Читаем Палачи и жертвы (Предыстория) (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Новеллизация по мотивам манги и аниме "Кровь+". Роман проходит редакцию, главы произведения будут выходить по одной.

Бруно Эйла Артуровна

Бруно Эйла Артуровна

Палачи и жертвы (Предыстория)

Запись 25 августа 1862 года

Ранее я не страдал болезненной аристократической блажью к ведению мемуаров, хотя, вообще-то, мог бы. В детстве грамоте меня учила бабушка, но и тогда я пользовался своим навыком для чтения ворованных книг, сочинения обидных словесных карикатур или дразнительных стишков. Собственные произведения казались мне не менее, чем гениальными в своем остроумии. А ноги у меня были достаточно быстрыми, чтобы умчаться от любого и даже справедливо заслуженного возмездия. Итак, теперь же я прискорбно скатился до уровня праздных господ лет шестидесяти, в жизни которых не осталось ничего, кроме охоты и мемуаров.

Только я не старик, не аристократ, и история моя выплескивается сюда чернилами лишь от того, что подобное нельзя забывать. Я положил начало войне, о которой никогда не напишут ученые историки. И я - единственный летописец.

Приближалась тяжелой поступью зима 1853 года. Ледяной голод понемногу охватывал бедные улочки Парижа, и от этого город выглядел, как трубы водостоков - коричневые и грязные. Эта-то ржавчина, эта грязь и есть то, чем были мы - цыгане.

Наше гадкое, гнилое общество являлось небольшим и жестоким, как переполненный желчный пузырь. Я был мал, но красив лицом и проворен, а потому меня не постигла участь менее удачливых - меня не искалечили, чтобы я мог выторговывать за жалость подаяния у церквей. Пока был совсем ребенком, занимался тем, что продавал на рынке ожерелья из цветных камней и ракушек, которые научила меня делать бабушка, а так же иногда мы собирали всем табором актёрскую труппу и давали представления. Я принадлежал к касте скоморохов - почти элитарное сословие цыган, повезло. Мы с мальчишками наряжались в герцогов и королей, в рыцарей и палачей, забывали про голод и то, что нам, вероятно, не скоро придётся его утолить, но полностью вживались в роли. Кто-то постарше в это время прятался в толпе, промышляя воровством, а его товарищ обходил зевак с шапочкой в руках. Мы не упускали возможность, подобно воронам, заработать любым мыслимым способом и превосходили друг друга в этой отвратительной гонке шакалов.

Мое развитие происходило со слов остальных как бы отстало. В семь лет многие из нас, если не все, осознают, что детство - кратковременная иллюзия рассудка, доступная лишь тем, у кого имеются деньги. Я тоже это понимал, но надеялся, что где-то существует другая сторона. Где-то за готическими шпилями соборов, в небесах, сумасшедше сияющих от звезд, которые, на самом деле, фонари ангелов. Они летают там и ищут достойных душ, забирают к себе на другую сторону. Словом, я был дурачком.

Как и все, я мог отличить по стону, кто кричит и почему. Я знаю, что вой ребенка, которому выжигают раскаленным железом глаз, доносится коротко, тонко, длинно и протяжно, как крик поросенка. Вопль мальчика, которому отпиливают ногу, звучит похоже на низкое рычание медвежонка. Я мог отличить проходимца, убийцу, вора и благородного, доверчивого господина так же легко, как любая гадалка, когда мне исполнилось шесть. Я верил, что на небесах горят фонари ангелов и ни капли не удивлялся тому, что меня не забирают. Я - падальщик.

Из табора можно уйти двумя способами, и это знает каждый, едва научившийся что-либо понимать. Первый - в землю. Второй - заплатив за себя золотом, которое ты должен ухитриться накопить, ибо весь твой доход уходит в семью.

