Читаем Не надо преувеличивать! онлайн бесплатно

196… 23 октября

Теплый день начала осени. Шоссе, ведущее из Тырговиште в Вылсан, мягко петляет среди холмов, то исчезая среди густых зарослей орешника, то серебрясь на открытых склонах.

Дорога пуста. Только один газик с синим брезентовым верхом неспешно скользит по ней в этот послеобеденный час. Двое сидящих в нем мужчин время от времени обмениваются ничего не значащими фразами.

На повороте шоссе машина резко тормозит.

Посередине дороги, наперерез, лежит труп мужчины.

Шофер торопливо выходит из кабины и приближается к неподвижному телу…

Ясное летнее утро. В воздухе еще стоит ночная прохлада. Молодой мужчина, прекрасно сложенный и в очках, пересекает улицу пружинистым шагом английской гончей.

Распахнув дверцу «Дачии» салатного цвета, он уверенно садится за руль и с неподражаемым искусством трогается с места. Элегантность, достоинство, самообладание…

Конечно, вы меня уже узнали? Да, это я, Джелу Ионеску, герой стольких удивительных происшествий (ах, моя жизнь — это настоящий роман!..) Другие биографические данные? Пожалуйста! Тридцать… лет, стройная фигура — что-то вроде Грегори Пека, но пожалуй удачнее, очаровательная близорукость, проникновенный взгляд как у О’Туля, плюс несколько деталей-сюрпризов, известных только друзьям и… врагам.

Полный энергии, возбужденной ледяным душем и двумя чашками кофе, я начал насвистывать арию из «Лучии Ламмермурской», но в тот же момент, бросив машинальный взгляд на часы, ощутил беспокойство и резко повысил скорость. Роковой час — час, в который исчезает книга прихода и ухода сотрудников — приближался неотвратимо. А Джиби в последнее время проявляет поистине неуместную раздражительность, когда речь заходит о пунктуальности и дисциплине. Джиби, он же Джордже Банчу, полковник милиции — мой начальник. Я словно слышу его лаконичное замечание: «Товарищ капитан Джелу Ионеску, так не пойдет…» Когда он называет меня по имени и фамилии, дело плохо… Но два дня — это всего лишь два дня, и они как-нибудь да пройдут, и поездка в горы сделает свое дело: жизнь на свежем воздухе, воздержание, созерцание… Или все же — море?

Улыбка мелькает на моем приятном, свежевыбритом лице: «волны, как серебристые барашки, набегают на берег, чтобы улечься на песке…» Совсем рассиропилась, бедняжка! Подумать только: «серебристые барашки…» Но что поделаешь, это ведь Олимпия! Олимпия Богдан Верня, — художник-график, мать годовалого ангелочка и супруга моего коллеги — Александру Богдана Верня. Устроившись примерно с неделю тому назад со своим ангелочком в райском приморском уголке под названием Вама, она почувствовала себя совершенно выбитой из колеи банальными проблемами воспитания малыша и начала бомбардировать нас все более лиричными посланиями — в надежде убедить хотя бы одного из нас приехать ей на помощь. В результате она, кажется, прониклась подлинной страстью к литературе. «Ведь вы знаете, — писала ссыльная, — я не могу жить без искусства. Поэтому я буду посылать вам роман с продолжением, каждое мое письмо будет кончаться словами: «продолжение следует». Надеюсь, что это вас убедит…» Вот так и появились барашки… Нет, с ней все ясно. Олимпия никогда не притворяется! В этом невыносимом положении она способна взяться даже за сочинение музыки! Да и вообще, кто знает, за что в состоянии взяться женщина в таком разброде чувств?!.. Осторожно поставив машину, я направился к своему рабочему месту. Я был совершенно спокоен: оставалось всего два дня до начала отпуска, все мои дела были завершены, случиться ничего не могло… Разумеется, кроме чего-нибудь сверхъестественного, но ведь мы материалисты, не так ли, товарищи?

— Доброе утро, дружище! Звонили? Вызывали? Все в порядке?

