Читаем Дневники. Мир или правда онлайн бесплатно

Annotation

Это небольшая история зарисовка из реальной жизни. О взрослении, о любви. О важности ощущения счастья для движения вперед. Это история о чудесах, которые иногда все-таки случаются, несмотря на разные беды и трудности окружающего мира.

Екатерина Балабан

Меня зовут Алиса

Екатерина Балабан

Дневники. Мир или правда

Мир или правда

Это не моя история. Мне ее рассказали, а я записала услышанное, настолько тронул меня рассказ. Поменяла имена и некоторые события, но суть осталась…

Меня зовут Алиса

Два года — много это или мало? Каждый меряет своей мерой, и в разные времена мера тоже разная. Помню, когда папа был жив, время так летело, только держи! Мы постоянно чем-то занимались — куда-то бежали, ехали, спешили. Кружки, секции, школа, путешествия на природу, театр, книги, обсуждение книг, песни под гитару у костра. Сумасшествие — но было весело. Папа работал кардиологом в областной больнице. Мама — там же, медсестрой. Оба постоянно заняты, но как ни странно (это опять к вопросу о времени) на нас с Тасей (Тася моя младшая сестра) и на друзей у обоих всегда хватало веселья. Потом папа умер. Так случается, люди умирают внезапно и трагично. Время сразу замедлилось, кажется, перестало идти вообще. Мама, совсем молодая, красивая, затосковала, опрокинулась в беспросветное горе. Мы с сестрой пытались бодриться, но горе есть горе. Та же школа, те же кружки престали приносить радость, привычные поездки на природу оборачивались долгими печальными воспоминаниями.

Я думала, черный кокон, нечаянно уроненный на нас небесами, уже не поднять, но вдруг… В маминой судьбе и в нашей жизни появился Он! Сергей Иванович! Сережа! Молодой талантливый хирург. Работал в военном госпитале. Моложе мамы на семь лет, веселый, шумный, общительный. Они познакомился случайно, когда мама сопровождала в этот самый госпиталь какого-то тяжело больного генерала, а потом там же (так получилось) ассистировала на операции. По вечерам, часто, даже слишком часто, Сережа стал появляться у нас дома. Потом оставаться на ночь.

Он принес с собой в наше мрачное жилище солнце на медовых волосах, весенние капели, позабытый смех и непонятную тревожность. По крайней мере, я именно так чувствовала его. Десятилетняя Тася приняла Сережу всей душой, потянулась к нему как цветочек к солнышку. Мама снова расцвела, вытаяла из зимних снегов, из морозного отчаяния. Снова зазвучала гитара, снова понеслись над кострами песни, и мамин голос, молодой, звонкий, полетел над недавно печальным, но внезапно озарившимся ярким светом, миром.

Сережа тоже пел — задорно и легко; бряцал на струнах не хуже завзятого рокера. Мамины знакомые говорили, что он не там нашел свое призвание — смеялись конечно. Сергей Иванович был хорошим хирургом.

Он звал меня Лисенком за рыжие волосы и созвучность придуманного имени с моим настоящим — Алисой. А я его Серым Волком — в отместку. Я любила его песни, мне нравился запах лекарств от его одежды, очень похожий на мамин и все равно другой. Нравились веселые искорки в карих глазах и увлеченные рассказы из больничной жизни. Он готовил нам с Тасей обеды, когда мама задерживалась или оставалась на сутки, помогал делать уроки, водил Тасю на танцы. Пришел на отчетный концерт, когда я заканчивала музыкальную школу и хлопал так, что рояль гудел всеми молоточками от восторга.

Нежданно в наш золотистый мед угодила ложка дегтя. Оказалось, что у Сережи другая семья. Его жена позвонила на сотовый. Мне. Не маме. Перепутала что-то. Принялась выговаривать, злобно, страстно, не пытаясь смягчить неприглядную реальность. Я послушала немного с удивлением и ужасом, а потом отключилась, не сообразив, как ответить ей. Мне вдруг стало невозможно обидно. За чужую разрушенную судьбу, за воодушевленную маму, за беззаботную Тасю, за себя и за Сережу, который так просто обманул всех нас.

