Читаем Гарем, или Пленница султана онлайн бесплатно

Гарем, или Пленница султана

Рожденная в знатной семье, она была похищена и продана в рабство в далекую страну. Леди Джанет Лесли не могла сбежать из гарема могущественного султана Селима. Но с того момента, как красавец-властитель увидел свою ослепительно прекрасную Сиру, он сам стал ее пленником – воспламененный яростным желанием, которое бурлило в его жилах. Она принадлежала ему телом и душой – однако он сам стал ее рабом…* * *Ранее книга выходила в русском переводе под названием «Гарем».* * ***Переводчик** : Е. Ю. Елистратова.

Серия: Кира Хафиз

Бертрис Смолл , Е. Ю. Елистратова

Романы / Любовные романы / Исторические любовные романы / Проза / Историческая проза

Гарем, или Пленница султана

ГАРЕМ, ИЛИ ПЛЕННИЦА СУЛТАНА

Bertrice Small

The Kadin

ПРОЛОГ Апрель, 1484 На фоне серого неба замок Гленкирк казался почти черным. Подъемный мост сейчас был опущен, а вдоль стен медленно расхаживали солдаты, которые всегда были начеку, хотя вроде бы наступил мир. Но вчерашний друг сегодня мог легко превратиться во врага, не так ли?… Внутренний двор замка внезапно огласился громким стуком копыт. Огромный черный конь, несущий всадника в плаще, пронесся по мосту и вылетел на дорогу. А всадник, чей плащ рвался на ветру, пустил коня галопом. Уносясь из замка, Патрик Лесли, лорд Гленкирк, оставлял за спиной и группу рыдающих женщин, и своего новорожденного сына, и мертвую супругу, леди Агнес. В пылу бешеной скачки он то и дело вспоминал о событиях последних недель и месяцев. Он так ждал рождения наследника! Агнес же легко переносила свое положение, и счастливая улыбка не сходила с ее уст даже в самом начале, когда бедняжку тошнило по утрам. Патрику Лесли было двадцать четыре. Осиротев, когда ему было всего десять, он воспитывался дядей и заодно многочисленными воинами, населявшими дядин дом. Женился Патрик поздно и в том возрасте, когда большинство его сверстников уже стали отцами многочисленных семейств, все еще оставался бездетным. Но затем он обратил внимание на миниатюрную светловолосую девушку, дочь клана Каммингс. И вскоре они поженились – просто с неприличной поспешностью, как говорили злые языки. И вот, наконец, настал тот день, которого так ждали они оба. Ужасно взволнованный, граф мерил шагами переднюю, примыкавшую к спальне жены, а компанию ему составлял его двоюродный брат Йен. Внезапно послышался громкий и здоровый детский плач, и через минуту к ним вышла служанка леди Агнес, державшая на руках маленький сверток. – Вот ваш сын, милорд. Леди Агнес желает знать, как вы его назовете. Со счастливой улыбкой на лице Патрик разглядывал крошечное сморщенное личико младенца. – Адам. Скажите ей, что его будут звать Адам, потому что он появился первым. Служанка присела в реверансе, а затем с ребенком на руках удалилась в спальню. Йен Лесли склонил голову к плечу и, внимательно взглянув на родича, проговорил: – Первый? А как же малышка Джанет? – Адам – мой сын-первенец и мой законный наследник, болван! Йен засмеялся и едва увернулся от дружеского тычка. – Поспеши отправить гонца к родным Агнес, не то леди Каммингс повиснет у тебя на шее. И, что еще хуже, поселится в твоем доме, если ты не упредишь ее визит счастливым известием! – Да, конечно. – Патрик кивнул. Они уже собирались покинуть переднюю, но тут дверь спальни распахнулась и на пороге опять появилась служанка. – Леди Агнес… леди Агнес… – пролепетала она. Патрик схватил ее за плечи и с силой встряхнул. – Говори же, что там стряслось?! – Кровь, – всхлипывая, сообщила служанка. – Пошла кровь! О, Пресвятая Дева, помилуй ее! – Рыдая, девушка выбежала из передней. Патрик Лесли