<p>Ээва Килпи</p><p>Стихи</p><p>Перевод с финского и вступление Марины Киеня-Мякинен</p><p>Ээва, дочь Евы</p>![]()
В финском языке нет категории рода. И слова «поэтесса» в нем тоже нет, только «поэт». В литературе Финляндии женские голоса уверенно звучали наравне с мужскими с начала XX века: Онерва, Эдит Сёдергран, Катри Вала, Элина Ваара, Эва-Лиза Маннер…
Однако же творчество Ээвы Килпи, занимающей достойное место в этом ряду, неотделимо от ее гендерной идентичности. Она — поэт-женщина, романист-женщина, она смотрит на мир женскими глазами и говорит с читателем о тех константах бытия, которые важны для всех, но особенно значимы для прекрасного пола: о любви и разлуке, о материнстве и дочерних чувствах, о молодости и старении.
Ээва Килпи родилась в 1928 году в карельском поселке Хийтола и провела в нем первые одиннадцать лет жизни. После Зимней войны семья отправилась в эвакуацию, и с тех пор ностальгия превратилась в константу личного бытия писательницы. Пытаясь избыть тоску по дому, а заодно и сохранить в памяти потомков родные места в их первозданном виде, она создала такие произведения как «Ключ-трава. Рассказы о детстве» (1959), «Берега цветущей земли» (1960), «Жизнь туда и обратно» (1964) и другие.
За прозой последовали поэтические сборники: «Песня о любви и другие стихи» (1972), «Приветы» (1976), «Перед смертью» (1982), Ammalia (1987), «Спасибо за вчерашний день» (1996). Все они вошли в книгу «Бабочка перелетит дорогу», увидевшую свет в 2000 году. Название сборника не случайно: с чисто женской чуткостью его автор рассуждает о красоте, хрупкости и уязвимости мира, в котором мы живем.
В 2012 году вышла последняя книга писательницы, «Умиральная уборка», своего рода дневник, подводящий итог прожитой жизни.
Ээва Килпи — лауреат многочисленных премий, в том числе и престижнейшей премии Рунеберга. Но главную награду преподнесла ей жизнь. До глубокой старости сохранять творческую активность, трезвость ума и ясность души — разве это не счастье?
<p>ПЕСНЯ О ЛЮБВИ</p>И вот однаждымы зацепимся друг за дружку,сплетемся навеки, чтобы больше не разлучаться,твоя хромота притулится к моей подагре,моя язва прижмется к твоей грудной жабе,и мой ревматизм обнимется с твоим прострелом — не расстанемся мы никогда.И ты, любимый, забудешь об аритмии и одышке, о некрозе,уже поразившем сердце,а я забуду о катаре, о синдроме беспокойных ноги об этой грызущей боли в левом боку — пусть морозы придут, пусть нагрянет беда.Мои плоские, дряблые грудивозьми в ладони, любимый;однажды увидев, как сильно они отвисли,будешь ли ты любить меня так же крепко, тада-тиида-тида-тида-да?Боже, помоги нам принять любовь стариков,любовь молодых, любовь пожилых,любовь некрасивых, любовь толстых, любовь бедняков,любовь дурно одетых людейи любовь одиноких.Помоги нам принять любовь,ведь мы так страшимся ее.И ты возьмешь в ладони мои груди,мои увядшие плоские груди,и губами коснешься сморщенных сосцов;катаракта застит глаза, вот-вот где-нибудь заболит,но ты будешь искать меня вслепую,на ощупь меня познавать.Что ж, познавай:вот она я, под морщинами —жизнь заставила нас облачиться в это старье, моя ласточка, ягодка, мой голубок.И все мои шишки устроятся в твоих вмятинах,твои складки — в моих морщинах,и, видя, как ты страдаешь, я стану тихо молитьо твоей кончине.Ясный вечер, погожий денек[1].<p>«Рядом с тобою, любимый…»</p>Рядом с тобою, любимый,годы бегут слишком быстро.Это единственное, в чем я могу тебя упрекнуть.Те тысячи лет,что мы были вместе,пролетели, как один краденый вечер,а каждый краденый вечербыл долгим, как сотни тысячелетий.Я уже много раз просыпалась внезапностарухой.<p>«Да что же такое во мне проклюнулось…»</p>Да что же такое во мне проклюнулось от одиночества?Дух командирский.