Елена ЧИЖЕВСКАЯ
«Рублевский» жанр нашей литературы
Приключенческий жанр любят очень многие — если не в виде романов, то фильмы о приключениях любят смотреть уж точно. На что вообще даны человеку воображение, способность мечтать? На то, например, чтобы в кои-то веки воспарить над давящей повседневностью и унестись с порывом свежего ветра в загадочный Зурбаган — как это делал полуголодный и больной Александр Грин, умиравший в Старом Крыму...
Приключенческий жанр, пожалуй, древнейший в мировой литературе. Гомеровская «Одиссея» до сих пор способна увлекать и нас, современных людей, — если, конечно, человек не окончательно заморочен бесконечным «компьютерным сидением» или, извините, безудержным «заколачиванием бабок». Странствия любознательного человеческого духа издавна принимали разные формы: фольклорных волшебных сказок, рыцарских романов, «плутовских» романов, романов «плаща и шпаги», литературных сказок (Перро, Одоевский, Гофман, братья Гримм, А. Толстой, Памела Треверс). С приближением и наступлением эры научно-технической и космической пришел черед литературы научно-фантастической (достаточно вспомнить Верна, Уэллса и Бредбери, а из советских — Беляева и Ефремова); в настоящее время появляются и иные ее разновидности (Пелевин, Лукьяненко). Вот и наша, белорусская, литература внесла свой достойный вклад в эту богатейшую «копилку чудес»: речь идет о цикле из 4 романов «Авантюры Прантиша Вырвича» Людмилы Рублевской. В нем в изобилии имеется все, чем так увлекает нас литература этого жанра: интриги сильных мира сего, тайны подземелий, поиски сокровищ, мистические реликвии, похищения, схватки не на жизнь, а на смерть, но главное — сильные духом люди, их верная дружба и настоящая любовь, по которым, вероятно, втайне тоскует сегодня наш рационалистичный и прагматичный мир. И вот что очень важно: эти захватывающие события происходят на нашей земле, в родных или хорошо знакомых нам местах — Полоцке, Менске, Слуцке; действуют живые, понятные нам люди, в чем-то похожие на нас сегодняшних, — и потому все это гораздо больше говорит нашему уму и сердцу, нежели «Тайны мадридского двора» или подвиги французских мушкетеров.
Верный признак действительно талантливой приключенческой литературы — если не можешь отложить книгу, пока не дочитаешь ее до конца. Так и происходит наверняка с книгами «Прантишева» цикла у его читателей. Однако ограничиться тем, что просто назвать их интересным чтением, — нельзя. Это, пожалуй, рождение оригинального жанра нашей литературы. Конечно, возник он не на пустом месте. Есть у нас и «Фантастические рассказы» Яна Барщевского (малый жанр), есть замечательный Владимир Короткевич с его «Черным замком» и «Дикой охотой» (исторический детектив), есть и Янка Мавр, незаслуженно забытый, с его «Полесскими робинзонами» и «Страной райской птицы» (детская литература). Однако приключенческий цикл Людмилы Рублевской имеет свои особенности, которые дают основание для такого категоричного утверждения.
Поэтому — немного подробнее об этих особенностях (и достоинствах) «Прантишева» цикла.
Прежде всего хочется отметить исторический фон романов — серьезно изученный автором. Никакой приблизительности, свойственной многим, даже хрестоматийным, произведениям этого жанра! В самом начале цикла точно и вместе с тем образно отражена историческая обстановка накануне разделов Речи Посполитой: «1759 год от Рождества Христова, времена смутные, чужие войска так и рыщут по стране; одни магнаты сотрудничают с россиянами, другие интригуют против, сеймы срываются одни за другим... В Пруссии война, король-саксонец удрал из своего Дрездена в Варшаву. С собственным народом сладить не может, а до здешнего ему и совсем как до сухой груши... Он даже по-польски, сидя на польском троне, не научился изъясняться, не говоря уж о белорусском языке. А соседи, слабость власти почуяв, не прочь снова погулять по литвинским землям. Потому что земли эти искони на перекрестке, добывают их... упорно, столетиями, не жалея средств и жизней человечьих... »
Через весь цикл красной нитью пройдет эта тема — трагичной судьбы Беларуси, которой Господь определил быть перекрестком самых разных интересов: политических, экономических, культурных, конфессиональных, этнических... Автор не делает громких заявлений и выводов «от себя» (что вообще неуместно в произведениях подобного жанра), но большой фактический материал, собранный ею, сам по себе просится к осмыслению. Размышляют и горячо спорят о судьбах своей родины герои романного цикла — а вместе с ними и мы, читатели, потому что через два с половиной столетия (!) после описанных событий то, что волновало и болело тогда, остается актуальным и сейчас...