стремительно пересек комнату, но в дверях спальни путь ему преградила повитуха. – Она умирает, милорд, – пробормотала женщина. – И я ничем не могу ей помочь. – Бога ради, скажите, что произошло? – закричал граф. – Она истекает кровью, милорд, и мы не можем остановить кровотечение. Вам лучше пойти к ней. У нее осталось очень мало времени. – На лице повитухи было написано искреннее сострадание; ей нравился лорд Гленкирк, а его жена была очень храброй и красивой леди. В следующее мгновение Патрик ворвался в спальню жены и бросился к ее постели. Агнес Лесли тихо лежала на огромной кровати; а ее светлые волосы разметались по подушке. Краски жизни уже покинули ее лицо, глаза были закрыты, и на веках выступили синие прожилки. Наклонившись, граф поцеловал жену в лоб. – Вы подарили мне чудесного сына, мадам, – прошептал он. Агнес открыла глаза и, едва заметно улыбнувшись, сказала: – Попроси Мэри Маккэй, чтобы приехала сюда и смотрела за ребенком. Она еще не так стара… – Милая, ты сама ее об этом попросишь. – Нет, Патрик. Я умираю… Он отвернулся с отчаянным стоном. Агнес же прошептала: – Мой бедный Патрик, ты так и не научился встречать удары судьбы лицом к лицу. Повернувшись к жене, граф воскликнул: – Любимая, ты не должна так говорить! Ты поправишься! Ты не можешь нас покинуть! – Патрик, ты сдержишь обещание, которое мне дал? Граф молчал, и его супруга пояснила: – Когда я сказала, что скоро подарю тебе ребенка, ты обещал, что привезешь Джанет в Гленкирк. Ты обещал признать ее по закону, чтобы я могла воспитывать девочку вместе с нашим ребенком. Патрик, она твоя дочь. Она – тоже Лесли. – Любимая, но как я смогу жить без тебя?! – Поклянись мне, Патрик, – продолжала умирающая. – Поклянитесь именем Пресвятой Девы! – Не могу… – пробормотал граф. – Патрик!.. – голос леди Агнес слабел. – Патрик, это моя предсмертная воля. Поклянись же! – Клянусь! Клянусь именем Пресвятой Божьей матери! Я привезу мою дочь Джанет в Гленкирк, признаю ее по закону и стану воспитывать вместе с нашим сыном Адамом. – Благодарю тебя, Патрик. Господь возблагодарит тебя за это, – прошептала леди Лесли – и затихла. Лорд Гленкирк вернулся к действительности. Осадив коня, он съехал с главной дороги и свернул на обсаженную деревьями аллею, в конце которой стоял домик под аккуратной тростниковой крышей. Заслышав стук копыт, в дверях появилась невысокая женщина со щеками, точно румяные яблочки. – Патрик!.. – крикнула она. – Нужно было предупредить, что ты приедешь! Как там Агнес? – Она умерла, – с горечью ответил граф. – А ребенок? – Ребенок – мальчик. Здоровый и крепкий. – Спешившись, Патрик вошел в дом. – Так как же так вышло, Патрик? – Я не понимаю, Мэри! Все шло хорошо. А потом повитуха вдруг сказала, что у нее пошла кровь и что они не могут остановить кровотечение. Через несколько минут все было кончено. – Ах, бедный мальчик! – воскликнула пожилая женщина. – Перед смертью Агнес просила меня кое о чем… Во-первых – чтобы ты вернулась в Гленкирк, где будешь смотреть за ребенком. Поедешь, Мэри? – Да, Патрик, конечно. Я нянчила тебя, буду нянькой и твоему сыну. А о чем еще Агнес просила перед смертью? – Просила, чтобы я признал Джанет своей законной дочерью и воспитывал ее вместе с нашим сыном. Первый раз она попросила об этом еще тогда, когда узнала, что носит ребенка. И это стало ее последней просьбой. А я поклялся именем Пресвятой Девы, что исполню ее. – Господи, благослови и упокой ее добрую душу, – прошептала Мэри Маккэй. – Любая другая держала бы девочку подальше от тебя. Пусть даже это случилось еще до твоей женитьбы. Какой доброй была Агнес Каммингс… Граф кивнул, а Мэри продолжила: – Но Патрик, если ты женишься