Читаем Мужчины, рожденные в январе онлайн бесплатно

Вихрастые потоки воздуха слизывают со льда залива выпавший накануне снег, который еще не успел слежаться и затвердеть, гонят его к далеким настывшим берегам. Ветер, распалясь в неистовом беге над равниной моря, натыкается на прибрежную гряду сопок, с жестким хрустом бьется о нее и, по-волчьи взвывая от боли, срывая с оголенных вершин сопок мелкую гальку, песчинки, как бы подпрыгивает вверх, а потом обрушивается всей своей мощью на поселок, прижатый к склоку холма.

Длинный, похожий на школьный пенал деревянный барак, привезенный недавно на тракторных санях из райцентра, стоящий теперь на окраине поселка, от сильного ветра вздрагивает, как больной в лихорадочном бреду. Ветер пытается опрокинуть балок, раздавить, втоптать его в землю. Окно, залепленное снеговой кашей, еле выдерживает напор пурги.

В балке накурено, пахнет соляркой, которой растапливают по утрам железную печь — большую металлическую бочку на трех изогнутых ножках; тугой дух пота исходит от ватников и портянок, что развешены над печкой.

За небольшим, грубо сколоченным столом возле окна, между двухъярусных армейских кроватей, сидят четверо мужчин и играют в карты. Игроки запальчиво и шумно спорят, неестественно громко смеются, много курят. Пятый обитатель балка бригадир Семен Задов, по кличке Зад, мужчина сорока девяти лет, некрасивый и угрюмый, лежит на кровати, подложив под голову мускулистые волосатые руки, тоскливо глядит в потолок.

Месяц назад бригада приехала в подшефный колхоз строить ледник. То из-за частых поломок электростанции и компрессора, то вот из-за пурги работа не клеилась.

— Просифонили мы месяц, просифоним еще два, а далее что? — нервно теребя карты, покусывая ниточки дрожащих губ, спрашивает у сидящих за столом щуплый вспыльчивый бурильщик Иван Петрович Сапов. Он самый старший в бригаде — ему пятьдесят два, и ребята прозвали его уважительно Иванпетя. — Начальство обещало заработок, а что выходит? Эти начальственные обещания — мыльный пузырь. Сколько раз заставлял себя не верить всяким обещаниям, а все ж накололся, все ж соблазнился. Вот уж холопское наше легковерие. Теперь вот сифонься тут. Никакой трудовой организации нет…

— Все недочеты в работе, как всегда, на пургу спишут, — добавляет Николай Мятников, сидящий рядом, по левую сторону от Ивана Петровича.

Мятников, поблескивая большими карими глазами, заглядывает к соседу в карты.

— Но, ты! — рычит Иванпетя и прячет карты.

Мятников хохочет, обнажив ровные, молодые зубы, весело запрокинув слегка курчавую, густоволосую голову. Он в старой, застиранной гимнастерке без погон, с дырочками от разных значков на груди (Мятников нынешней осенью демобилизовался из армии), в шерстяном синем трико, разбитной, дерзковатый, задиристостью похожий на мальчишку — предводителя ребячьих набегов на сады и огороды.

— Пора требовать от начальства компенсацию за эти дни. Пусть нам платят как за простой по вине руководства, которое не обеспечило нас нормальной техникой, — горбоносое удлиненное лицо Ивана Петровича начинает нервно краснеть. — Пора требовать свое. Пора требовать справедливости. У них же, пока из глотки не вырвешь, так…

— Какая справедливость? Дует вон, аж нутро выворачивает — вот и вся справедливость, — хлопая о стол картами, говорит Мятников.

— Больно мы на государственное любим рот разевать, — вступает в разговор напарник Мятникова белорус Василь Банков.

— Вот где мудрость! Вот где собака зарыта, — Мятников искоса поглядывает на Сапова, сдерживая улыбку, подмигивает лукаво остальным игрокам. Он вечно подтрунивает над Иванпетей. — А вы, Иван Петрович, еще не успели родиться как трудовой человек, а уже начали сосать советскую власть.