Как я и сказал, бабушка научила меня грамоте, игре на скрипке, гитаре, карточным раскладам и многим-многим цыганским, воровским хитростям, какие вы не узнаете никогда и ни у кого, кроме отпетого проходимца. Она натаскала меня смотреть людям в глаза и видеть их насквозь. Научила пальцы ловкости, какой позавидует ювелир и мне были известны способы убийства, доступные лишь детям.

Когда ты растешь во зле, оно нормально. Когда кого-то из нас калечили, над ним смеялись. Мы не ведали иной жизни, и смотрели на зло, как смотрят на отражения в лужах.

И я думал ночами в шатре, пока спала моя бабушка, что мне повезло. Я думал, натягивая тугие струны гитары, для чего требовалась сноровка, сила и аккуратность, какими не обладает и иной взрослый, что моя бабушка совсем другая. Она - с той, с иной стороны неба. Упавшая звездочка. Возможно это потому, что лишь ее я видел однажды плачущей и никого более в таборе. Возможно потому, что она не слишком сильно колотила меня и защищала от прочих. А может - виной ее грамотность, которую она привила мне, в результате чего книги научили мое сердце чувствовать, а мозг - задавать вопросы.

Она учила, хватая за ладошку и взирая на меня черными, как уголья, глазами:

- Смотри гордо, не опускай головы. Ты ворон, а все прочее - добыча. И гляди ясно взором в человека лицо, ибо оно, словно книга открытая, бери да читай, но смотри, храни безжалостность, иначе помрешь.

Она показывала на живых примерах. На тех, какие не скоро осыпаются песком ветхой памяти на дно души дабы истлеть. И говорила, обманув очередную девицу, ибо все, как одна, от нее уходили зареванными:

- Солнце встаёт и садится, чтобы выглянуть снова. Люди рождаются на свет, да умирают. Богатым интересно про своё богатство, а бедным про их бедность, и в том беда вся. Никого не интересуешь ни ты, ни твоя мудрость, ни правда. Они приходят, чтобы услышать то, что уже знают. Потому что идиоты и простаки, и к таким у нас нет жалости, помни.

Она говорила:

- Ты родился гадким, Хаджи. И среди гадких. Когда сделается плохо, вспоминай, что попадешь в ад и то, что есть у тебя сейчас - единственная отрада. Поэтому не позволяй никому, ни единой душе убить тебя или отнять то, что ты имеешь. Цыган живет лишь один раз на свете.

Когда мне приходилось защищать ее перед кем-то в ущерб себе, она била меня, но так и не сумела отучить. Это вызывало в ней серьезное беспокойство. Как и то, что я любил ее. Но не за что-то и даже не "просто так", а лишь потому, что я был рожден с дефектом - мне непременно требовалось любить, иначе я утоплюсь. Я тратил время детской нежности и ошметки благородства, которому научился на грязных страницах второсортных книжонок, на существо, отчаянно пытавшееся меня отучить от подобных замашек. Но книги со своими эфемерными словами и хрупким пергаментом оказались сильнее палки. Я понял это рано и лишь потому не сделался зверем. Мне говорили, что я отстал в развитии. Я вежливо перефразировал эпитет "полоумный", который слышал в свой адрес много чаще собственного имени.

Зима крепко схватилась за наш табор. Дела шли из рук вон плохо, и ненужные побрякушки висели дома, а на концертах мы получали совсем мало. Бабушка болела. Мне завидовали остальные дети. С ее смертью я отчасти сделаюсь свободен.

- Ну, что подохла старая? - спрашивали меня коршунята. Будучи вспыльчив сверх меры, я разговоры на такие темы оканчивал драками. А так как я имел славу "полоумного", со мной не у всех появлялась охота связываться.

Бабушка и впрямь умирала, страх перед этим временами становился почти животным. Не станет того, кого я могу любить. Я сделаюсь совершенно мертв. Но тогда я не мог подобрать для себя эти слова, а лишь жил единым, непреходящим ужасом.

Я просто не знал большего кошмара, чем ее смерть, но, оказывается, ошибался. Есть кое-что больнее, страшнее.