Когда Сережа появился в очередной раз, я все ему выложила. Слова его жены горели у меня в ушах и на щеках. Я не смогла промолчать, оставив все, как есть. Я попросила его уйти и никогда не возвращаться.

— Мы будем жить, как жили! Ты нам не нужен! — кричала я, а изумленные Тася и мама слушали и не могли вставить ни одного правильного слова.

Тася, конечно, не в счет, но мама, оказывается, все знала и принимала без возражений. Это я почему-то — глупая идеалистка — пребывала в счастливой уверенности, что предавать нельзя, никого и никогда! И отнимать чужое — тоже нельзя. Осознав внезапную правду, я выскочила вон из квартиры, громко хлопнув дверью. Видеть сочувствующие лица, слушать объяснения было выше моих сил. Во дворе обняла забор и разрыдалась. Мир рассыпался в прах.

Сережа вышел спустя минут десять, когда я, утомившись развлекать прохожих трагическим спектаклем, мрачно созерцала проплывающие надо мной облака. Встал рядом. Тихо сказал:

— Что лучше, Лисенок, мир или правда?

Я не удивилась вопросу, сразу поняла, что это он про свою жену и про меня, про правду, которая нарушила мирное течение моей жизни. Мне было плохо, и тем не менее я выпалила:

— Правда лучше, Серый Волк! Правда во сто раз важнее! Почему я не знала о тебе ничего? Почему она рассказала мне, а не ты? Почему она вообще мне позвонила?

Он вздохнул, расстроенно потер рукой лоб.

— Прости! Такое не должно было случиться! Она не будет больше звонить. Обещаю.

Мне было все равно, будет Она еще звонить или нет, потому что ничем новым после открывшейся истины его жене меня уже не удастся удивить и обидеть. Мои глаза опять заполнились слезами. Я вдруг представила, что он уйдет, напуганный моими воплями и больше никогда не вернется, что с его уходом опять погаснет мама, затоскует Тася, тягучей неважностью и тишиной наполнятся бесполезные дни. Мне стало по-настоящему страшно, но я не хотела рассказывать ему об этом, потому что неправильно, когда слишком близким становится чужой мужчина. Он посмотрел на меня очень серьезно.

— Я нужен твоей маме, Лисенок. Ты, без сомнения, права во многом, но она не сможет одна, понимаешь? Она вообще не может одна.

— А твоя жена может? Одна? А твой сын?

— Они не одни. У них есть я! Так получилось, что у них тоже есть я! Только я. Ничего не поделать. Постарайся забыть о сегодняшнем звонке и о моей другой семье. Мы будем жить, как жили. Ничего не поменялось.

И в самом деле ничего. Кроме правды, вместо мира!

Я понимала, что не смогу свернуть взрослого мужчину с его пути. Слишком мало у Лисенка силенок для Серого волка! Да и надо ли, сворачивать в самом деле? Кто я такая, чтобы указывать ему как жить? Если маме все равно, зачем мне такие переживания?

Мы помолчали, думая каждый о своем. Буря постепенно гасла внутри, успокоенная неизбежностью.

— Ты их любишь? — спросила я через время, кажется уже безо всякого волнения, — Свою жену и сына?

— Они моя семья. Я их люблю. Как же иначе?

— А маму? Тоже любишь?

Он опять нахмурился. Ему не нравились вопросы и объясняться с подростком-максималисткой — сложно.

— Люблю! Конечно люблю.

Прозвучало это — не очень! Как-то вымученно, без воодушевления. Будь я Станиславским, сказала бы «Не верю»! Но я не сказала, потому что не Станиславский, а глупая девчонка, уставшая спорить и плакать.

Мы больше не говорили об этом. Совсем. Наш разговор так и завершился его сомнительным признанием и каким-то странным взглядом, который он бросил на меня напоследок.