Капитан Верня, сидевший за столом, возле окна, оторвал от вороха бумаг мутный взгляд:

— Какого черта! Не можешь хоть раз прийти вовремя?

— Что, Джиби про меня спрашивал? — взволновался я.

— Нет, но… Иди-ка, я тебе что-то покажу.

Он протянул мне скомканную телеграмму. Я расправил бумажку, прочел ее раз, другой… «Приезжай срочно (Тчк.) Здесь произойдет преступление (Тчк.) С любовью (Тчк.) Олимпия».

— Что ты на это скажешь? — спросил он. — Я получил ее сегодня утром. Почтальон взглянул на меня, как на помешанного. Чего ты молчишь? Что ты об этом думаешь?

— Представления не имею… Ты что читал?

— «Роман с продолжением» Олимпии… Пытался выловить какую-нибудь подозрительную деталь.

— И?

— Вот, прочти сам…

Я удобно устроился за столом, достал пачку сигарет и, настроенный довольно-таки скептически, начал читать: зная склонный к фантазиям характер Олимпии, я относился без излишнего доверия к ее драматическому сообщению. На немое беспокойство, мелькавшее в глазах моего приятеля, я ответил коротко:

— Выводы потом…

«Когда ехать к морю?»

Этот вопрос, сразу же после традиционной новогодней елки, начинает возникать как навязчивая идея, во всех спорах и разговорах, ведущихся на полях и на фабриках, в кабинетах и в учебных заведениях, в кинотеатрах и в очередях за мясом, в трамваях и в троллейбусах и, разумеется, на концертах и на отчетно-выборных собраниях.

Первый вал составляют смельчаки (как правило, светловолосые и стройные северяне), жертвы (когда в отделе три начальника и двое подчиненных, стоит ли еще ставить вопрос о том, кто пойдет в отпуск в августе?) и пенсионеры — «В мае месяце Уездное бюро путешествий обеспечит вам проживание и стол в элегантнейших отелях самых живописных курортов румынского побережья, на выгодных условиях: 57 лей в день с человека, плюс существенная скидка на железнодорожные билеты».

Июнь месяц — это затишье перед бурей.

Июль и август… Социологи, несомненно, займутся когда-нибудь этими новыми миграционными волнами…

Авары, гунны, готы и визиготы были жестоки, новые орды — нервны. Их нервозность нарастает крещендо, достигая апогея в канун отъезда. Курильщики удваивают дневную порцию, некурящие начинают курить. У людей с низким давлением оно подскакивает, у людей с высоким…

Разумеется, кроме этих существенных преобразований в сфере темперамента, научно-техническая революция внесла и некоторые менее значительные изменения, касающиеся способа питания, одежды и передвижения.

«Таласса! Таласса!»

Для изучения психологии масс рекомендуем прогулку на автобусе номер 2 (конечная остановка — перед современным зданием вокзала в Констанце)… Если вам повезет и если вы обладаете мощным телосложением, вам, может быть, удастся занять место. Не вставайте, если рядом находится лицо старше вас или женщина с ребенком. Это не принято и может выставить вас в неблагоприятном свете. Не удивляйтесь ни темно-серому фланелевому костюму стоящего рядом с вами мужчины, ни заплатанным джинсам сидящего впереди молодого человека, с чьей майки вам улыбается музыкальный ансамбль АББА… почтите благостной мыслью давно увядшие прелести блондинки с платиновыми кудряшками и губками сердечком. Это невежливо, так настойчиво смотреть на прозрачную блузку молодой девушки, с таким трудом сохраняющей равновесие в переполненной машине. Любоваться пейзажем Аджиджи и Лазу полезнее, да и осмотрительнее: вдруг неожиданный порыв заставит вас предложить ей место!