снова… Как примет Джанет твоя новая супруга? – Я убил двух женщин, которые носили моих детей, Мэри! Сначала – Мег, твою дочь, которой едва исполнилось шестнадцать. А теперь – Агнес. Ей было всего семнадцать. Нет, я не женюсь снова. – Злая судьба, мой мальчик… – со вздохом проговорила пожилая женщина. – Но если когда-нибудь ты решишь поставить на огонь новый котелок… Тогда, наверное, мы как-нибудь справимся. Скажи, а как ты назвал младенца? – Адам. – Хорошее имя, – кивнула Мэри. Какое-то время они молча сидели перед камином, в котором весело пылал огонь. Наконец граф спросил: – А где Джанет? Я хочу увезти ее в Гленкирк сегодня же вечером. – Она в овчарне, смотрит новорожденных ягнят. – Мэри подошла к двери и, открыв ее, позвала: – Джанет, иди сюда! Твой отец здесь! На зов прибежала четырехлетняя девочка с непокорной гривой рыжевато-золотистых волос. – Папа, ты не говорил, что приедешь! А что ты мне привез? Мэри тяжко вздохнула и проговорила: – Воистину она твоя дочь, Патрик Лесли! – Пригоршню поцелуев и охапку объятий, проказница моя! – рассмеялся он, подхватывая девочку на руки. А она со смехом прижалась к его плечу. – Джанет, а не хочешь ли ты прямо сегодня поехать со мной в Гленкирк? – Чтобы там жить, да, папа? – Да. – Насовсем? – Живи там, сколько сама пожелаешь, моя радость! – А бабушка тоже поедет? – Да, Джанет. Твоя бабушка приедет к нам и будет заботиться о твоем маленьком брате Адаме. – А мне можно называть леди Агнес мамой? Мэри Маккэй побледнела, а Патрик пробормотал: – Джанет, леди Агнес умерла. Она отправилась на небо, как и твоя дорогая мамочка. Малышка тоже вздохнула. – Значит, теперь у тебя есть только бабушка, Адам и я, да, папа? – Да, Джанет. Девочка поерзала в объятиях отца и задумалась на минуту. Потом, наконец, устремила на него совсем недетский взгляд золотисто-зеленых глаз и сказала: – Да, папа, тогда я поеду с тобой в Гленкирк. Патрик повернулся к Мэри Маккэй. – Принеси ее плащ. Завтра я пришлю за тобой карету. Собери свои вещи. Мэри как следует закутала девочку в шерстяной плащ и вывела ее из дома. Отец, уже дожидавшийся верхом на лошади, протянул к малышке руки. – Не печалься, Патрик, – сказала Мэри, отдавая ему девочку. – Теперь ты должен думать о детях. – Знаю, Мэри, знаю… – Граф усадил дочку в седло перед собой и, дав шпоры коню, поскакал сквозь быстро сгущавщиеся сумерки к замку Гленкирк. ЧАСТЬ I. Дочь посла, 1490–1493г. Глава 1 Утирая руки о рубашку, Яков IV, король Шотландии и Островов, откинулся на спинку кресла и окинул зал внимательным взглядом. По левую руку от него сидел Патрик Лесли, лорд Гленкирк, который как раз в эту минуту оживленно беседовал с хорошенькой любовницей Якова. А король, казалось, о чем-то задумался, чуть прикрыв глаза. Менестрель же тем временем пел печальную песню, сложенную где-то на границе. Тут король шевельнулся и, снова осмотрев зал, отметил, что многие поглядывали с любопытством то на него, то на Патрика Лесли. Отлично, подумал Яков, пусть гнусные интриганы ломают себе головы! Боже правый, ну почему так редко встречаешь человека, которому можно доверять? Однако ответ на этот вопрос был ему прекрасно известен. Справа от короля сидел Хепберн Хейлс, которого он только что сделал графом Босвеллом. И у новоиспеченного графа, насколько успел заметить Яков, была весьма пылкая поклонница – юная рыжеволосая девушка, украдкой бросавшая на него взгляды из-под ресниц. В очередной раз взглянув на Босвелла, она тихо сказала: – Говорят, милорд, вы хотите посвататься к девушке из семьи Гордон… – Ах, мисс Лесли, вы всего два дня при дворе, – а уже знаете все сплетни! – воскликнул в ответ граф, снисходительно глядя на свою юную