— Ветро-дууй! У меня рабочий стаж больше тридцати лет, а ты…

— При чем тут руководство, если пурга? — не понимает Банков.

— Мне плевать, что пурга, мне важно средний за год подтянуть. У меня в это лето намечается очередной отпуск. — Иван Петрович чешет под байковой рубашкой волосатую грудь, оглядывает игроков холодным жестковатым взглядом — взглядом орла с высоты, бросает на стол бубнового валета и добавляет: — По козырям, ребята!

— Ты ради денег к самому рогатому наймешься в работники. Что значит, когда человек пожилой формации! У него мини-мир — деньги и макси-мир — тоже деньги.

— Ветро-дууй! Деньги-то все любят. Древняя истина. И никто ее не может опровергнуть. Ты вот поживешь с мое и тоже поймешь что к чему. Пока ты — сырость… С деньгами-то каждый дурак себя человеком чувствует. У меня вот жена на руках, и об этом же нужно думать. Я тут торчу, а она там, бедная, с тоски небось помирает.

— Ну и дуромол ты, Иван Петрович! Кто жену даже на короткое время одну бросает? Спросил бы у меня совета… Она ж там себе кавалера заведет, и это я тебе предсказываю.

— Иди ты со своим предсказанием знаешь куда… — Иван Петрович заворачивает просоленный мат. Бее за столом хохочут. — Я-то за свою ручаюсь, а вот ты за свою буфетчицу Любку не моги.

— У меня с ней давно развод по-итальянски, — смеется Мятников. — Главное достоинство настоящего мужчины в том, что он вовремя чувствует, что надоел подруге, и смывается от нее.

— У меня вовсе козырей нет, что бросать-то? — спрашивает белорус Василь, напарник Мятникова по картам.

— Бросай что хочешь, только с умом бросай, — советует Мятников.

Василь, сосредоточенно наморщив лоб, думает. Совета напарника он не понял. Карта у него мелкая, бескозырная, и, как ею играть, он совершенно не знает. Бросить всю колоду к черту и… Василь вытирает ладонью потное лицо, ладонь трет о штанину. Что ж бросать? Десятку пиковую или семерку крестовую? Если Колька прибьет вальта, то лучше — больше для очков — сбросить десятку, а если нет, то…

Василь пытливо, с прищуром, глядит на напарника. Мятников, однако, не поднимает головы — уткнулся в карты и что-то сосредоточенно подсчитывает, шевелит при этом Тубами.

— Наша жизнь так обмельчала, как обмельчали теперешние реки! — цедит сквозь зубы Банков.

— Чего нюни-то распустил? «Нет козырей, нет козырей», — горячится Иванпетя. — Башкой соображай…

— Ты это не того, я не люблю это.

Крупное, мясистое лицо Василя подергивается бледностью — «цветет», как в шутку говорят ребята.

— Чаво это? Заважничал, так и сказать ничего нельзя? — голос у Иванпети звонкий и вызывающе раздражительный.

«Черт меня дернул связаться с этими охламонами, — думает Иван Петрович. — Там-то, на шахте, всегда мог хорошо подкалымить, сорвать куш на какой-нибудь срочной работенке. Здесь, как рыба, выброшенная на берег, бейся и бейся, а толку-то что? В карты, дураки, дуемся цельные сутки. Переругались, как динозавры, а толку-то что? Кабы платили хорошо, так можно было б и играть, и ругаться до умопомрачения».

— Вы играйте, не лайтесь, а то я брошу… — сонно говорит четвертый игрок по кличке Индюк. У него бабье, округлое лицо, низкий лоб, приплюснутый нос. — Злые все стали, как с цепи сорвались.

