Читаем Паруса в океане онлайн бесплатно

Под гром тимпанов и завывание флейт из горных теснин выползла лавина факелов и разлилась по холмистой равнине, поросшей редкими деревьями и колючим кустарником. Сирийское селение — несколько плоскокрыших хижин, сложенных из дикого камня, — тотчас утонуло в водовороте дымных стреляющих факелов, паланкинов, стенобитных и метательных машин, запряженных эдомскими мулами и могучими крестьянскими быками из Дельты. Запылали бесчисленные костры, в холодящем горном воздухе заструились запахи вина, хлеба, жареного мяса, фимиама курильниц. Над селением повис плотный, как войлок, гул разноязыких баранов, молитвенных криков жрецов, солдатской брани сотников, бряцанья оружия и дробного стука многочисленных черпаков о днища медных казанов.

Огромная разношерстная армия энергичного и воинственного фараона Нехо, преодолев безводный Синай, вырвались на азиатские просторы, пронеслась всесокрушающим вихрем по землям палестины. У Мегиддо, сильно укрепленной иудейской крепости, известной со времен царя Соломона, фараона встретил царь Иудеи Иосия, не пожелавший пропустить египтян через свои земли. В битве при Мегиддо боги были благосклонны к египтянам: иудеи были разгромлены, крепость сожжена, а старый, упрямый и богомольный Иосия умер от стрелы египетского лучника.

Посадив на иудейский престол угодного ему человека, фараон повел своих наемников на север, к сильной крепости Кархемыш, где засели остатки разбитых ассирийских армий, обложенных со всех сторон воинами Вавилона и Мидии.

Ассирия всегда была непримиримым врагом Египта, египетские женщины пугали детей: "Вот придет ассириец…" Но теперь именно Египет спешил на помощь умирающей Ассирии. Много позже ученые мужи определят действия фараона стремлением завладеть всем ассирийским наследством. На это же наследство претендовал и Вавилон в союзе с Мидией. Именно этот непрочный, но могучий союз и погубил Ассирию. На развалинах Ниневии, "логова львов" ненавистной многим народам ассирийской столицы, — пировали именно они, закованные в железо воины Вавилона и пропахшие конской мочой мидяне. На их глазах бросился в пламя гибнущего дворца последний царь Ассирии…

Египетская армия устраивалась на ночлег. Простые воины-египтяне улеглись на подстилках из сухой травы. Сотники и офицеры расположились в небольших шатрах в зависимости от занимаемого положения при фараоне. На самом краю лагеря разместился отряд наемников под командованием сотника Туга.

Костры уже погасли, пьяные крики и ругань утихли. Наступила мертвая, изредка прерываемая окриками часовых, тишина. Не спалось и двум узникам огромной тюремной ямы, которую ранее использовали для хранения зерна.

Финикиец по имени Астарт, рослый мускулистый мужчина с серьгой и талисманом Мелькарта на груди, и тощий оборванный жрец бога Имхотепа по имени Ахтой долго ворочались, пытаясь уснуть. Судя по молчанию узники были незнакомы. Под утро Астарт не выдержал долгого молчания и попытался завязать разговор.

— Скажи имя твое, жрец, — спросил, наконец он. — Я — финикиец Астарт, родом из Тира, бывший наемник. Жду справедливого суда за попытку побега и драку с сотником Тугом.

— Мое имя — Ахтой, — ответил тот нехотя, — и служу Имхотепу. Я жрец истины, поэтому здесь. — Ахтой извлек из мешка черствую ячменную лепешку, полураздавленную гроздь винограда, поделился с товарищем по несчастью и заработал челюстями, уставившись в одну точку.

Астарт недолюбливал жрецов, хотя и сам вышел из их сословия. Все в Ахтое раздражало финикийца. Однако Астарт не бросил ему в лицо жалкую подачку и не намял бока. Наоборот, лепешка, заскрипевшая на зубах, показалась ему очень вкусной, а виноградины, траченые гнилью, — вообще не сравнимыми ни с чем. Астарт давился и разглядывал Ахтоя.