Хорошо помню этот издевательски солнечный день. В сумраке нашей палатки я часто ловил на себе властный, мрачный взгляд человека, невероятно во мне разочарованного. Она умирала, говоря, что я бесполезен, глуп. Кляла всеми словами мою мать, говоря, что лучше бы та родила от цыгана, а не от "этого музыкантишки". Я был невозмутим, терпел и зажимал ладонями уши.

В какой-то момент я тоскливо выглянул из нашего убежища на улицу просто из детского любопытства. Первое, что увидел, было чьё-то гладко выбритое, чистое лицо, украшенное одними лишь ровно подстриженными усами. Невысокий и будто бы ссохшийся, но крепкий пожилой человек, чьи уверенные движения выдавали сильную натуру рыскал метким взором охотника по толпе. Его телосложение свидетельствовало о частых физических нагрузках.

В это время наше большое и дикое сообщество как раз готовилось к отъезду. Следовало найти иное место для стоянки и заработка.

Я взволнованно наблюдал за незнакомцем. К нам редко заявлялась птица его полета, и я хотел посмотреть, кто за него возьмется.

В эту секунду бабушка, закашлявшись, приоткрыла глаза. Воспаленные уголья блестели с красноватым огоньком, и из глубины повозки она напоминала небольшую гору из-за кучи тонких одеял и платков, которыми я укрыл ее.

При взгляде на ее маленькое, птичье лицо у меня мелькнула отчаянная мысль, которую я ранее даже не допускал к себе в голову. Я увидел приметные на солнце золотые часы господина. Единственная причина, по которой меня не избили до смерти из-за моих отказов воровать, был мой талант музыканта. Я обладал трогательно-смазливой внешностью для мальчика, мое лицо берегли берегли, а юные дамы, услышав, как я играю на скрипке, улыбались и называли маленьким пажом. В общем, я приносил доход и без воровства.

Бабушка взрастила во мне гордость и беспощадность, но в сочетании с книжным воспитанием появилось достоинство, и это смотрелось глупо, учитывая, что я бродяга. Я не смеялся над калеками, не воровал и отказывался убивать. С таким раскладом мне в любом случае долго не жить.

Но... конкретно в эту секунду я моментально вспомнил парочку трюков, которым обучился.

Медленно вышел из кибитки и шустро смешался с остальными людьми на улице, наблюдая за богатым господином, что разговаривал с какой-то гадалкой из наших. Мне сразу не понравился его внимательный и цепкий взгляд человека умного и проницательного. Закралось впечатление, что это не мы - хищные вороны, а он. И мы - добыча. Бежать, бежать, бежать - велел мне инстинкт.

Но я не пожелал оставить себе пути назад. Взял одного почтового голубя из клетки, как следует его напугал, и он полетел в лицо достойного господина, а я тем временем попытался ухватиться за блестевшую цепочку часов. Сердце колотилось с отчаянной ненавистью и смущением. В тот момент, когда мои руки коснулись золота, ладонь богатого господина схватила меня за пальцы, словно клещами. Я принялся изворачиваться так, будто у меня припадок, но на мои попытки попросту не обращали внимания. Однако, неожиданно я понял, что если убегу, это может плохо сказаться на бабушке, ведь некому будет за ней ухаживать, а табор, несомненно, захочет оставить со мной всякие связи и уйдет... Поэтому я перестал вырываться, рассуждая, как выторговать свою свободу.

Тогда этот тип поставил меня на землю, не прекращая держать за плечо, и пытливо посмотрел мне в лицо свысока. Я понял, что надежды нет, и вылил в своём взгляде всю гордость и презрение, которое я испытывал к таким людям, как он. В тот момент я понял, что хотя губы его сурово сжаты, глаза - серо-голубые очень ясные, как у юноши - смеются. Улыбка коснулась и седых, гладко причесанных усов, а потом он с любопытством оглядел меня всего, словно очень забавную игрушку в лавке и спросил деловито:

- Как твое имя?

