Читаем Поколение взрыв онлайн бесплатно

Сон разума – порождает чудовищ (Франсиско Гойя).

Искусство, целительное для всего человечества, не в силах помочь его творцу (Д. Дауленд).

Я самый обычный человек. Такие как я – всюду, мы и составляем основу этого бренного, надоедливого мира. Я работаю программистом, это позволяет мне не задерживаться надолго в одном месте. Выполняя заказы удалённо, можно перемещаться по миру, в любую точку, куда тебе хочется. Даже если ты окажешься слишком далеко от основного офиса и навсегда перепутаешь день с ночью, в нашей профессии важны лишь сроки окончательной сдачи проекта, а не время суток для работы. Мне не удаётся много спать. Начиная с какого-то возраста, я лишился чистой радости сна в количестве – сколько хочешь. Обычно я проваливаюсь в забытьё на три-четыре часа, а затем поток бурных мыслей выносит меня на поверхность жизни. Это никак не связано с усталостью или проведённым днём с его впечатлениями и эмоциями, и я не признаю никаких лекарственных препаратов, даже растительных, для улучшения качества и продолжительности сна. Просто так устроен мой мозг, он слишком активен, а потому мало зависит от отдыха. Меня полностью поглощает работа. Тут я намного требовательнее к себе и к окружающему меня миру.

У меня не было родителей, я вырос в детском доме, в Америке, штат Коннектикут, неподалёку от Бриджпорта. Кто мой отец – я до сих пор не имею понятия, а вот моя мать из России, она была проституткой, когда родила меня, и жила в Штатах. Подбросила меня в детский дом, оставила записку на корявом языке. Фамилию служащие детского дома дали мне в честь штата, в котором я родился, а вот моё имя – Борис, в честь президента, который был тогда главой России и имел огромную популярность на Западе. Я не помню ничего особенно плохого из жизни в детском доме, кругом было много народу, но постоянно чувствовалось внутреннее одиночество. К этому быстро привыкаешь; скорее всего, в чувстве внутреннего одиночества проявляется тоска по близким родственникам. Окончив школу, я переехал в Старый свет, где и стал тем, кем стал. Я стараюсь чаще бывать в Соединённых Штатах, ведь в конце концов там говорят на моём родном языке, однако я не чувствую, что мой дом в той стране. Я вообще нигде не чувствую себя дома, но в Европе живу куда охотнее. До совершеннолетия я постоянно делил свою комнату с кем-то ещё, такое правило было в нашем интернате, поэтому с годами у меня лишь усилилась тяга к уюту, тишине и незнакомым местам.