Индюк, позевывая, смотрит на сидящих за столом, прикрывает глаза, глубоко вздыхает. И он жалеет, что поехал в командировку в колхоз. Нет ему здесь покоя. А он любит поспать, вообще он любит одиночество. Спать ему хочется всегда, даже во время работы и во время обеда. Другие говорят — болезнь это. Сам Индюк думает, что это вовсе не болезнь, а недостаток витаминов так сильно действует на него. Север. Сонливость он себе прощал — это ведь не порок, а определенный склад характера. Лучше уж спать, чем попусту хлопать картами о стол и ругаться. Бросить же игру Индюк не может. Все разом начнут орать. Бригадир Семен принципиально не играет в карты, говорит, что с детства презирает их. Потому ребята силой за стол усаживают Индюка как четвертого игрока.

— Помолчи, а то больно грамотный стал, — накинулся на своего напарника Иванпетя. — Коллектив тебе говорит — играй, так играй хоть до беспамятства.

Гул пурги еще ровен и силен, как гул новой машины. От воя ветра за тонкой дощатой стеной балка исчезает ощущение текучести времени. Кажется, что балок с людьми, их заботами и руганью давно оторвался от земли и летит в гудящей пурге в бесконечность. Вообще Семен плохо себе представляет, что такое бесконечность. В то, что мир не имеет ни начала ни конца, Задов напрочь не верит. Всему и во всем есть конец. Лет десять назад, когда он еще работал в колхозе на материке, он побывал в клубе на лекции по астрономии. Лектор из города с воодушевлением рассказывал о звездах, галактиках, бесконечности. Особенно лектору нравилось рассказывать о бесконечности, и он нажимал на то, что жизнь на Земле в сравнении с бесконечностью — ничто. Как пульсируют, вращаются звезды, как вообще великий космический мир устроен, Семен понял, но вот бесконечность он понять и осмыслить не мог — не вмещалась она в его сознании. Жуть просто какая-то!

— Семен! Семен! Хочешь, великую идею продам, и вообще могу совершить нужное дело, — поглядывая через низкорослого Сапова на лежащего на кровати бригадира, спрашивает Мятников. — Я ведь знаю, вокруг чего твоя мысля вращается.

— Новость… — тянет с насмешкой Иван Петрович. — Каждый мужик или о выпивке, или о бабе всегда думает.

— Угадал. Умный ты, как старая кобра.

— Сам ты кобра.

— Вообще-то не мешало бы промочить горло, — вставляет Василь Банков. — Дует и дует, гадина, аж на душе тошно.

Семен вздыхает. В поселке давно выпит годовой запас спиртного, и уж больше месяца провозглашен сухой закон. Семен знает, что Мятников, несмотря на его настырность и проворность, ничего не достанет. А на душе так тоскливо, так нехорошо, что хоть криком кричи.

Семен Трет глаза, думает, что на время пурги, на время этого вынужденного безделья, надо бы как-то забыться, меньше думать о прошлом, о недавней беде — смерти жены, а там, глядишь, наладится погода, там выйдут на работу, а работа — это хороший лекарь от тоски и горя. Он, Семен, вовсе не пьяница, хотя в последнее время о нем так в шахтерском поселке говорят. А пьет он от того, что тоска по умершей жене, как мохнатая зеленая гусеница лист, съедает душу. Должны же люди понять, думает Семен, что если не забываться, если хоть на время не убегать от горя, то не выдержит душа тоски, зачерствеет, а то еще хуже, обозлится на весь мир да и потребует свести с ним счеты.

— Пустое все, — хрипло выдыхает бригадир.

— Нет, друг мой ситцевый, не пустое. Настоящий мужчина тем и отличается, что в критический момент для общества может найти очень верный выход. Если дашь в качестве приза посачковать пару дней, то я всех выручу.

Отдыха Мятникову не требовалось — они работать-то по-настоящему еще не работали, но за каждую свою выдумку он привык получать хоть какое-то поощрение. Сам Николай вовсе не пил, с малолетства не терпит спиртного. Но была у него блажь: любил он других угощать вином, любил других провоцировать на выпивку. Человек во хмелю, его глупые выходки веселили Мятникова.

— Ветродуй! Жилы-то, жилы чего из нас тянешь?

— Или говори идею, или иди знаешь куда! — Иван Петрович скорчил злую рожу.