— Жрецы истины, жрецы мудрости, слышал я о таких. Веками вы бродите по дорогам мира и не можете отыскать свою истину. А ведь истин — россыпи на каждом шагу, хватай любую, запихивай в свой мех.

Египтянин внимательно посмотрел на Астарта:

— Какие же истины ты топчешь, фенеху?

— Если я скажу хоть одну, ты закроешь рот и будешь молчать. Я знаю ваше трусливое племя. А мне так хочется поговорить. Я много дней слышал только голоса шакалов да лесных птиц.

— Говори, не бойся.

— Ну, смотри. Вот первая: даже самый храбрый воин — трус на самом деле. Его страшат боги. Еще? Дай самому мерзкому рабу власть, и все забудут, что он раб и что он мерзок. Мало? Чем глупей господин, тем больше он повелевает.

Нет, фенеху, я жрец бога Имхотепа, и мне надобны другие истины, вздохнул Ахтой. — Я ищу истину истин, которой, не ведая того, следуют и люди, и боги…

— Значит, не очень-то нужны твои истины людям, раз ты здесь?

— Да. Людям угодны истины, помогающие им в их мелких, ничтожных делах. Я же ищу другое. И каждый мой следующий день таит для смертных как добро, так и зло.

В яму заглянул простоволосый маджай, весь увешанный африканскими побрякушками.

Поджались, крысы! — выкрикнул он хриплым, сорванным в битвах и попойках голосом; звучно икнув, он едва не упал в яму.

Потом на узников полились помои и посыпались обглоданные бараньи кости… Астарт бесновался. Ломая ногти, он рвался из ямы, но падал и снова карабкался на стену. Он поднес к самому лицу жреца исцарапанные грязные ладони:

— Эти руки умеют держать меч! Мне бы только выбраться, я бы показал и маджаю, и грязному шакалу Тугу. Помоги мне, Ахтой!

— Нет, — ответил равнодушно жрец, — ради еще одного убийства — не помогу.

— Тогда они меня убьют! И тебя!

— Меня не убьют, я жрец.

Несмотря на вопли финикийца, в яму никто не заглядывал. Астарт зашептал:

— Понимаешь, египтянин, там, наверху, никого! Они ушли! Они думают: побеги совершаются ночью! — Астарт обхватил костлявые плечи Ахтоя. Доберемся до Дамаска, принесем огненную жертву духам гор и через перевал прямо в Тир. У нас будет парусник, я ведь кормчий!.. Только море может сделать жизнь настоящей!..

Жрец решил: "И в Финикии есть святые места… Посмотрю на библейские мистерии, поклонюсь главе Осириса, приплывающей ежегодно в Библ из Египта, побываю у гробницы Санхуниафона…"

— Обещай: не тронешь этих несчастных.

— Туг несчастный? Маджай несчастный?!

Астарт вылез из ямы, сломав ритуальный нож Ахтоя. Кудлатая черная овца на длинной привязи грустно нюхала камни, словно догадываясь: следующая — ее очередь попасть в котел. Стреноженные лошади толпились у опустевшей колоды, выискивая мягкими губами застрявшие в щелях зерна.

— Лезь скорей, пока никого нет!

Ахтой не успел даже завязать свой мех, как Астарта заметили. Тирянин исчез. Послышались крики, звон мечей, злобная брань маджаев.

…Ахтоя притащили за руки и за ноги и бросили в пыль перед походным троном фараона. Жрец истины впервые так близко видел Нехо Второго. Царь был еще не стар. Плоское ливийское лицо его лоснилось и благоухало от дорогих умащений. Вместо двухцветной короны на голове — кожаная шапка с назатыльным платом, расписанным черными и желтыми полосами. Умный властный взгляд фараона подавлял каждого, на ком останавливался. Крепкие руки воина, без перстней и браслетов, плотно сжимали ручки деревянного резного трона, инкрустированного драгоценными металлами, перламутром, красным и черным деревом. Перед ним было существо, которое станет богом после смерти!

Жрец истины подполз к нему и трепетно облобызал царственную туфлю.

