Читаем e10caee0b606418ade466ebb30b86cf4 онлайн бесплатно
e10caee0b606418ade466ebb30b86cf4
Документальная литература / Биографии и Мемуары / Публицистика / Литературоведение1
2
Эстер Годинер
Н А Б О К О В:
РИСУНОК СУДЬБЫ
Иерусалим
«Филобиблон»
2023
3
Esther Godiner
NABOKOV: А PICTURE OF FATE.
(Jerusalem: «Philobiblon», 2023)
Верстка и оформление
Леонида Юниверга
Корректура
Владимира Френкеля
ISBN 978-965-7209-84-4
© Эстер Годинер, текст, 2023
© Изд-во «Филобиблон», 2023
(
Типография «Ной» (Иерусалим)
4
ПРЕДИСЛОВИЕ
Как-то, уже на вершине мировой славы, в очередном из частых тогда
интервью (1966 г.), на вопрос: «Чем бы вы хотели больше всего заниматься, кроме литературы?» – Набоков ответил: «Ну конечно же, ловлей бабочек и
их изучением. Удовольствие от литературного вдохновения и вознагражде-ние за него – ничто по сравнению с восторгом открытия нового органа под
микроскопом или ещё неизвестного вида в горах Ирана или Перу. Вполне
вероятно, что не будь революции в России, я бы целиком посвятил себя энтомологии и вообще не писал бы никаких романов».1
История не знает сослагательного наклонения, и проверить надёжность
этого суждения не представляется возможным. Зато можно привести другое –
тоже из интервью (1971 г.), в котором мэтр Набоков заявляет: «В двенадцать
лет моей любимой мечтой была поездка в Каракорум в поисках бабочек. Двадцать пять лет спустя я успешно отправил себя, в роли отца героя (см. мой роман “Дар”) обследовать с сачком в руке горы Центральной Азии. В пятнадцать
лет я представлял себя всемирно известным семидесятилетним автором с вол-нистой седой гривой. Сегодня я практически лыс».2 Мы не знаем, стал бы писателем Набоков, не случись в России революции. Но в эмиграции он не мог
им не стать: «грива» не состоялась, но в остальном Набоков переиграл «дуру-историю», самоё ностальгию превратив в неисчерпаемый источник литературного вдохновения, памятью и воображением восстанавливая своё «счастливейшее» детство, свою, только ему принадлежащую и потому неуничтожимую
Россию.
В Корнелльском университете профессор Набоков рекомендовал своим
студентам критерии, согласно которым, по его мнению, следовало рассматривать творческое лицо писателя: «Писателя можно оценивать с трёх точек зрения: как рассказчика, как учителя, как волшебника. Все трое сходятся в крупном писателе, но крупным он станет, когда первую скрипку играет волшебник… Великие романы – это великие сказки».3
Эта модель фактически обнаруживается и в процессе самообучения прирождённого автодидакта – русского эмигрантского писателя Сирина. Как в
1 Набоков В. Строгие суждения. М., 2018. С. 126.
2 Там же. С. 213.
3 Бойд, Брайан. Владимир Набоков. Американские годы. Биография. СПб., 2010. С.
208.
5
детстве, впервые взяв в руки учебник, он в нетерпении сразу заглядывал на
последние страницы, и только затем, так или иначе, но осваивал его весь, -
точно так же и впоследствии: изначально нацелившись на избранном им поприще стать «волшебником», Набоков заранее заявил себя «антропоморфным
божеством», создающим и целиком контролирующим характеры и судьбы
своих героев, «рабов на галере», среди которых фокусом поиска был он сам –
будущий идеальный Творец.
Потребовалась, однако, целая серия «русских» романов, прежде чем в
последнем, «Даре», в результате всего предшествующего, долгого и тщатель-ного творческого процесса «алхимической» переработки, сошлось, наконец, всё: и ставший «волшебником» мастер В. Сирин, и достойный его ученик –
Фёдор Годунов-Чердынцев, в финале, с благословения автора, заслуживший
обетование тоже стать «волшебником». В 1962 году, почти тридцать лет спустя после написания «Дара», просмотрев перевод его на английский, Набоков
разочарован не был: «Это самый большой, полагаю, что лучший и самый но-стальгический из моих русских романов».1
Более того, к этому времени давно и почти полностью перейдя на английский( кроме стихов), Набоков не без удивления заметил, что это обстоятельство «странным образом, усилило настойчивость и сосредоточенность моей
русской музы».2 Русская муза Набокова нашла компенсаторный механизм: обращаясь к американскому читателю в его стране и на его родном английском
языке, тематику своих произведений V. Nabokov оставил, фактически, – русской.