Чего не любил Сапов в Мятникове, так этого стремления показать свое превосходство над другими. Он прямо-таки выпячивает, что он лучше всех. Ну не уважаешь ты других, ну моложе, красивее ты всех, ну не льешь ты, так и не выказывай своего отличия от других, не выказывай свое пренебрежение другими. Черт с тобой, пренебрегай всеми, но так, чтоб другие не видели и не чувствовали; черт с тобой, будь выше всех, но чтобы другие не замечали.

— Я серьезно… Даю голову на отсечение, что будет все окей. Настоящий мужчина тем и отличается, что может сдержать свое слово.

— Дай ты ему эти дни, — подсказывает бригадиру Василь, — Я могу за него отработать. Мне это вовсе не тяжело.

— Во, уже батраками обзаводится. Ребята, он же издевается над нами! Брехун этот…

— Иван Петрович! Пожилой человек, старший из нас, наставник, так сказать, пример для нас, подрастающего поколения, а брехуном меня… Обидно, до самого пупа обидно… — Мятников хмурится, демонстративно отворачивается от Сапова. — Я от чистой души хотел вам идею преподнести, а вы… Какая горилловская неблагодарность. Даю вам голову на отсечение, что все будет в лучшем варианте, но только не сегодня.

— Тем-ни-ла!.. — орет Иван Петрович. — Хвастун!

— Ты что думаешь, что пурга рагаыпе как через неделю затихнет? Так ошибаешься, дорогой! А вообще-то я для вас ничего никогда делать не буду. Настоящий мужчина тем и отличается, что в критический момент может в себе задушить сострадание к ближним.

— Не обижайся, говори идею, потом возьмешь отгулы, — Семен приподнимается на локти и смотрит пытливо на Мятникова.

— Окей! Приступаю к секретной операции.

Николай бросает на стол карты и поднимается.

Иванпетя хватает его за руку.

— Погодь, давай доиграем.

— Иди ты знаешь куда!

— Зна-аю. Ишь воспламенился давай доиграем.

Сапову впервые за долгую игру пришла хорошая карта и ему не терпится взять в игре верх над Мятниковым.

Николай пытается вырвать руку, но Сапов держит ее крепко.

— Не мешай, — вяло говорит бригадир. — Пусть инициативу проявляет. Но если он нас наколет, то я ему… Он мой характер знает.

— Брось ты его, Зад, слушать. Он всегда только и знает, что треплется. Известно, какая это балаболка. У него одни бабы на уме, а о другом ему думать некогда, — торопливо, захлебываясь словами, говорит Иванпетя. — Он же все сочиняет.

Мятников не обращает внимания на слова Сапова. Он обувается, надевает теплые ватные брюки. Он весь переполнен жаждой деятельности. Он быстро устает от монотонной, однообразной работы, ему надоедает ленивое безделье. Он любит частую смену событий. Непостоянство свое Николай уважал, ибо видел в этом признак прогресса.

Мятников надел полушубок, сверху, чтобы полушубок не намок от снега, натянул брезентовую камлейку, остановился у двери и командирским тоном приказал:

— Пока я осмотрю сени, Василю Банкову немедленно одеться и быть готовым следовать за мной.

— А кто ты такой, чтобы я тебя слушал?

— Отставить разговоры. За пререкание получишь взыскание.

— Василь, не пузырься, делай, что он говорит, — Семен истомленно поворачивается к стене, шумно и устало вздыхает. — Пусть уж разворачивается, но если он нас того, то он мой характер знает.

Как только Василь и Мятников вышли из балка, Индюк, позевывая, лег на кровать, которая стояла напротив железной печки, и уже через минуту слышалось его спокойное, блаженное посапывание.

— Вот сволочь! — фальцетит Иван Петрович, покачиваясь всем туловищем из стороны в сторону, морщит презрительно лицо, и на большом горбатом носу его собираются складки. — Уже как лошадь храпит. Надо ж быть таким! А? Тут себе места не находишь, а этот…