поклонницу. – Вам лучше выбрать леди Мэри, милорд. Она такая красивая!.. И, говорят, отличается кротким нравом. – А леди Джейн? – с лукавой улыбкой осведомился Босвелл. – У нее кошачьи глаза, и она вспыльчива, как сам дьявол – так мне говорили, – с невинным видом ответила девушка. Сидевшая по другую руку от графа леди Джейн Гордон гневно воззрилась на нее. – Кузен, с каких это пор вы сажаете за стол сопливых девчонок? – осведомилась она с презрительной усмешкой. – Я уже не ребенок, миледи! – заявила девушка. Леди Джейн Гордон тут же встала. – Ужасно хочется надрать тебе уши, бесстыдница, – резко проговорила она. Рыжеволосая тоже вскочила и, решительно шагнув к своей прекрасной сопернице, воскликнула: – «Стой на своем» – вот девиз моей семьи! А ваш включает слово «хитрость», не так ли, леди Джейн? В зале воцарилась гробовая тишина, когда леди Джейн набросилась на Джанет Лесли. Однако малышка Джанет не стала дожидаться, когда соперница влепит ей пощечину, – напротив, у Джанет наготове были и кулаки, и острые ноготки. Леди Джейн, не ожидавшая такого отпора, в удивлении вскрикнула и попыталась защититься. А граф Босвелл, рассмеявшись, поднялся на ноги и придержал разбушевавшуюся девушку, обхватив ее за плечи. – Пустите! – завизжала Джанет, молотя кулачками по груди Босвелла. – Уймись, девочка. Битва окончена, и ты победила, – проговорил граф, отпуская ее. Джанет сверкнула на него зелеными глазами, а он добавил: – А теперь улыбнись нам. Губы девушки дрогнули, и она сказала: – Милорд, от вас пахнет вереском… Босвелл снова рассмеялся. Король же вдруг проговорил: – Неужели никто не уложит спать эту маленькую разбойницу? Ведь она сейчас начнет кровную вражду между Лесли и моими кузенами Гордонами. Тут Патрик Лесли встал и решительно направился к своей дочери. Джанет помрачнела и воскликнула: – Я никуда не пойду! Или пусть меня отведет граф Босвелл! Находившиеся в зале мужчины разразились громким хохотом. Женщины же, смущаясь, захихикали – репутация графа в отношении женского пола была отлично известна. – Лесли, сколько лет твоей строптивой дочери?! – вскричал Яков. – Десять лет, сир. – Помоги нам всем Бог, когда ей стукнет четырнадцать! Она разнесет весь королевский двор! Очень хорошо, миледи Джанет, – продолжал король. – Лорд Босвелл проводит тебя в твои покои. Лесли, вы пойдете со мной. – Яков обвел взглядом придворных и добавил: – А вы все – вон отсюда! Возвращайтесь к своим интригам да сплетням. Пир окончен. Король поднялся и тут же направился в свои личные покои. Лорд Гленкирк последовал за ним. Усевшись в кресло, Яков Стюарт проговорил: – Итак, милорд Гленкирк, потребовался специальный королевский указ, чтобы вы явились ко двору? – Да, ваше величество. – Однако вы были в числе тех немногих вождей, что поддержали меня против моего покойного отца. Почему? – Я понимал, что правда на стороне вашего величества. В свое время ваш отец был великим королем, но он состарился и выжил из ума. А Шотландии нужен был молодой правитель! Вот я и выступил на стороне вашего величества. Но теперь я держусь подальше от королевского двора, так как мне нужно управлять собственными владениями. Однако же, как отлично известно вашему величеству, я далек от всяческих интриг. А здесь, в Эдинбурге, нужно владеть искусством интриги, если хочешь выжить. – Может, вы и не интриган, Патрик Лесли, но уж точно великий дипломат. Поэтому я вас и вызвал. – Лорд Гленкирк молчал, весьма озадаченный, а король продолжал: – Я решил, что стану первым из шотландских королей, отправившим послов для представительства в других странах. И я желаю, чтобы вы стали моим послом в герцогстве Сан-Лоренцо. – Да простит ваше величество