С тех пор прошла целая вечность. Время! Я уже говорила, что оно невозможно изменчивое, растяжимое или схлопывающееся, летящее или бесконечно тянущееся. Несколько месяцев подряд Серый Волк, Сережа, продолжал у нас бывать, мы вместе ездили на дачу, собирали грибы в осеннем лесу, потом устраивали лыжные прогулки. Для мамы и Таси ничего не поменялось. Они принимали его как всегда легко и радостно, словно он жил только для них. Но ведь не только! Я помнила о его жене, которая на самом деле больше ни разу не позвонила, и о его маленьком сыне. Я помнила — а мама с Тасей и не думали никогда. Им так было удобно. Им было все равно. Хотя Тася все-таки не с счет!

Однажды случилась новая беда, перечеркнувшая все старые переживания. Беда не для нас, для всех. Вообще для всех на Земле. Люди надели маски и перестали общаться друг с другом. Больницы заполнились странными больными, умирающими слишком быстро, и никто не знал, как избавиться от безумия, куда сбежать.

Два года красных линий и изоляции убили что-то правильное, отняли радость и свет. Страх смерти, заставлял шарахаться от больных соседей, изгонять из транспорта и из магазинов людей с открытыми лицами. Разваливались семьи, разбегались в стороны родные люди. Закрылись театры, кинотеатры; учебные заведения обучали через приложения. Многое не поддавалось никакому объяснению, раздражало, вызывало вопросы, изумление.

Мама и Сережа пропадали на работе неделями, приходили уставшими, злыми, говорили урывками даже друг с другом. Что-то у них разладилось. Я не понимала в чем причина, но они постоянно спорили, доказывая друг другу разное, не соглашались и расходились в стороны. Оба перестали петь и улыбаться. Сережа начал слишком много курить, бывал у нас все реже.

Как-то рано утром я возвращалась с утренней пробежки, а Сережа выходил из нашего подъезда, хмурый, небрежно одетый. Длинный шарф, который он прежде щегольски наматывал себе на шею, висел кое-как, доставая концами земли. Увидел меня, остановился, попытался изобразить улыбку, но вышло у него плохо.

— Привет, Лисенок!

— Привет Серый Волк!

Я вздохнула, волк выглядел подранным собаками, жаждущим укрытия и тишины.

— Скажи! Что важнее, мир или правда? — задал он тот же вопрос, который задавал однажды при других обстоятельствах.

— Мир! — ответила я нисколько не задумавшись, — Мир всегда важнее.

Он усмехнулся, услышав ответ. Прежде я говорила другое. Он запомнил, но никак не прокомментировал. Реальность изменилась, я выросла и чувствовала иначе.

— Вот, и я думал, что мир важнее, — сказал он, — Но выходит… Никак не выходит.

Мы постояли рядом. Он не объяснялся, но я и так поняла, что это про него и про маму. А может и еще про что-нибудь такое, что последнее время постоянно витало вокруг нас невысказанным или высказанным слишком резко, вопреки… Он спросил меня про учебу, про друзей, про особенности удаленного общения, я ответила, разглядывая его с удивлением. Что-то было в нем далекое, словно не он, а его отражение говорило со мной. Поинтересовалась как дела у его сына и жены. Он неопределенно пожал плечами.

— Идут дела.

Поднял лицо к небу, к холодным сентябрьским облакам и неожиданно улыбнулся.

— А небо все такое же, синее. Надо же! Даже сквозь облака. Никогда не меняется, — оглянулся на меня, — Вот и ты не меняйся, никогда. Слышишь?

Странный какой. Почему же небо не меняется, если все время разное? Я ждала продолжения, объяснений, но он только потрепал меня по отросшим волосам, долго-долго посмотрел в глаза и бросив ласково: «Прости Лисенок», пошел прочь, наконец-то подобрав шарф повыше… Я тогда не поняла, что он не просто так уходит, что я не увижу его больше после этого разговора. Не увижу никогда. Может быть, если бы знала, попыталась остановить, удержать, запретить делать то, что он задумал. Но я ничего не знала и не остановила.