Сегодня утром я приказала хлебу:«Смотри, не смей плесневеть!»Вчера на печку прикрикнула: «Не вздумай дымить!»А когда иду за вином, объявляю:«Прочь, гадюки, хозяйка в погреб спускается!»В субботу, в сауне, нагрубила знакомой жабе:«Кто велел совать свои скользкие лапы мне под босые ноги!»Человек — мера всех вещей?Не может быть.Не должно так быть.<p>«Я заварила чаю, запаслась бутербродами…»</p>Я заварила чаю, запаслась бутербродами,устроилась перед телевизором и подумала: «Наконец-то».А там шла передача про голодающих эфиопов —кожа да кости, глаза огромные. Живые еще,но покрытые мухами; ребятишки, умершиес немым вопросом в застывшем взгляде.Вот врач поднял чью-то бессильно повисшую руку,оттянул кожу на ребрах, сказал: «Этот уже не жилец».И добавил: «Таких не берут в больницу,придется ему умирать на улице».<p>«Что же за голос такой будит меня по ночам?..»</p>— Что же за голос такой будит меня по ночам?— Это все биология,она предъявляет свои права.Лучше всего ее слышно ночью,когда социологи спят.<p>«Папа, вчера шел дождь…»</p>Папа, вчера шел дождьи сегодня тоже, вот только кончился.Но вообще-то тепло.Наверное, будет грибная осень.Папа, скоро начнутся вечерние новости,и сауна протопилась.Папа, приснись мне опять.Я подам тебе хлеба, сыра,и ягод,принесу родниковой воды.Папа, позволь мне еще что-нибудь сделать.Так странно совсем ничего не чувствовать.<p>«Не надо думать, что жизнь коротка…»</p>Не надо думать, что жизнь коротка.Подумай лучше: «Какой замечательный опыт».Ведь самое важное — не продолжительность жизни,а то, что ее вообще удалось прожить.Что уж за эти годы происходило, дело второе.Важно, что ты увидел начало ее и конец,не сознавая толком, что происходит,и что между началом и концом ты был,ты что-то делал, опять же не понимая что.А ведь до и после есть только небытие,и жизнь, эта малость, просто его оттеняет.Иногда небытие вскрывается, приходит в сознание.От этого явления не надо ждать бесконечности.Но ведь можно его испытать,но ведь можно его прочесть,ведь можно пропеть его и написать,ведь можно нарисовать его и сыграть,ведь можно его станцевать и заснять,ведь можно изобразить его, выплакать,прохохотать, осмеять, отлюбить,а ведь это было так больно,а ведь это так раздражало и злило,и при мысли о расставании с этим так страшно,так сиротливо и неприютнои такая тоска.<p>«Лес — это радость…»</p>Лес — это радость.Поэтому, дети, я оставляю вам утесыи леса вокруг них.С утесов видно Карелию,и, глядя вдаль, за верхушки елей,можно представить себе мамино детство и детство ее родителей,можно представить себе даже детство ваших внучат.Это дозволено, это разрешено, это возможно.«Не насытится око зрением»,а если насытится, значит, так надо.Там лесные угодья вашего деда, берега вашей мамы и прибрежные тропки,луга, где она пасла коров,и родник, в котором сосед зарыл бутылки с соком,и они переждали там всю Зимнюю войну,и короткую мирную передышку, и вторую войну.И когда он спустя три года, летом сорок второго,вернулся и погрузил в воду руку,бутылки ответили радостным звоном, чистыми голосами,точно спрятанные в укрытии терпеливые дети.И сок в них остался свежим.<p>«Все, кого больше со мною нет…»</p>Все, кого больше со мною нет,рады, что я вернулась домой.Они окружают меня,они кивают и улыбаются.Они говорят, что скучали по мне,дожидались меня;они не хотят,чтобы я уезжала оттуда,где была при их жизни,откуда ходила их проведатьили где постоянно о них думала,совестилась и тревожилась.Они хотят, чтобы я была там,где их тоска,отголоски их жизней,свидетельства их бытия еще сохраняются.Что-то там, в мироздании,серьезно нарушится,если я перестану по ним скучатьв своем доме,в одиночестве этого дома.В одиночестве,которое я иногда могу променятьлишь на тебя,мой живой человек. 