Интригуют, враждуют, мирятся и снова враждуют между собой реальные исторические личности: Радзивиллы, Сапеги, российская императрица Екатерина II, фаворит Григорий Орлов, циничный и изворотливый дипломат Репнин и другие. В персонаже князя Михала Богинского, сибарита и «любимца муз», легко узнается великий гетман литовский Михал Казимир Огинский: он и на флейте отлично играет, и для арфы педаль изобрел, и прекрасные картины пишет — прямые авторские подсказки...
Даже неодушевленные «персонажи» — чудеса техники XVIII века — не являются плодом разыгравшегося воображения автора. Красочно описанная «железная черепаха», шагающая и стреляющая (современному читателю она покажется неким «гибридом» танка с НЛО) «заимствована» у Леонардо да Винчи. Подводная лодка-душегубка, из которой герои выходят, как Иона из чрева кита, «вызвана к жизни» ученым немцем по чертежам российского самородка Ефима Никонова.
С новейшей (для того времени) техникой соревнуются за души людей и старинные реликвии: «рамфея святого Маврикия» (она известна еще как копье Лонгина), шлем Альбукасиса, корона святого Альфреда. Вокруг них, неодушевленных, кипят нешуточные живые страсти — для этого они и понадобились автору. И роль свою сыграли прекрасно. А сам автор ненавязчиво дает понять: не от них, реальных или мистических, зависит наша жизнь, а от нас самих — ума, чести, совести, силы воли, труда, любви...
Историзм и художественный вымысел в романах Л. Рублевской отлично уживаются друг с другом. Сложные и опасные, даже диковинные ситуации, в которые попадают герои за каждым поворотом сюжета, не выглядят надуманными именно потому, что тесно увязаны с реальными историческими событиями на землях Речи Посполитой. Если страна представляла собой такой бурлящий котел, то в ней все возможно — примерно так может рассуждать читатель, и будет прав.
Приключения в романном цикле Л. Рублевской — это как причудливые узоры, вышитые на полотне. А само полотно — реальная жизнь. Множество ярко выписанных эпизодов, на первый взгляд разноплановых, на удивление плотно, как художественные мазки, соединяются в широкую панораму разных социальных слоев той эпохи. Многоцветным калейдоскопом проходят перед нами магнаты, «посконные» шляхтичи, горожане, мужики, иезуиты, ученые мужи, солдаты, студенты, «лесные братья», лихие наемники, заезжие аферисты и шпионы, крепостные актеры, «либертены», получающие омерзительное удовольствие от собственной жестокости... Похоже, автор не забыл никого, чтобы социальная картина эпохи получилась как можно более полной и реалистичной — главным образом, на наших родных землях, но не только. Во Франции наши герои сталкиваются не с благородными мушкетерами, а с порочными аристократами: они глумятся над простым народом и, напуганные «до визга» грядущей революцией, способны на чудовищные деяния... В Англии наши герои сразу оказываются обворованными — как выясняется, «хорошо» грабят и убивают и в этой «цивилизованной» стране, изображающей из себя безупречный пример для всего мира... Необычное явление представлял собой «бойцовский клуб», где можно было наблюдать схватку лорда с уголовником — этакая «демократия» от пресыщенности жизнью и поиска острых ощущений любой ценой...
Но, как говорится, бог с ними — с теми Англией и Францией. Нам бы со своей страной разобраться.
Бесконечные кровавые интриги магнатов в борьбе за власть — самая, пожалуй, характерная черта той эпохи. «Знаешь, какие страсти бушевали, когда польский трон делили? Август [саксонский] на него сел не только потому, что россияне поддержали да партия Чарторыйских, но и потому, что остальные не могли друг друга одолеть и решили: пусть ни вашим, ни нашим». Эти политические игрища, в которые поневоле оказывается втянутой вся несчастная страна, — порождают и все прочие беды. Известное дело: паны дерутся, а у мужиков чубы трещат.
Честно представил автор на наш суд порочные нравы и образ жизни этой касты «небожителей», а мог ведь возникнуть соблазн впасть в умиленное приукрашивание «родной» аристократии — хотя бы «назло» многолетней традиции изображать нас, белорусов, исключительно нацией мужиков. Так, поначалу и юный шляхтич Прантиш, воспитанный на «рыцарских идеалах» шляхетства, пропитан «по самую макушку» кастовыми предрассудками... Но автору истина дороже. Не идеализирует Л. Рублевская знаменитый «сарматский» принцип «равенства» в шляхетском сословии, не зависевший якобы от титула, состояния и должности. «Известно, шляхтич к шляхтичу должен обращаться «пан-брат», как к равному, независимо — магнат ты или «посконный», у которого ни одного холопа не имеется. Но в действительности шитый золотом кунтуш облезлому соболю не ровня. С братьями Володковичами, что с Радзивиллами водятся, столкнешься не в добрый час... сто и одна плеть обеспечены. Ни за понюшку табаку — так, для форсу».