мою необразованность… но где оно, это герцогство Сан-Лоренцо? – пробормотал Патрик. Яков Стюарт расхохотался. – Я и сам узнал о нем всего несколько месяцев назад! Это крохотная страна где-то в Средиземноморье, но она очень нужна нам – для развития торговли с Венецией и Востоком. Наш дорогой кузен Генрих Английский уже несколько лет пытается с ними подружиться, однако у его жалких посланников такие же кислые физиономии, как и у самого Генриха. Они весьма раздражают тамошнего герцога, человека культурного и щедрого. В прошлое Рождество он отправил ко мне целую посольскую свиту. Они уехали от меня, увозя щедрые и богатые дары, а также обещание прислать к ним весной нашего посла. – Но, ваше величество, – возражал Патрик, – разве я придворный? Я простой горец, предводитель клана. Знаю только свой народ да свои поместья. Разумеется, найдется кто-нибудь другой, более достойный этой чести. – Нет, милорд. Мне нужны вы. Говорите что угодно, но я-то знаю, что вы человек образованный и, как говорят, умеете быть весьма красноречивым и убедительным. Герцог Сан-Лоренцо отличается утонченным вкусом. Те неотесанные болваны, которых отправил к нему Генрих, так его разозлили, что он надумал обратиться ко мне лишь затем, чтобы досадить нашему английскому кузену. Шотландия – бедная страна, Патрик. Нам нужна безопасная бухта на Средиземном море, куда наши корабли могли бы заходить для пополнения запасов воды и провизии, и тогда мы сможем торговать с Левантом. А за товары, которые мы начнем оттуда доставлять, Англия будет платить втридорога! Прежде я ни о чем вас не просил, милорд, но теперь прошу. Не заставляйте меня вам приказывать! Я слишком высоко ценю и вашу дружбу, и вашу преданность. – Но кто будет заботиться о моих людях и моих землях? – Мы пошлем туда вашего кузена, Йена. Он честный и преданный человек. К тому же нашим дамам он кажется слишком привлекательным, поэтому здесь, при дворе, Йен нажил много врагов в лице мужей и отцов. Мы найдем ему хорошую жену и отправим в Гленкирк в качестве управляющего. – Как долго мне надлежит оставаться в Сан-Лоренцо, сир? – Я прошу вас пробыть там всего три года, Патрик. Затем я пошлю туда кого-нибудь вам на смену, и вы сможете вернуться домой. Возьмите с собой семью и слуг. – Яков встал и подошел к окну. – У вас ведь двое детей? – Да, ваше величество. Сын Адам, которому шесть, и дочь Джанет. – Ага… – улыбнулся король. – Маленькая рыжеволосая плутовка, которая сегодня довела до бешенства леди Джейн Гордон. Скажите, она помолвлена? – Сир, ей всего десять. – Но в этом возрасте многие девицы уже помолвлены. У герцога Сан-Лоренцо есть сын, парень четырнадцати лет. И если ему понравится ваша дочь, мы никоим образом не станем возражать. Однако это – отнюдь не приказ. Ведь он, возможно, окажется увальнем с кривыми зубами. Мне бы не хотелось, чтобы наша шотландская красавица растратила жизнь на болвана! – Благодарю, ваше величество, – пробурчал Патрик. – Вы должны быть готовы к отплытию через месяц, – продолжал король. – Сэр Эндрю Вуд распорядится насчет корабля для вас, вашей семьи и челяди. Желаю вам удачи, Патрик… Аудиенция подошла к концу, и Патрик Лесли, низко поклонившись, вышел из королевских покоев. Голова графа шла кругом. Во-первых, он теперь – посол при дворе герцога Сан-Лоренцо! А во-вторых… Ведь вполне возможен был союз его дочери с наследником одного из королевских домов Европы! Ему бы радоваться, но нет, им овладела печаль – как будто он потерял нечто очень дорогое его сердцу. Черт бы побрал мифическое кельтское наследие, эту склонность к дурным предчувствиям! Пожав плечами, Патрик поспешил к себе, чтобы сообщить новость домашним. Глава 2 