия. Он осыпал ее лицо поцелуями. – Хвала богам. Я решил, что ты передумала. – Не сейчас. Никогда. Колесницы готовы? – Все готово. Не будем терять времени. – Несмотря на сказанное, он продолжал держать Елену в объятиях. – Идем, Парис. – Да… Но почему ты дрожишь? Он проследил за Елениным взглядом. За людьми Париса виднелся силуэт Полидоры с гидрией, она неуклюже и неуклонно продвигалась вперед. – Оставь нас! – крикнула Елена прежде, чем с губ старой женщины успели слететь обвинения. Парис прижал Елену к своему боку. – Прекрасный день для охоты, Поли. – Знаю я, на что ты любишь охотиться, – пропыхтела Полидора. Она остановилась перед ними и повернулась к своей госпоже: – А теперь послушай меня. Я знаю, что вы задумали. Нет, не перебивай меня своим враньем. Я более чем верноподданная, и царь Менелай был добр ко мне. Он был добр к тебе и к этому, этому… – она буквально выплевывала слова, – смазливому троянцу. Наш господин не заслуживает такого: годами переносить твою угрюмость, потом столкнуться с предательством под собственной крышей на виду у рабов. А теперь вы еще похищаете его единственного ребенка? – Она и мой ребенок тоже. Полидора издала сквозь зубы какой-то звук. – Заберете его ребенка – и двух шагов не ступите за порогом дворца. Подкупили стражу, да? Посмотрим, захотят ли они, чтобы хозяин узнал об их предательстве. – Заприте старуху в чулане, – зарычал какой-то троянец, надвигаясь на Полидору. – Не смей ее трогать! – крикнула Елена. Гермиона захныкала. Елена пожалела о том, что не дала ребенку снотворного отвара. – Мы едем охотиться, Поли, вот и все. – А это тогда что? – Полидора показала на сундуки, узлы и сосуды, все еще расставленные по двору и лишь частично скрытые за ногами троянцев. Она с ворчанием распахнула стоящий у ног Париса сундук. Из-под крышки заструилось слегка переливающееся свечение. И без того упавшее сердце Елены ушло в пятки. – Драгоценности? Как замечательно! На охоте они вам не нужны. Или это часть данного тебе отцом приданого? Елена глубоко вздохнула. Она погладила щеку тихо всхлипывающей дочери. – Очень хорошо, вперед, выдай нас, если так хочешь. – Троянцы во все глаза смотрели на нее. – Но ты должна понимать, что делаешь. Если я останусь, Менелай узнает правду. Я его опозорила. Я опозорила его семью. Ты разве не слышала, как в доме Атрея наказывают неверных жен? Пронзительные глаза Полидоры расширились. – Но не мой господин. – О, Менелай, может, и постарается меня простить, но Агамемнон?.. – Елена позволила содержащемуся в ее словах подтексту повиснуть в воздухе. Полидора затрясла головой. – Не нужно было делать этого. Ты вообще не должна была так поступать. Елена потянулась к руке старой женщины; Полидора ее отдернула. – Но я сделала, Поли. И теперь этой мой единственный шанс. Разве ты не видишь? Это шанс жить. Менелай с Агамемноном разрушили мое счастье, когда уничтожили мою семью. Они уничтожили семью, о которой я мечтала. Но Повелительница Любви сжалилась надо мной. Она послала мне Париса. – Она тебя обманула, – прошептала Полидора. Щеки Париса вспыхнули. – Мы теряем время. Елена попыталась ему улыбнуться, выразить благодарность. – От этого человека у меня родятся дети, Поли, дети, которых богини не дают нам с Менелаем. У Гермионы будут братья и сестры. И у меня снова появятся братья и сестры, поскольку у Париса их много. Еще у меня будут новые мать и отец. Парис говорит, что у него добрые родители. Они станут любить нас с Гермионой. Моя дочь будет расти среди шума, смеха и любви, как и я. Жалость пропечаталась на жестком лице Полидоры. – Ты все еще ребенок. – Достаточно взрослый для того, чтобы дать клятву. Именно это я сделала, когда Парис пришел ко мне в кровать. А Менелаю я ничего не обещала. – Елена схватила Полидору за руку. – Тебе не обязательно расставаться с Гермионой. Поедем с нами. На этот раз Полидора не отстранилась. – Да простят меня бессмертные. А вместе с ними наш господин и маленькая. Я не хочу видеть, как тебя будет мучить Агамемнон. До рассвета, наверное, никто не поймет, что вас нет. Я буду молиться, чтобы у тебя было несколько лет счастья прежде, чем ты разглядишь, кто этот мальчик на самом деле. Так поезжай же. Прощай. – Ох, Поли! Спасибо, спасибо. – Но ребенка оставь мне. Елена уставилась на няньку. – Отдай мне ребенка нашего господина, или до Трои вы не доедете. У Елены подкосились ноги. Она опустилась на землю перед своей озадаченной дочерью и коснулась ее щеки дрожащей рукой. – Мама? – Личико девочки сморщилось. – Мама? Елена уткнулась лицом в волосы Гермионы, в недобритые рыжие пучки, свидетельствовавшие о материнской забывчивости. Ее чувства заглушил аромат, который она редко замечала из-за своих ароматических масел: запах непорочного детства. Она поцеловала падающий на лоб Гермионы завиток. Однажды Гермиона сожжет свой девичий локон во время свадебного жертвоприношения, на котором не будет ее матери. Она передала ошеломленную девочку в руки Полидоры. – Что ты делаешь? – спросил Парис. – Уезжаю, – ответила Елена.