- Меня зовут Хаджи, месье, - ответил я, разыгрывая из себя несчастную жертву обстоятельств. - Я пытался спасти свою бабушку. Что мне за это будет, добрый господин? Похоже, у вас золотой крест на шее, и там распят Христос.

Плечи его затряслись от беззвучного смеха, и он сказал уже более серьёзно:

- Право, он совсем не похож на остальных воришек. Кожа смуглая, но чистая, черты лица очаровательно благородны, а воруешь ты, судя по всему, в первый раз, хотя идея с голубем мне понравилась, - он снова рассмеялся и склонил голову на бок. - От кого ты там решил спасать свою бабушки и причём тут мои золотые часы?

Я начинал надеяться, что он меня отпустит и собирался запеть соловьем, но тут подала голос гадалка, усмотревшая в происходящем шанс поживиться:

- От голода. Наш табор переживает очень трудные времена, месье. Не смотря на то, что мы помогали бабушке Хаджи, есть ей почти нечего. Она крепкая женщина, но в последнее время стала совсем плоха.

Мерзкая ложь - никто нам не помогал.

- А родители? - быстро спросил этот мужчина. Его голос изменился, и деловитые нотки в нём мне не понравились ещё больше, чем смех. Едва я подумал о том, чтобы вырваться, как жилистые пальцы сильнее впились мне в плечо. Было больно, но я сделал вид, что ничего не заметил.

- Отец этого мальчика очень славный и богатый музыкант в оркестре, - вещала гадалка. - Он сочинял гениальную музыку, но так как мать Хаджи была цыганкой, они не смогли остаться вместе. Когда бедняжка поняла, что ему угрожают и шантажируют, она просто от него убежала обратно к нам, в ней говорила гордость простолюдинки. Но перенесенное ею страдание оказалось слишком велико. Мать Хаджи уже была беременна, роды проходили тяжело, и во время них она умерла.

- Достаточно, - незнакомец слушал это без интереса.

Ему врали, конечно. Мой отец - и впрямь музыкант. Поговаривали, он третьесортный скрипач и большой охотник до женщин, а моя мать страстно желала хоть когда-нибудь покинуть табор. Она была почти девочка - лет шестнадцать. Даже самый бесчувственный из цыган не мог сказать о ней ничего дурного. Ее постигла судьба многих таких девочек с улицы и ей повезло. Она умерла при родах, чтобы не прозябать после падения. Мне говорили, что раз мое появление в мир смертью отмечено, то быть мне ее женихом.

Неожиданно услышал:

- Амшель, давай поможем этому мальчику и его бабушке.

Я быстро обернулся. Позади стоял высокий, широкоплечий мужчина. Он был лет на двадцать моложе того, что держал меня. И он мне не понравился с первого взгляда ещё больше, чем пожилой господин. Маленькие, синие глаза с тяжёлыми веками, широкое лицо с узенькой, чёрной бородкой и детский, плотно сжатый рот не внушили доверия. Он напомнил большую, китайскую, квадратную маску.

- Как он тебе? - спросил старик, так и не выпустивший меня. Секунду человек по имени Амшель смотрел мне в глаза, и у него был поистине тяжёлый взгляд с каким-то странным, нездоровым блеском. Затем он утвердительно кивнул и спросил:

- Как его зовут, Джоуль?

- Было бы смешно предполагать, что у него есть фамилия. Как думаешь, Хаджи, за сколько тебя продаст твоя бабушка?

- Ни за сколько. Я нужен ей.

И с нечеловеческой проворностью выкрутился, попытался бежать, но Амшель, несмотря на некоторую тучность грубо и уверенно поймал меня за руку и сильно сжал. Я вскрикнул:

- Почему я нужен вам?

Хотя, разумеется, догадывался. Возможно, это господа из публичного дома известного сорта, где востребованы маленькие мальчики и девочки. Меня предупреждали, чтобы я был осторожен на улицах и всегда держал наготове перочинный нож.

Никто и не думал меня выручать. Табор словно бы за секунды вымер.