Читаем Повседневная жизнь в эпоху Людовика Святого онлайн бесплатно

Романтики нашли в Средневековье эпоху, соответствующую своим вкусам, и могли удовлетворять свой интерес ко всему живописному, изучая как человеческое общество, так и изделия ремесленников или произведения художников: ведь от Хильдеберта до Людовика XI на французском троне не было недостатка в оригинальных личностях, с VI по XV век население Франции отличалось своеобразными нравами и одеждой, и в течение всего этого периода произошло немало событий — зачастую причудливых.

Теперь, вероятно, картина, нарисованная с расчетом лишь на то, чтобы ее было интересно рассматривать, и изображающая только внешнюю сторону вещей, уже не отвечала бы нашим духовным потребностям.

Естественно, желая узнать, какой была повседневная жизнь людей прошлого, мы ожидаем, что нам опишут ее внешние формы и при этом для каждого конкретного элемента укажут соответствующее ему место. «В эпохе, от которой не сохранилось ни одного образца одежды или обеденного меню, история не видит жизни». Это правда. И, к счастью, более обширные и ранее совсем неизвестные сведения дают возможность воскресить былые нравы в картинах, отличающихся одновременно более научным и более достоверным колоритом.

Но налицо прогресс не только в нашем познании внешних форм жизни — не меньше мы продвинулись в сфере моральных и политических исследований, что позволяет глубже, чем прежде, заглянуть в душу средневекового общества и в сознание индивидов, из которых оно состояло. Вот почему мы обнаруживаем связь специфики жизни людей с физическими и моральными условиями, определявшими ее, и проявляем интерес к этой связи. Люди пили, ели и одевались, трудились, чтобы заработать на жизнь, преуспевали или страдали, защищались от злого соседа, помогали неимущему, женились и растили детей, развлекались, учились, исполняли долг благочестия; мало было бы показать, как они в свое время справлялись с этими нуждами, потребностями и обязанностями, если при этом по возможности не указывать, какое политическое и общественное устройство, какое распределение ресурсов, какие откровенные или скрытые убеждения, познания или неведение, чувства и предрассудки соответствовали каждому из действий, совокупность которых образует историю «одного дня». Поэтому в данной книге я старался воспроизводить не только фасад, но и идеи, объясняющие, почему его декор выглядит так, а не иначе, то есть представлять повседневную деятельность как следствие определенных базовых установок индивидов и групп.

Одной из условностей сюжета было ограничение области исследований очень коротким периодом времени и весьма небольшой территорией. Времена меняются быстро, особенно в том, что касается нравов и образа жизни; в разных провинциях люди также жили отнюдь не одинаково. На картине может быть отображен лишь один момент времени и одно определенное место. В принципе настоящая книга посвящена не всему Средневековью, а только временам Людовика Святого, и рассматривает не всю Францию, а только, или по преимуществу, Париж.

Однако, чтобы остаться в строгих рамках такого замысла, нужно либо располагать намного большим объемом сведений, относящихся к данному моменту и данному месту (ведь о том, что современники знают лучше всего, они меньше всего говорят), либо, скрупулезно придерживаясь достоверных данных об этом времени и этом месте, создать лишь фрагментарную картину, кусок гобелена со множеством дыр. Поэтому, не претендуя (и далеко не претендуя) на полноту, мы пошли на то, чтобы иногда затрагивать более ранние или более поздние периоды и не замыкаться в границах Парижа, а заглядывать и в провинцию в надежде, что это прольет некоторый свет на нашу тему.

Одна венгерская королева, дочь которой вышла замуж за короля Франции, приехала к ней в гости, в ее столицу. Франции она не знала и никогда не видела Парижа, где находился двор.

Обычай требовал, чтобы кого-то выслали ей навстречу и встретили ее как можно раньше, чтобы ей выделили кортеж при приближении к столице и при въезде в нее. Но в тот раз, поскольку темные интриги и злодейская рука все спутали, прибытие королевы проигнорировали, и она ехала одна или по крайней мере только с личной свитой, а за ней везли багаж. Она пересекла уже равнину Сен-Дени и вскоре была бы на месте, если бы, увидев справа высоты Монмартра, не вздумала сделать крюк, чтобы подняться на них и с холма, увенчанного монастырем бенедиктинцев, посмотреть на пейзаж, который откроется ее глазам.