— Раскаялся ли ты в своих заблуждениях, жрец? — Голос божества, прозвучавший именно для него, потряс Ахтоя. — Понял ли ты, что истина — в служении Нейт, только Нейт, превознося Нейт перед другими богами?

— Я жалкий раб перед небом, о Владыка мира и Азии. Я не смею изменить моему господину Имхотепу, — лепетал, страдая, жрец истины, тело его сотрясала крупная дрожь.

— Ты пойдешь на кол, жрец. Ты помог бежать дезертиру.

— Я рад уйти от земных ужасов, Владыка, я рад погибнуть мученической смертью, Имхотеп оценит это. В царстве Осириса я познаю все высшие истины — большего блаженства для меня нет.

Приверженцы Нейт, богини саисско-ливийской верхушки, издавна преследовали жрецов бога Имхотепа.

Когда-то Имхотеп, вполне живой, реальный египтянин, выбился в вельможи, благодаря недюжинному уму, таланту писателя и архитектора. Его приблизил к себе фараон Джосер. После смерти Имхотепа постепенно сложился его культ как божества. Молва наградила его прекрасной родословной, которой мог бы позавидовать любой фараон: Имхотеп стал сыном бога Пта и смертной женщины Хротионх. В древности любой мудрец занимался врачеванием, поэтому народный бог Имхотеп, мудрец и ваятель, стал, кроме того, и богом медицины. В Мемфисском некрополе стали справлять его заупокойный культ, и тысячи паломников со всего Египта устремлялись в Мемфис, на родину божества…

— Повелитель, — вполголоса произнес Петосирис, стоявший в свите за сверкающей спинкой трона, — лучше сделать его лекарем или еще лучше солдатом. Ведь мемфисские жрецы ждут не дождутся, когда мы им подарим великомученика.

— Я готов, Владыка, вели казнить, — прохрипел уродливо тощий жрец истины. Фараон рассмеялся.

Армия фараона продвигалась на север, громя одну за другой пограничные крепости вавилонян, разбросанные по всей Сирии. Неожиданно застряли у небольшой крепостицы, стены и башни которой поражали фантастическим неземным блеском, особенно в лунные ночи. Суеверные египтяне отказались идти на приступ. Ливийцы боялись и смотреть в сторону укреплений.

Полководец вавилонян Навузардан, засевший в крепости с малочисленным гарнизоном, надеялся дождать главных сил Навуходоносора. Но хитроумный жрец Петосирис в одежде воина пробрался к самым стенам и принес в лагерь куски гипса: из гипсовых глыб была сложена крепость — оттого и сияние.

Крепость разрушили на другой же день. Навузардан бежал к более укрепленному Кархемышу, растеряв в горах большую часть воинов и рабов, их долго потом вылавливали египетские отряды, без устали рыская по кручам и чащобам.

Один такой отряд наткнулся на человека, стоявшего по грудь в воде. Горная речушка, напоенная последними дождями, вышла из берегов и затопила всю лощину, поросшую боярышником и дикой вишней.

Начальник отряда, на жетоне которого был выдавлен иероглиф в виде скобы, означающий десяток, приказал остановиться. Финикийца сразу узнали, о побеге и событиях, связанных с ним, говорили не только в армейской среде, но и на базарах окрестных селений, в храмах и кабачках. Купцы же разнесли преувеличенные слухи по всему миру.

— А-а… умираю! — вдруг взвыл финикиец.

— Кто тебя там держит? — Начальник, а за ним и солдаты подошли к самой воде.

— О-ой, не знаю!.. Сосет кровь из пяток… Помогите!..

— Я сначала подумал, что ему бежать некуда — впереди такие колючки, что скарабей не проползет при всей его святости, — сказал начальник.

— Злой дух его держит, — объяснял всем крепыш бубастисец, — мою бабку однажды в Большом Оазе так же схватил, когда мы ездили туда продавать хлебы из лотосной муки.

— Как же ты ее спас?

— Молитвой, как же иначе.

— Раз знаешь молитву, лезь в воду и притащи преступника на берег. Начальник подтолкнул солдата коленом пониже спины. — Владыка посадит его на кол, а тебя наградит.