Как известно, короля играет его свита. Так и за каждым большим паном тянулся огромный шлейф из мелкой шляхты, в чьи обязанности входило изо всех сил доказывать, что именно их пан — самый важный: сытный кусок за панским столом надо было отрабатывать. И издевки пана принимать как неизбежное приложение к тому сытному куску...
Распущенность магнатов, как следствие их полной безответственности и безнаказанности, прямо-таки вопиет. Вот старший брат будущего короля Станислава Понятовского, Юзеф, «по Варшаве в карете разъезжает в компании любовницы Юзефки... А та — в костюме Евы, прости Господи...». Вот полоцкий воевода Александр Сапега «добивается булавы польного гетмана литовского; говорят, дал кабинет-министру королевскому немерено денег... даже жену свою подослал к его сыну, чтобы своими прелестями одарила. Бесчестья огрёб, но ничего не добыл».
Резко выписан образ Иеронима Радзивилла — жестокого до безумия (или безумного до жестокости?). «Попасть в подвалы Радзивилла Жестокого — все равно что в пекло. Никто оттуда не выходил живым, узники разных званий гнили живьем. А пана еще и подбадривали крики и стоны заключенных — поэтому пыточное мастерство в его замках ценилось выше даже поварского. <...> Простых врагов князь приказывал зашивать в медвежьи шкуры да собаками травить. Но и подлизываться к нему опасно. Один слуга хотел было перед паном выслужиться, сказал, что имеет единственное желание — быть всегда на глазах у господина... Так тот приказал повесить его перед своим окном — чтобы сбылась мечта бедняги. Три жены сбежали от князя, намаявшись... »
При всем том князь Иероним — ценитель и покровитель искусства. Пользуясь этой «слабостью» своего несимпатичного персонажа (не все же ему пытать и казнить), автор не упускает возможности поближе познакомить читателя с таким необычным явлением, как крепостной театр. Почему необычным? В таком виде оно, пожалуй, имело место только у нас. Прежде всего, поражает разносторонняя талантливость выходцев из «мужичьей среды». «А какой талантливый местный люд, — восхищается директор-итальянец слуцкого театра. — Крепостная девушка, выросла в черной избе, и вдруг — танцует, как античная богиня, и передает все тонкости переживаний царевны Навсикаи, всматривается в ожидании Одиссея в мнимую морскую даль так, что светская публика плачет, смывая пудру. А та девушка и моря не видела!..» (Когда наш знаменитый поэт позднее написал известную строку «бо я мужык, дурны мужык», он вовсе не имел в виду мнение мужика о самом себе — таковым его удобно было считать многим другим... )
Однако каков покровитель — таково и искусство. Да, слуцкий крепостной театр Иеронима Радзивилла был одним из лучших театров Европы: с хорошей сценой, с передовой по тем временам машинерией, с прекрасными оперной и балетной труппами. И он же являл собой ужасающий образец подневольного искусства, опекаемого не знавшим удержу деспотом. «Князь может больного артиста выгнать на сцену, а если оплошает — посадить в карцер... Дети в балетной школе умирают без счета... Забирают их у родителей, крестьян и простых горожан, — насильно! На сцену жолнеров выводят! С оружием!»
Почему болеют и мрут артисты — становится понятным из описания репетиции, настолько убедительного, что мы словно присутствовали на ней сами: «...Спектакль представлял собой странную смесь оперы и военной подготовки... Артисты были при полном параде, как во время премьеры, и старались, как жолнеры на плацу... Кроме взрослых в балете участвовали и дети... Ребятишки, худенькие, как щепочки, набеленные и нарумяненные, двигались как заводные... Но неожиданно действо прервалось страшным ругательством на немецком. Похожий на лягушку пан выскочил на сцену и принялся лакированной тростью бить по рукам и ногам артистов, которые, по его мнению, ошиблись. Доставалось и детям, но они, как и взрослые, не плакали и не уклонялись от ударов, а застыли в нелепых скульптурных позах... Никто не вскрикивал, не стонал — звучали только ругательства и глухие удары».
А вот эстет-садист Иероним выступает в роли этакого «пигмалиона», но только наоборот: тот греческий скульптор, как известно, оживил прекрасную статую, а наш украшал свою пиршественную залу живыми людьми, превращенными в статуи: «Прантиш вспомнил рассказы о крепостных актрисах, которых вынуждали изображать статуи, — присмотрелся... И действительно, мраморные богини дышали! <.. .> Одна случайно переступила с ноги на ногу и тут же замерла под злобным взглядом придворного маршалка...»