Сережа перестал к нам ходить. Мама восприняла это спокойно, словно так и должно быть.

— У каждого своя жизнь, — отвечала она на мои вопросы, — Ты же сама хотела, чтобы он ушел? Не помнишь уже?

Я помнила, как прогоняла его, полная обиды, как тяготилась его присутствием и знанием о его семье. Помнила их ссоры с мамой, рожденные непониманием и разностью восприятия мира. Еще, я помнила, как он пел под гитару, как смеялся, как смотрел весело с огоньком, как называл Лисенком. Помнила легкость и свет, которые наполняли наш дом, а теперь ушли, вместе с ним. Нет! Они ушли раньше, до него…

Я закончила школу, не выходя из дома. Рассчитывала на шикарный выпускной, но любые массовые мероприятия запретили, и мы с друзьями тайком напились на чьей-то даче, сетуя на глупых взрослых, устроивших полный хаос из жизни. Тася с грехом пополам и с моей помощью перешла в шестой класс.

Я надеялась, что однажды этот хаос завершится победой добра и разума, что мама прекратит жить на работе, что вернется Сережа…

Сережа не вернулся, а Хаос завершился на самом деле. Просто тихо умер, забылся, поглощенный другим, более сильным несчастьем, случившимся на Украине.

Мне тогда, если честно, было все равно, что там происходит. Ну какое может быть дело восемнадцатилетней первокурснице, окруженной поклонниками, цветами, полной мыслей о великолепном будущем, до взрывов где-то далеко на западной границе, до танков, продирающихся по снегу и грязи к чужим городам и деревням? Консерватория распахнула для меня двери, я с наслаждением отдалась учебе. После мутных лет мне наконец-то снова стало хорошо и радостно от того, чем я занимаюсь. Музыка летела из-под пальцев сама собой, я только чуть-чуть помогала ей каждодневным трудом. Вечерами концерты, кино, свидания в парках, лыжные прогулки по выходным; потом, весной, сплавы по северным речкам. Да еще приходилось подрабатывать — давала частные уроки фортепиано и сольфеджио — потому что маминой зарплаты едва хватало на нас троих.

Кажется, я почти позабыла Сережу, занятая важными делами, хотя порой меня охватывала непонятная тоска, когда, стремительно скользя по лыжне, я вдруг видела впереди широкую спину, слишком напоминавшую спину маминого пропавшего друга, или распевая песни с друзьями у костра, ненароком вспоминала о яркости и невесомости того времени, когда Серый Волк был с нами…

Это случилось весной. События на Украине, едва начавшись, казалось вот-вот завершаться нашей сокрушительной победой, но ситуация продолжала неумолимо усугубляться, втягивая в черный водоворот все больше и больше людей. Цвели сирени и яблони, восторженно пели соловьи под ночной луной, а утром небо раскидывалось широко над пыльным городом. У меня полным ходом шла сессия. Занятия до боли в пальцах, прослушивания, экзамены отнимали массу времени. Вечером ученики. Я позабыла вообще обо всем, так мне хотелось быть лучшей, нигде не ошибиться и все успеть.

Я вернулась днем с экзамена и застала дома чужую грустную женщину в черном платье. Она сидела на диване, подле нее — бледный, светловолосый мальчик, ровесник Таси. Сама Тася, чем-то сильно напуганная, забилась в угол. На столе бумаги вперемешку с рассыпавшимся печеньем. Мама необычно потерянная, неловкая, пыталась подавать чай, но у нее постоянно что-то падало, разбилось блюдце. Она сказала: «К счастью», улыбнулась вымученно и вдруг, бросив все, заплакала, присев у стола на табурет, уронив в ладони лицо.

Я встревоженно огляделась, машинально поздоровалась, кинулась к маме, но от моих вопросов она заплакала еще горше. Тогда я обернулась к чужачке и потребовала ответов от нее, справедливо предполагая, что это она принесла к нам в дом непонятную еще беду.