Дама взошла на Монмартр и осмотрела долину,

Увидела город Париж, каковой был протяжен и обширен;

Множество башен, множество палат и множество дорог;

Увидела высокую зубчатую башню Монлери;

Реку Сену увидела, которую все воспевают,

И по обоим берегам высаженные во множестве виноградники;

Увидела Понтуаз и Пуасси, и Мелан на дороге,

Марли, Монморанси и Конфлан на лугу,

Даммартен-ан-Гоэль, весьма хорошо укрепленный…

Весьма ей понравились местность и вся страна.

«Ах, — сказала она, — Господи Боже, создавший небо и росу,

За сколь богатого мужа вышла дочь моя Берта

И в сколь славное место прибыла и явилась!

История о венгерской королеве, приехавшей в Париж для встречи со своей дочерью Бертой, которая вышла замуж за короля Пипина, — не быль, а сказка, на сюжет которой поэт Адене ле Руа во второй половине XIII в. написал роман «Берта Большеногая». Но разве в нашем случае так уж важно, подлинная это история или придуманная? и хотя мы занимаемся XIII веком — разве столь уж важно, что действие романа происходит при короле Пипине, то есть в VIII веке? Рассказчик, человек, который восхищается видом Парижа с высот Монмартра, — это человек XIII века, это поэт, это сам Адене: устами венгерской королевы он выражает собственные чувства и собственное восхищение, которые испытал, когда вскоре после 1250 г. впервые приехав сюда из Фландрии, откуда был родом, открыл для себя великий город на берегах Сены[2].

Париж уже был прекрасным городом.

Его делала таким красота окружающих земель и богатство окрестностей, пейзаж которых разнообразили леса и перелески, где до самого дальнего горизонта виднелись силуэты и аккуратные склоны гармонично расположенных холмов и где среди виноградников, нив и пастбищ веселая пестрота множества замков, деревень и хуторов свидетельствовала о счастливом плодородии.

Он был прекрасен и сам — со своими мощными и изощренными наружными стенами, церквями, дворцами, самыми разными постройками, привлекательностью своих обширных островов и линиями речных рукавов с причудливыми мостами и гостеприимными берегами, у которых теснились торговые суда.

Слава о нем разнеслась уже далеко по миру. Он стал звездой, испускающей во всех направлениях, к другим городам, длинные лучи дорог. Он поглощал и отдавал. Взять ли политику, торговлю, науку или искусство, — во всех отношениях он был центром, куда стекались и откуда распространялись идеи и люди. Ведь именно в нем располагался самый знаменитый университет.

Но следует быть объективным — большим Дарахи можно было считать лишь по меркам того времени. Хотя уже не раз, разрастаясь, он взламывал кольцо своих внешних укреплений, и совсем недавно Филипп Август расширил его окружную стену, но даже после этого город по-прежнему плотно прилегал к острову, бывшему его сердцем. Внешние стены изгибались двумя дугами — одна к северу от Сены, другая к югу, концы же их на западе сходились в точку, находящуюся немного ниже острова Сите, а на востоке — в точку, соответствующую центру современного острова Сен-Луи. При грубом приближении северная линия проходила через места, где ныне находятся Ораторианская церковь, Центральный почтамт, бывшая Национальная типография (отель Роган) и лицей Карла Великого, а южная — через места, которые теперь можно соотнести с Французским Институтом, перекрестком Одеона, Пантеоном и западной частью Винного рынка.

Внутри этого тесного кольца, где здания и участки земли принадлежали королю и различным общинам, помещались дворцы и дворы, церкви и часовни, монастыри и приюты, школы и огороженные участки, площади и рынки, для жизни и работы населения оставалось лишь ограниченное и в общем очень небольшое место.

Путник, приближающийся к Парижу по равнине, до вступления в город вполне мог бы усомниться, есть ли там такое место вообще. За мощными стенами высотой футов в тридцать (около 10 м), подойдя к воротам с фланкирующими башенками, он видел частокол всевозможных высоких строений, вздымающихся в небо, искусно отделанные серым или белым камнем башни, колокольни и шпили, но едва мог разглядеть в этой густой бахроме над зубцами стены, крытые красной черепицей кровли жилых домов.