А сейчас — тест на сообразительность. Да, вы угадали: господин в двубортном костюме с соответственно одетой супругой — счастливые обладатели путевок Национального бюро туризма, сроком на двенадцать дней. Они живут в отеле «Банат» в Нептуне и возвращаются с полезной и приятной экскурсии в Дельфинарий Констанцы. Увядающая блондинка приехала провести свой отпуск у бывшей соученицы, тоже разведенной, живущей теперь в Мангалии. Они будут вместе худеть и прогуливаться по набережной. Молодая девушка в вышитой блузке, разумеется, едет в Костинешть, в студенческий лагерь, где проведет две недели — в стремительном ритме и бодром настроении. А молодой человек, поклонник ансамбля АББА, вместе со своей гитарой (вы ее и не заметили?) повторит историю стрекозы и муравья. Иначе, что же делать бедным девушкам — муравушкам с зернышками, которые они с таким трудом собирали целую зиму?

Короткая остановка в Мангалии, и начинается последний этап нашего путешествия. Цивилизация и комфорт остаются позади. Резкая перемена наблюдается в рядах ваших новых спутников: здоровые, обожженные солнцем крестьянки; утонченные дамы, распространяющие волны «Диора», в платьях до земли и с кошелками, полными лука и баклажан, в руках; господа, с достоинством вытирающие руки, выпачканные упоительным фирменным блюдом Констанцы — «шуберек» («чебурек»!) о тонко шуршащие листы последнего «Юманите»; молодой липованин, словно сошедший с рекламы культуризма, распространяющий вокруг себя тучи рыбьей чешуи и запах чесночного соуса — «сарамуры» и сопровождаемый восторженными взглядами нескольких хорошо сохранившихся дам и двух нежных блондинок, прибывших из какого-то забытого богом северного уголка мира. Говорят здесь по-французски, по-липовански, по-румынски и… по-трансильвански.

Да, поселиться «дикарями» в рыбацком поселке — это оригинальный способ проведения летнего отпуска. Одни делают это потому, что им нравится, другие — потому, что это модно…

Несколько лет тому назад Вама была забытой, почти совсем пустой деревней, сильно заросшей зеленью, с чистыми домишками, окруженными морем и песком. Странный симбиоз составляли в ней люди и чайки. Море здесь было синее, чем в других местах, берег круче, а сумерки — бесконечнее. Но слава — а Вама пользуется несомненной и громкой славой — имеет и свою оборотную сторону: чайки уступили свое место все более многочисленным ордам отдыхающих, песок разделили на участки, художественно украсив их камышом и ракушками, а ночную тишину стали нарушать самые разнообразные и странные шумы. Но остался берег, осталось море и — честно говоря — осталась Вама!

— Если бы Джиби видел, чем я занимаюсь в рабочее время, пришлось бы мне брать отпуск в ноябре!

— Кончил? — спросил меня АБВ.

— Потерпи! Только начал.

«9 августа. Восход солнца в 4 часа 32 минуты. Явно будет хороший день. Во дворе семейства Петреску еще царит тишина.

Мода вмешалась и в традиционное устройство крестьянского хозяйства. По обе стороны двора тянутся ряды крошечных комнатушек, двери которых выходят на общую террасу, уставленную шезлонгами, надувными матрасами и традиционными горшками герани. Впереди — грядки ярких далий и душистого табака. Затем навес, под ним стол и деревянные скамейки… в одном углу — импровизированная кухня, а за ней — усыпанная гравием дорожка, которую сторожат высокие заросли кукурузы. Дорожка ведет, через огород, к установке, свидетельствующей о ценнейших завоеваниях современного комфорта: красной бочке, под которой можно принять душ в согревшейся на солнце воде, и кокетливо выкрашенной в белый цвет деревянной будке, назначение которой не стоит специально оговаривать. Четвертая сторона двора, охраняемая огромной плакучей ивой, широко распахнута к морю.