Пытаясь объяснить этот феномен – своего рода «продлённого призрака бытия»
русской музы, – исследователи нашли ему и название: инобытия русской словесности. «Стремление утвердить её [русскую тему] в контексте западной литературы, – как отметила М. Виролайнен, – само по себе неудивительно. Удивительно другое. Набоков вплетает в свои романы такие детали, на которые западный читатель может ответить лишь полной глухотой… Роль этих русских
вкраплений … не дать монолитной субстанции английской речи предстать в качестве самодостаточного бытия… Их присутствие в тексте сигнализирует, что
английская речь романа – инобытие речи русской».3 «А это значит, – делается
вывод, – что объявленная Набоковым форма инобытия русской литературы и
после его смерти осталась неупразднённым фактом истории этой литературы».4
1 Набоков В. Строгие суждения… С. 25-26.
2 Там же. С. 72.
3 Виролайнен М. Англоязычие Набокова как инобытие русской словесности. // В.В.
Набоков: Pro et Contra. Материалы и исследования о жизни и творчестве В.В. Набокова. Антология. СПб., 2001. Т. 2. С. 267.
4 Там же. С. 268–269.
6
Такое понимание творческого наследия Набокова обогатило содержание и
собственной его триады: «Цветная спираль в стеклянном шарике – вот модель
моей жизни. Дуга тезиса – это мой двадцатилетний русский период (1899 –
1919). Антитезисом служит пора эмиграции (1919 – 1940), проведённая в Западной Европе. Те четырнадцать лет (1940 – 1954), которые я провёл уже на
новой своей родине, намечают как будто бы начавшийся синтез».1
Этот синтез – метаморфоза превращения Сирина в Набокова – дался писателю трудно и потребовал больших усилий, так как он не готов был прине-сти в жертву этому процессу ни тезис, ни антитезис. Напротив, синтезу был
брошен вызов: воспитать такой свой персональный английский, который бы
уважал и отражал три, священные, взлелеянные на русском языке темы – тему
ностальгии, тему совершенного творца и тему потусторонности. Этим трём
темам соединёнными усилиями предстояло и дальше так выписывать «рисунок судьбы» своего творца, чтобы его творения достались потомкам как русского, так и любого другого происхождения.
Предлагаемое издание ограничено той же датой – 1940 годом, что и все
три автобиографии Набокова. Логика этого рубежа угадывается в конце заключительной фразы русской версии его мемуаров: «…однажды увиденное не
может быть возвращено в хаос никогда». На «другие берега» был переправлен
уже сложившийся в тезисе и антитезисе жизни писателя присущий ему «рисунок судьбы», и американскому синтезу ничего не оставалось, как усвоить его, обогащая новыми нюансами и красками.
Осмелимся добавить, что творческий и человеческий опыт, обретенный
Набоковым в его противостоянии жестоким каверзам истории ХХ века (что и
является основной темой этой книги), может послужить примером для любого
человека, желающего прожить
* * *
СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ СОКРАЩЕНИЙ
ББ-АГ: Брайан Бойд. Владимир Набоков. Американские годы. Биография.
ББ-РГ: Брайан Бойд. Владимир Набоков. Русские годы. Биография.
ВН-ДБ: Владимир Набоков. Другие берега. Автобиография.
ИЛ: «Иностранная литература» – журнал.
КДВ: роман В. Набокова «Король, дама, валет».
1 Набоков В. Другие берега. СПб., 2015. С. 221.
7
ПО ЗАКОНАМ ЕГО ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ
Выражение «рисунок судьбы» и его производные – план судьбы, метод судьбы, работа судьбы и т.п., – наряду с другими словосочетаниями, образами и
метафорами («узор жизни», «водяной знак», реже – пафосные «фатум» и
«рок») служили Набокову ключевыми понятиями в его представлениях о таинстве индивидуальной судьбы человека. В контрасте с этой художественно-философской концепцией, предполагающей определённый телеологический
замысел, – то, что обычно называется повседневной реальностью, писатель
пугающе-образно определял как «чащу жизни» (не заблудиться бы!), чреватую
непредсказуемым воспроизводством множества «ветвистых» случайностей.
«Тени суетных лет» – вот с чем рискует остаться память непосвящённых, лишь
поверхностным взглядом способная оценить пройденный жизненный путь.
Но, утверждает Набоков, в этой бинарной оппозиции – за видимым хаосом и «сором» жизни – следует различать, для каждого человека, «свой определённый неповторимый узор жизни, в котором печали и страсти конкретного
человека подчиняются законам его индивидуальности».1 И если уметь огля-нуться в прошлое и как бы завернуть уголок этой запутанной ткани, то можно
на обратной её стороне различить свой, неповторимый узор. По свидетельству
Г. Барабтарло, Набоков когда-то хотел назвать свои воспоминания «Анфеми-он» (определённый вид растительного орнамента).2 Пришлось отказаться, издатель отговорил – кто купит книгу с таким названием?