Герцогство Сан-Лоренцо нежилось под теплым сентябрьским солнцем. Изумрудно-зеленые склоны холмов, плавно спускавшиеся к морю, были испещрены яркими пятнами цветущих растений – красными, желтыми и оранжевыми, – а на южной стороне холмов буйством пурпурно-фиолетового и золотисто-желтого поражали налитые гроздья виноградников. В долине же, по ту сторону прибрежных холмов, созревающая пшеница с нетерпением дожидалась жнецов. Примостившаяся на высоте, над самым Средиземным морем, столица герцогства радовала глаз яркими красками; мощенные булыжником улицы карабкались вверх и сбегали вниз мимо домов самых разнообразных расцветок, и ни один не повторял другой. Неслучайно город получил свое имя – Аркобалено, что по-итальянски означало «радуга». Сверху на город взирал дворец Себастьяна, герцога Сан-Лоренцо, а чуть пониже, обращенная фасадом к морю, стояла вилла розового мрамора, где на ближайшие несколько лет поселился его превосходительство Патрик Лесли, граф Гленкиркский, посол его католического величества Якова Шотландского. Леди Джанет Мэри Лесли сидела по-турецки на постели и расчесывала свои длинные рыжевато-золотистые волосы. Лукаво сверкали ее зеленые глаза, обращенные на восьмилетнего брата Адама, расхаживавшего по комнате. – Джан, неужели нельзя поскорее?! – воскликнул мальчик. – Руди дожидается уже почти час! Джанет рассмеялась. – Адам, ты можешь идти, если хочешь. Но держу пари, что без меня Руди не сделает ни шагу. – Ты кокетка, Джанет Лесли! Так и папа говорит! – мальчик с укоризной взглянул на сестру. – А вам, мастер нахал, позволено поехать с нами лишь потому, что таковы требования приличий, ибо я достигла такого возраста, что меня пора отдавать замуж. – Ха-ха! – рассмеялся Адам. – Говоришь, замуж? Папа не допустит твоей помолвки с Руди, пока тебе не исполнится хотя бы четырнадцать! – Мне он ничего такого не говорил. – Такие вещи с женщинами не обсуждают, – с высокомерным видом произнес Адам. – Ты подслушивал! О-о… Адам, расскажи, что говорил отец! А я за это подарю тебе одного из щенков Фионы, когда они родятся. – Самого лучшего? Джанет задумалась. Лучшего щенка девушка собиралась подарить Руди, однако любопытство пересилило, и она кивнула в знак согласия. Адам же забрался на постель поближе к сестре и заговорщическим тоном проговорил: – Нет, Джан, я не хотел подслушивать. Просто папа забыл, что я его жду, и я услышал его разговор с герцогом Себастьяном. Отец сказал, что если спросить его, то и четырнадцать – это слишком мало, но он даст согласие на помолвку при условии, что свадьбу справят не раньше, чем тебе исполнится шестнадцать или семнадцать. – Ты лжец, Адам Лесли! – Я не лгу! Спроси папу сама! Джанет стремительно спрыгнула с постели. Качнув бедрами, девушка расправила юбку, затем выбежала из спальни. Кипя от возмущения, Джанет бежала по коридору, ведущему в покои отца. Она-то надеялась, что на следующее Рождество объявят о ее помолвке с Рудольфо, наследником герцогства Сан-Лоренцо! Девушка вихрем пронеслась мимо изумленного слуги и ворвалась в отцовские покои. В этот момент Патрик Лесли лежал в постели, лаская пышногрудую брюнетку с золотистой кожей. Вскочив, он закричал: – Джанет, тебе ведь говорили, чтобы ты не входила ко мне, не постучавшись! – Отец, ты бы все равно не услышал. – Джанет с усмешкой сделала реверанс. – Мне нужно поговорить с тобой по делу исключительной важности! – Выйди! – приказал Патрик лежавшей в постели девушке. Та медленно поднялась, надув губы, а граф добавил: – Только не уходи далеко. Когда девица вышла, он снова повернулся к дочери. – А теперь, миледи… Что за важное дело заставило тебя ворваться ко мне в спальню без спроса? – Адам сказал, будто слышал, как ты говорил герцогу Себастьяну, что не допустишь моей помолвки до тех пор, пока мне не исполнится, по крайней мере, четырнадцать. А свадьба якобы состоится не раньше, чем мне исполнится шестнадцать! Это правда?