На низком, сложенном из булыжников Добруджи заборе, окружающем, как крепостная стена, имение супругов Петреску, взмахивает крыльями петух, собираясь исполнить свои утренние обязанности. Пронзительный крик заставляет его вздрогнуть и пошатнуться. Он с отвращением бьет крыльями и стоически решает, что иногда лучше вовремя отступить — даже если придется кончить свои дни в кастрюле с борщем…

В отличие от мудрого петуха, «гости» супругов Петреску кажутся натурами менее покладистыми. «Нет, так больше невозможно!» — раздается хором в свежем утреннем воздухе. «Да заставьте же вы его замолчать, мадам!» «Дайте ему пососать!» «Целых три дня глаз не сомкнули!» «Я же тебе говорила, Лика, надо было ехать в Мамаю!»

— Молоко, молоко, мадам Дядина, принесите молоко!

В плотно утоптанной пыли двора появляется, еще не опомнившаяся от сна, в развязавшемся платке и без одного тапка хозяйка всего здесь сущего. Она осторожно несет крынку молока. Невинная причина общего негодования, молодой Филипп Верня — один год два месяца — с удовольствием лакает теплое и душистое содержимое крынки и счастливо улыбается.

— Ох, ангелочек, сокровище ненаглядное, какой голосок! Мадам Олимпия, он будет певцом!

Я, нижеподписавшаяся, Олимпия Верня, по профессии художник-график, приехавшая сюда с сыном на отдых, вежливо улыбаюсь.

Над двором вновь повисла тишина. В комнате, выходящей на море, единственной, имеющей деревянный пол, диван и уборную, продолжает свой прерванный сон семейство Цинтой. Товарищ Панделе Цинтой, ответственное лицо в Министерстве сельского хозяйства, важно храпит, несомненно, сжимая в объятиях свою дородную половину, Милику Цинтой, по профессии — воспитательницу. В соседней комнате госпожа Мона Василиаде нервно раскуривает сигарету «Кент».

— Я ведь тебе говорила, ch'eri[1], это такие грубияны!

— T’en fais pas[2], — мягко отвечает ей господин Алек Василиаде, натягивая ка голову одеяло.

Одна из дверей осторожно приоткрывается, и мужчина средних лет, атлетического сложения, подчеркиваемой серебристыми висками, выходит во двор. Он подозрительно оглядывается и осторожно направляется к душу.

— Доброе утро, господин Барбу! Как изволили почивать?

Скрипнув зубами и издав странный звук, который, при доле снисходительности, можно принять за ответ, Барбу Габровяну, после короткого колебания, еще поспешнее продолжает свой путь. На минуту смутившись, Габриэлла следует за ним пружинистым шагом. Но…

— Целую ручки, мадам Попа! Какие же мы стали ранние птички! Такой, дай ему бог здоровья, голосок у этого ребеночка! А какой был тихий двор, какие интеллигентные люди! Как почивали? А у меня сегодня большая радость: видел во сне своего братца, который, бедняжка, умер три года тому назад.

Очаровательно улыбаясь, Габриэлла Попа кидает через плечо многообещающий взгляд:

— А я, господин Мирча, думала о том, как кстати пришлась бы мне пара тех славных таблеток, которые вы продаете у себя в аптеке.

Мирча Пырву по профессии — аптекарь, по происхождению и призванию — житель города Фокшань. Профессия и место рождения наложили печать на весь его облик: довольно высокий, с намечающимся брюшком и небольшой лысиной, напоминающей тонзуру францисканского монаха, он никогда не является без любезной улыбки на круглом лице с маленьким носом и неизменными очками.

— Что это вы, братцы, очередь к душу устроили? Наверняка Габровяну и сегодня оказался первым. Да, черт возьми, быстрота и натиск! Целую ручки, мадам Попа. Очаровательны, как всегда.

— Я как раз говорила господину Пырву, как кстати было бы нам его снотворное…

— Ну что вы! Смеетесь, ей богу! Чтобы вы-то, йог и вегетарианка, прибегали к этим губительным таблеткам? Разве вы не знаете, что пилюли вредят фигуре?

— Ох, господин Димок, — воркует Габриэлла. Вы меня разочаровываете. Ведь вы же врач.

— Стоматолог, мадам! Это — совсем другое дело. Привет, господин Барбу! Опять вы обвели нас вокруг пальца.