Легко заметить, что приведённая выше максима Набокова в основе своей
имеет ту же модель, что и житейский опыт, отражённый в русской народной
традиции. В самом деле, о чём судят-рядят – даже и сейчас, в наше время –
пенсионеры на лавочках? Возраст мемуарный, вот и вспоминают свою жизнь, сравнивают с другими. Ну, да (вздох)! Люди все разные, у каждого своя судьба, от судьбы не уйдёшь… В этой профанной триаде и впрямь – такая, знаете
ли, сермяжная правда – ни добавить, ни убавить. Посидим и дальше на лавоч-ке. Порассуждаем. Из чего она складывается – человеческая жизнь? Ну, во-первых, гены. Наследственность существует, потому что, а куда же ей деться,
– как любил говаривать, незабвенный, на нашей кафедре этнографии МГУ, профессор антропологии М.Ф. Нестурх. Дальше – среда, воспитание. Место, время, обстоятельства… И, если верить китайской пословице, не дай Бог ро-1 Цит. по: Бойд Б. Владимир Набоков: Русские годы. СПб., 2010. С. 361 (Из архивных
материалов Набокова).
2 Барабтарло Г. Сочинение Набокова. СПб., 2011. С. 332.
8
диться в эпоху перемен (Набокова таки угораздило – да ещё каких перемен!).
Бог? – а как же – Бога обязательно помянут (в церковь для этого ходить необя-зательно).
Бог, однако, как известно, – в деталях. Бог Набокова – тем более:
«…индивидуальная тайна пребывает и не перестаёт дразнить мемуариста. Ни в
среде, ни в наследственности не могу нащупать тайный прибор, оттиснувший
в начале моей жизни тот неповторимый водяной знак, который сам различаю, только подняв её на свет искусства».1
Сказанное, разумеется, не следует понимать таким образом, что Набоков отрицал значение среды и наследственности в своей жизни: в приведённой формулировке его интересует именно таинство зарождения «водяного знака», то есть данного ему от природы художественного таланта, благодаря которому и «нарисовалась»
впоследствии его судьба. Откуда же берётся этот врождённый «оттиск», какой
«прибор» его формирует – и в самом деле «пребывает» индивидуальной тайной.
Всё так. И всё же это двойное, напористое «ни-ни-», предваряющее за-главную в системе ценностей Набокова декларацию о неповторимой индивидуальности человеческой личности несёт в себе заряд всегдашнего его упрямого отстаивания своей независимости от кого бы то ни было и чего бы то ни
было, его совершеннейшей неподверженности чьим бы то ни было влияниям –
даже и вопреки очевидным фактам. Причём этот превентивный выпад, будучи
заранее и демонстративно заявленным (и словно бы этим заявлением уже и
удовлетворившись), далее оказывается – в поразительном и чем-то даже трога-тельном противоречии и с содержанием, и с интонацией всего, что им же, Набоковым, запечатлено в воспоминаниях о его «исключительно удачном»,
«счастливейшем» детстве и благотворном на него влиянии и среды, и наследственности.
« Был я трудный, своенравный, до прекрасной крайности избалованный
ребёнок», – признает Набоков.2 Ещё тогда, в его детстве, было видно, что
обычная трёхчленная модель представлений о судьбе применительно к нему
очень резко деформируется, принимая в высшей степени специфические очертания по всем трём пунктам. Зачин – «все люди разные». Однако далеко не
все, а точнее – мало кто, мог бы сказать о себе, как Набоков, что ему свойственна «могучая сосредоточенность на собственной личности».3 Второй пункт –
1 Набоков В. Другие берега. СПб., 2015. С. 17; В английском тексте –
точный прибор (см.: V. Nabokov. Speak, Memory. NY., 1989. Р. 25). Замена симптома-тичная: по-видимому, Набоков счёл, что если русского читателя стоит заинтриговать
эпитетом «тайный», англоязычному предпочтительно обеспечить «точный».
2 Там же. С. 71.
3 В. Набоков. Убедительное доказательство… Последняя глава из книги воспоминаний
// ИЛ. 1999. № 12 (/inostran/1999/12/nabokov-pr.html). С. 4–8; пародийная автобиография, в текст (Conclusive Evidence. N.Y., 1951) автором не включена.
9
«у каждого своя судьба» – у Набокова вытекает из первого как «этот акт неутомимой и несгибаемой художнической воли»4, и, наконец, как следствие первых двух – «от судьбы не уйдёшь» – в данном случае выглядит нелепо, поскольку «уходить» Набоков и не собирался, а, напротив, успешно её – судьбу –
преследовал. Как написал он Вере в самом начале их знакомства: «Есть два
рода “будь что будет”. Безвольное и волевое. Прости мне – но я живу вторым».1 Короче, Набоков осознавал себя как личность исключительную, ис-ключительность эту усиленно культивировал, тщательно оберегая от любых, даже кажущихся посягательств её преуменьшить, и шёл к намеченной цели –
реализации своего творческого «я», преодолевая все препятствия. Отсюда и
эти первые, но далеко не последние из замеченных за ним «ни-ни-»: психологическая самозащита, направленная на ограждение своей неповторимой «самости».