… – У твоего брата слишком большие уши и болтливый язык, – проворчал Патрик. – Значит, это правда? – Да, Джан. – Но почему, отец? Почему ты так со мной поступаешь? Четырнадцать – не так уж мало для замужества! – Я не позволю тебе умереть во время родов – как было с твоей матерью и матерью Адама, – заявил граф. – Какие глупости! – вспылила Джанет. – Я ничем не похожа на Мег – ни лицом, ни фигурой! А что до Агнес, так она была такой хрупкой, что того и гляди, сломается. Женщины из рода Лесли всегда рожали кучу детей! А ведь я – урожденная Лесли! – с гордостью добавила она. Патрик поморщился. Он обожал свою девочку. И почему время пролетело так быстро?… Казалось, только вчера она была совсем крошкой, его милой маленькой дочуркой, которая карабкалась к нему на колени, чтобы уговорить рассказать ей сказку. А теперь вот стоит перед ним… Уже не ребенок, – но еще и не женщина, черт возьми! А Джанет тем временем продолжала: – Вот, папа, смотри! – Она одернула юбку, туго обтягивая свой плоский живот и бедра. – Бабушка говорит, что я просто создана для материнства. С нею согласны и брат Дундас, и падре Джан! – Черт бы побрал и твою бабку, и этих болтливых священников! – в раздражении вскричал Патрик. – Я не допущу, чтобы ты вышла замуж в четырнадцать лет! Да и что ты знаешь о браке? Только не цитируй мне катехизис. Думаешь, брак – это сплошные празднества и охотничьи выезды? Что ж, юная леди, позвольте вам сообщить, что это не так. От вас будут ожидать, чтобы вы произвели на свет наследника, причем как можно скорее. А потом вам придется закрепить успех, народив кучу братьев и сестер. И при первых признаках того, что ты ждешь ребенка, тебя заточат в четырех стенах – точно монахиню. А что до Руди, то вряд ли ты будешь видеть его часто. Разве что в постели… – Это не так! – Джанет топнула ножкой. – Руди – весьма учтивый кавалер до кончиков ногтей! – Ага. Пока ухаживает за тобой. Но потом, как только брак будет скреплен таинством первой брачной ночи и ты понесешь, он умчится развлекаться с какой-нибудь хорошенькой чертовкой – вроде той, что дожидается сейчас в коридоре! – Тогда я заставлю его сделать мне ребенка! – с вызовом воскликнула Джанет. – В результате тебе придется нас поженить. Тут Патрик Лесли, схватив дочь за руки, заглянул ей в глаза и обманчиво спокойным голосом, не предвещавшим ничего хорошего, проговорил: – На меня нельзя давить, девочка моя. Только попробуй – и я посажу тебя на корабль, отправлю назад в Шотландию и запру в монастыре. С ребенком или без ребенка, но ты останешься там до самой смерти. Неужели ты и впрямь думаешь, что Руди станет тебя ждать? Да он женится хоть на Медичи, хоть на одной из тулузских принцесс. – Отпустив руки дочери, граф обхватил ладонями ее личико в форме сердечка и пристально посмотрел в глаза упрямицы. – Ох, Джен… Мы так мало прожили вместе. Неужели ты уже готова меня покинуть? – Но отец, я ведь женщина! – Только очень уж молоденькая, – проворчал Патрик. – О-о, отец, ты просто невозможен! – вскричала девушка. Патрик рассмеялся. – Ладно, плутовка, хорошо. Пойду тебе навстречу, но лишь в том случае, если мой лекарь решит, что ты достаточно сильна и созрела для брака. И если он даст свое согласие… Тогда мы объявим о твоей помолвке незадолго до Рождества, как хочет герцог Себастьян. Джанет просияла, а граф вновь заговорил: – Однако свадьба состоится не раньше, чем наступит твой пятнадцатый день рождения. Подхватив