За бубастисцем полезли в воду почти все. Вода была холодная, и воины бранились на чем свет. Крепыш из Бубастиса бормотал молитву, усмиряющую злых демонов. Финикиец продолжал кричать. И вдруг опередивший бубастисца самый прыткий солдат вскрикнул и ушел под воду. Затем его спина показалась ниже по течению. То был уже труп. Двое, струсив, полезли на берег, заорал еще один египтянин, протянувший руку к финикийцу, и, стрелой вырвавшись из воды, закорчился на камнях, зажимая рану на животе.

Солдаты в ужасе столпились на берегу. Только бубастисец, побледневший и дрожащий, с мечом наготове подбирался к финикийцу и громко повторял молитву. Финикиец чуть заметно дернулся, не переставая взывать о помощи. Бубастисец выронил меч, всхлипнул и с головой ушел в воду.

Перепуганный начальник послал самого быстроногого солдата в лагерь с устным донесением начальству. Вскоре прибежала запыхавшаяся подмога: мускулистый жрец Нейт, больше похожий на воина, и вслед за ним тощий лекарь с кожаным мешком — Астарт с трудом узнал в нем Ахтоя. Искатель истины еще более высох и почернел. Они встретились взглядами. Ахтой понял, что тот опять одна из безжалостных проделок Астарта. Вся радость встречи сразу пропала.

Армейский жрец, облаченный в леопардовую шкуру, провел наскоро молебен и, бросив в воду кусочки папируса с магическими иероглифами, объявил: злой дух так напуган, что уже безвреден.

Солдаты гурьбой полезли в воду. И когда с громким бульканьем исчез еще один, все выскочили на берег и едва не изрубили жреца.

— Мои молитвы бессильны, — объяснил жрец, — там несколько злых духов. В таких случаях следует убивать того, кто полюбился демонам.

— Я его сейчас насквозь! — Начальник отряда поднял с земли свое копье.

"Бедный Астарт, — подумал с дрожью Ахтой, — ты понапрасну отяготил обе свои души[1] кровавым грехом…"

Но финикийца в воде уже не было. Солдаты с суеверным ужасом смотрели на мутную заводь с плавающим хворостом и бурыми листьями. Один всплеск обратил бы их в бегство. Астарт понимал это. Припав к земле за буйным кустом боярышника с пунцовыми розетками плодов, он отвязал от ноги короткое бедуинское копье. Финикиец посинел от холода и напряжения. Трюк с копьем ему дорого обошелся: он уже не смог бы сейчас уйти от погони. Поэтому он собрал последние силы и метнул тяжелое намокшее копье. Начальник отряда свалился в воду.

Солдаты в панике карабкались на скалы, и жрец в леопардовой шкуре был впереди.

"Как страшен мир, как страшен человек…" — Ахтой закрыл лицо руками.

Финикиец подошел к нему, еле волоча ноги.

— Брось убиваться, опальный жрец, — прошипел он со злостью Сета, Мота и всех демонов преисподней, — вот твоя проклятая истина, бери же, она мне не нужна.

— О чем ты, безумец?

— Ты искал истину, на которой держится мир. Я нашел ее, когда сидел в воде. Вот она: чтобы выжить, твори зло. Чтобы быть счастливым, сделай несчастным ближнего! Чтобы достичь своей мечты, убей мечту другого. В проклятом мире должны быть проклятые истины. Ты не рад? Где твое блаженство? Ведь свершилась цель твоей жизни!..

— Нет, Астарт, это истина шакалов, а не людей. Она мне тоже не нужна.

"Привет, могучий Тир, хитрый Тир, продажный Тир! Я люблю тебя, мой Тир, моя беспощадная родина. Люблю твои стены, увитые плющом, люблю шум базаров и гаваней, люблю матросские драки и песни, люблю завывание базарных пророков и торгашей, люблю и вас, лысоголовые жрецы, убийцы всего прекрасного! Я люблю тебя целиком, Великий Тир, со всеми твоими дворцами и кучами навоза. Прими в свое пьяное чрево блудного сына…"