Миновав внешние стены, гость столицы убеждался, что его впечатления не были обманчивы.

Город делился на три части: Сите, квартал За-Малым-мостом и квартал За-Большим-мостом.

Квартал Сите совпадал с большим островом, западную треть которого занимали королевский дворец, часовня Сент-Шапель и Королевские сады. Вторая треть приходилась на территории церквей и подчиненных им строений: собор с Епископским домом и школами, Отель-Дьё (центральную больницу), королевскую церковь Сен-Бартелеми, церкви Сен-Кристоф, Сент-Эньян, Сен-Ландри, Сен-Пьер-о-Бёф, картезианскую церковь Сен-Дени, Сен-Жермен-ле-Вьё. На остальной части острова жили, трудились и торговали те, кого привлекли сюда соседство королевского двора и кафедрального собора, а также преимущества жизни близ магистральных дорог, соединявших через остров оба берега Сены: по Большому мосту с Северной стороны, по Малому с Южной, и служивших основными путями сообщения. Чиновники и служащие двора и епископства жили в разных местах; перед Сетн-Шапель, на улице Бочаров (Бариллери), селились золотых и серебряных дел мастера; в том же районе, вокруг церкви Сен-Бартелеми и аббатства Сент-Элуа, были сосредоточены жилища скорняков, перчаточников, сапожников; на Новой улице Богоматери (Нёв-Нотр-Дам) жили книготорговцы, пергаментщики, переплетчики, резчики печатей; в квартале Орбери, близ Малого моста, — мельники; близ Сент-Эньяна — перевозчики; в квартале Мадлен, то есть на перекрестке двух крупных артерий, идущих с правого берега и заканчивавшихся у Малого моста, — пекари, трактирщики, содержатели постоялых дворов, всевозможные торговцы.

Квартал За-Малым-мостом (который позже назовут Университетским) располагался на северном склоне холма Святой Женевьевы, где в свое время находилась вполне процветавшая часть римского города, пока налеты варваров не вынудили ее жителей укрыться на острове Сите. Он выходил на берег Сены и тянулся вдоль него от ворот Ла-Турнель до Нельского дворца. Здесь было много церквей: Сент-Этьен-дю-Мон, Сен-Северен, Сен-Ком, Сен-Никола-дю-Шардонне, Сент-Илер-дю-Мон, Сен-Бенуа-ле-Бестурне, Сент-Андре-дез-Ар, Сен-Жюльен-ле-Повр, Сент-Этьен-де-Гре. Были тут и монастыри: братьев святой Женевьевы, бернардинцев, матленов[3], якобинцев, кордельеров, кармелитов, августинцев. Наконец, здесь можно было увидеть коллежи Университета, сгруппированные вокруг Сорбонны, и много дворцов знатных вельмож: Нельский дворец, Наваррский дворец, дворец архиепископов Руанских, дворец герцогов Бургундских, дворец аббатов Феканских. А поскольку эти строения были окружены многочисленными и часто обширными садами, как на окраинах, так и в самом городе, то жизнь частных лиц проходила в основном в центральной части квартала, где застройка образовывала компактное ядро. Именно в квартале За-Малым-мостом жило многочисленное духовенство и ученый люд — магистры и школяры. Купцы и ремесленники, вперемешку расселявшиеся на разных улицах, снабжали местное население товарами первой необходимости и торговали ими между собой. Однако представители некоторых ремесел сосредотачивались в определенных районах: например, мясники — на улице Бушери-Сент-Женевьев (Мясницкой Святой Женевьевы), деревообделочники — на улице Бюшери (Дровяной), перевозчики — на улице Бьевры. Книжное ремесло, особенно характерное для квартала, тяготело к нескольким центрам: так, улицу Эрамбур-де-Бри близ церкви Сен-Северен населяли переплетчики и миниатюристы, а почти вся улица Экривен (Переписчиков), также расположенная недалеко от Сен-Северена, и улица Бон-Пюи (Доброго Колодца) близ монастыря бернардинцев были заселены пергаментщиками и переписчиками.