Я изучал язык моей матери, хотя это было и не слишком удачным предприятием. С моей исторической родиной – по линии родительницы – я никогда не имел никаких дел. Да, я бывал там, но всегда коротко, и больше как турист, а не человек, стремящийся впитать древнюю культуру и особенности ежедневного общения. Самая первая поездка была незабываемой, хотя и жутковатой по-своему. Когда я вышел из детского дома в большую жизнь, я не сразу уехал в Европу учиться, проведя неполный год в Нью-Йорке. Город, где всего полно, подарил мне наряду с разочарованиями и неприятностями, множество новых, интересных знакомств. Первые месяцы я страдал от безделья и не понимания, куда двигаться дальше. Я устроился волонтёром в церковное общество, помогавшее инвалидам и старикам. Иногда, всего пару раз в неделю, я должен был развозить продукты по адресам. Так я и оказался на Брайтон-Бич – малой родине для тысяч выходцев из стран бывшего советского союза. Я отвозил продукты одной пожилой даме, ей было под сто лет. Её звали Анна Аркадьевна, её отец уехал из советской России в Европу в 1918 году, где изрядно поскитавшись вместе с семьёй, благополучно приплыл в Новый Свет. Относясь, благодаря своему отцу, к белой русской эмиграции, она унаследовала от него старые клеёнчатые чемоданы, которые были старше неё самой, но продолжали стоять в коридоре крохотной квартирки в ожидании «скорого» возвращения на родину. Пройдя за огромную жизнь все перипетии двадцатого века вместе с Америкой, Анна Аркадьевна в душе осталась маленькой русской девочкой, хотя уже и начала крепко забывать язык своей далёкой Родины. Сколько интересных историй я слышал от неё за те несколько месяцев довольно регулярного общения! Этому могла бы позавидовать целая библиотека. Особенно ценила старая женщина, что моя мать была русской. «Благодаря той части крови от твоей непутёвой мамаши, мы можем лучше понимать друг друга», – говорила она мне несколько раз. Когда Анна Аркадьевна узнала, что я никогда не был в России и пока даже не знаю, когда окажусь, она попросила об одолжении. Я мог согласиться или отказаться, но просьба заключалась в следующем: когда старушка покинет этот мир, тело её кремируют, и прах разделят на две части. Одну часть по её завещанию развеют здесь в Нью-Йорке, а вторую часть она хотела бы развеять в Санкт Петербурге, в родном городе для неё и её родителей. Первая часть завещания уже была проплачена, а вот со второй было сложнее: много лет никак не удавалось найти людей, достойных доверия, для выполнения последней воли в России. Можно было бы заплатить денег американскому ритуальному бюро, чтобы они развеяли оба праха, но вторая часть стоила в разы дороже, и таких денег у женщины просто не было. Я согласился помочь, она поверила мне, и я до сих пор помню тусклый свет её выцветших, старческих глаз, наполненных слезами благодарности и умиления. В тот же день она сунула мне в руку полторы тысячи долларов, всё, что было, чтобы я выполнил её последнюю волю. Анна Аркадьевна умерла через восемь месяцев. В ритуальном бюро по её заранее приготовленному заявлению мне вручили маленькую вазу с тяжёлой крышкой, где покоился её прах. Я отправился в Санкт-Петербург прямым рейсом через три дня. Весь перелёт урна с прахом лежала у меня на коленях, я очень хотел выполнить просьбу Анны Аркадьевны наилучшим образом, поэтому сильно волновался. Это помешало мне внимательно присмотреться к Санкт Петербургу, все пять дней, проведённых там, я был слишком занят. Никто не говорил по-английски, и мне стоило огромных трудов найти в интернете студента, согласившегося за скромную плату переводить мне. Обойдя несколько агентств, предоставляющих ритуальные услуги, я так и не смог найти понимания: все в недоумении лупили глаза на мой вопрос о развеивании праха в городе. Это вообще не было принято в стране, сотрудники, завидев иностранца, начинали что-то выдумывать и хитрить, но было ясно, что они могут лишь взять деньги за услугу, которую вполне можно выполнить самому. Так в итоге я и поступил. Найдя незапертый чердак в старом доме рядом с Владимирским собором и всего в нескольких метрах от бывшей квартиры писателя Достоевского, я поднялся туда ранним утром, когда солнечный летний рассвет был в самом начале. Мне открылся восхитительный пейзаж петербургских крыш, возможно, самый главный вид в этом удивительном городе. Лучи солнца бежали по крыше и поднимались по моим ногам, ослепляя и слабо согревая. Время от времени задувал несильный прохладный ветерок. Я угадал момент и распахнул урну с прахом, взметнув его высоко вверх. Мелко измельчённая серая пыль, которая некогда была Анной Аркадьевной, распространилась с воздушным потоком от меня. Ветерок стих и было видно, как часть праха приземлилась в большой луже на улице рядом с домом. Я выругался, но меня согревала мысль, что большая часть человеческой пыли успела взлететь повыше, где, сменив воздушный поток, распространялась сейчас вширь, высоко над родным для себя местом, смешиваясь с ним навеки.

Я всегда стремлюсь к тому, чтобы снять максимально комфортные апартаменты для жизни. В больших городах – это, как правило, удобные, со вкусом обставленные квартиры. В небольших населённых пунктах я, прежде всего, обращаю внимание на уютные дома. У меня нет ничего в собственности, да мне это и не нужно, меня бы очень тяготила любая недвижимость. Любимая работа, лёгкая жизнь с возможностью свободного перемещения без привязки к географическим точкам – многие с удовольствием поменялись бы со мной местами. Ведь на что, по сути, обречён современный человек? На возможность всю жизнь прожить на одном месте, имея нелюбимую работу и условно-достаточные средства к существованию. Но при этом не увидеть ничего в окружающем его мире! Не побывать абсолютно нигде из-за нехватки времени и денег. Мне в этом смысле повезло больше, чем многим другим. Вот уже много лет я выполняю ту работу, которая мне по душе. И за это мне платят приличные деньги.

Когда я сижу за компьютером, я совершенно не завишу от мира за окном моей комнаты. Я даже не завишу от того, что происходит вокруг моего стула и стола. Решающий момент для меня – это отсутствие порядка у меня на столе. Ровно сложенные стопки бумаг, ручки в стакане, книги, лежащие в логическом порядке, а так же протёртые от пыли карандаши и очечники, всё это наихудшим образом сказывается на моём труде. Если в этот идиллический натюрморт привнести раскиданные скрепки, поцарапанный старый швейцарский нож, которому здесь совсем не место, помятые визитные карточки благополучно забытых собеседников, а так же грязный стакан молочного смузи, то дело пойдёт быстрее. Мой ум любит хаос, для него это потрясающий портал в противоположность – в мир порядка цифр и компьютерных формул. Для меня совершенно немыслимо вхождение в строгую логику машинного языка без беспорядка вокруг меня и в моей голове. И на последнее я всегда могу смело надеяться. Я хочу, чтобы этот беспорядок, или интеллектуальный хаос никогда не оставил меня. Когда я учился в Королевском Технологическом Институте в Стокгольме, который я благополучно не закончил за ненадобностью этого для человека моей профессии, у меня был очень старый преподаватель по математике, никак не моложе девяноста лет. Если нам необходимо было решить по-настоящему сложную математическую задачу, которая представляла серьёзную проблему даже для столь умудрённого опытом преподавателя, то он всегда приходил на занятие пьяным до такой степени, что с трудом стоял на ногах и не очень чётко говорил. Однако к концу полуторачасового интеллектуального напряжения, он постепенно приходил в себя, трезвел, а на доске появлялись всё более чёткие записи идеального решения для этой сложной задачи. Профессор всегда объяснял это необходимостью войти в состояние хаотического ума, чтобы там найти правильную тропинку к цели. За годы умственных напряжений его мозг стал настолько организованным, что дезорганизация являлась острой необходимостью. Я в свою очередь обхожусь более невинными способами: раскиданными ручками и документами или появлением грязных носков на рабочем столе.

Видимо, особенности профессии крепко изменили мою физиологию. Обходясь малым сном, я так же мало ем. Точнее было бы сказать, я ем редко. Известный немецкий философ Кант, автор «Критики чистого разума», принимал пищу лишь один раз в день, при этом делал это исключительно в большой, шумной компании, за обильно накрытым столом. Если в застолье принимали участие люди скучные или неинтересные, то второй раз их уже не звали. Мне не нужна шумная компания, как и вообще какие-либо люди за моим столом, но в редкости потребления пищи я даю фору даже Канту. Я подкрепляю свои силы единожды в полтора – два дня. При этом стол мой не столь обилен, я стараюсь запекать нежное мясо зверя или птицы и ем его с овощами и фруктами. Органически не переношу любые гарниры: в нашем веке можно позволить себе перелистнуть заляпанную страницу кулинарной книги с главой о рисе, кус-кусе или картофеле. С моим гренадёрским ростом, я выгляжу очень худым, зато чувство физической лёгкости, как и интеллектуальной, никогда не покидает меня. Мне не бывает лень или тяжело, мне всегда хорошо и удобно. Если я работал всю ночь, я люблю на рассвете выйти на веранду или на балкон, в любое время года и при любой погоде, и выпить стакан воды с лимоном или свежевыжатого сока. Вид восходящего солнца, особенно отражённого в любом близком водоёме, будь то крошечный канал, река или море, даёт мне заряд бодрости для продолжения существования.