юбки, девушка закружилась по комнате. – Спасибо, папа! Спасибо! Нужно срочно сказать бабушке и Адаму!.. – Поцеловав отца в щеку, Джанет вылетела из комнаты. – Теперь можешь войти, – бросила она ожидающей в коридоре брюнетке. Глава 3 В день помолвки Джанет Лесли рассвет выдался ясным, ярким и теплым. Было шестое декабря, день Святого Николая. Лежа в постели, Джанет наслаждалась последними минутами покоя – то была настоящая роскошь в преддверии напряженного и хлопотного дня. Девушка была очень взволнованна – ведь предстояло сделать последний шаг, после которого возврата уж не будет! В полдень она под руку с отцом войдет в собор Аркобалено, где епископ официально объявит ее невестой Руди. А в свой пятнадцатый день рождения, всего через два года и несколько дней, она выйдет замуж. При мысли об этом Джанет даже поежилась в сладостном предвкушении. В спальню вошла горничная Флора и тихо проговорила: – Пора вставать, госпожа, ванна ждет. Горничная помогла хозяйке встать с постели и сняла с нее ночную рубашку. Прошлепав босиком по прохладным плиткам пола, Джанет забралась в ванну. Вода благоухала розами. Флора, суровая немолодая женщина, которая опекала Джанет с той поры, как девочке исполнилось четыре, принялась энергично тереть ей спину. Затем, велев встать, облила ее чистой водой, после чего насухо вытерла хозяйку полотенцем и усадила, чтобы подрезать ногти на руках и ногах. В сопровождении двух девушек-прислужниц в комнату вошла Мэри Маккэй – они принесли платье, в котором Джанет предстояло появиться на церемонии обручения. Это было ее первое «взрослое» платье, и Джанет не терпелось его надеть. Мэри с любовью смотрела на внучку. «Ничего в ней нет от Мег, – думала она. – Чистая Лесли!» Глядя на свое отражение в зеркале, юная леди Джанет Лесли знала, что она красива. Ее платье было из тяжелого белого шелка с низким прямоугольным вырезом лифа и длинными летящими рукавами. Под платьем же находился корсет с шелковыми нижними юбками. Верхняя юбка спереди расходилась на две половины, расшитые по краям золотыми цветами; а вставка между половинами сияла шелком девственной белизны. Вверху полы платья были сколоты брошью из золота, топазов и алмазов – то был подарок Руди своей невесте. Флора накинула на плечи девушки бархатную накидку цвета топаза. Бабушка же в последний раз пригладила волосы Джанет – распущенные в знак того, что она девица, – а затем надела ей на голову маленькую шапочку из золотой сетки. Патрик Лесли был не менее великолепен в костюме из темно-зеленого бархата. При виде дочери его сердце болезненно сжалось. «Чертов Яков Стюарт!.. – подумал он. – Если б не он, этой помолвки бы не случилось». Но в глубине души граф понимал, что все равно потерял бы дочь рано или поздно – будь то Рудольфо ди Сан-Лоренцо или какой другой парень. Утешало лишь одно: до свадьбы оставалось еще добрых два года. – Ты настоящая красавица, моя дорогая, – сказал граф. Джанет улыбнулась, подавая отцу руку. А затем он повел ее к стоявшим наготове лошадям. Для декабря день выдался на редкость теплым, а в соборе с его толстыми каменными стенами царила удушливая влажная жара. Старый епископ монотонно говорил что-то нараспев – куда дольше, чем следовало бы, и Джанет про себя возблагодарила небеса за то, что запретила служить по такому случаю торжественную мессу. Она заявила, что торжественная месса годится для свадьбы, а не для скромной церемонии обручения. Наконец, слава Богу, все закончилось. Они с Руди подписали официальный документ – брачный контракт – и покинули собор. На верхней ступеньке широкой мраморной лестницы будущие супруги – тоненькая рыжеволосая девушка и высокий кудрявый юноша – однако же задержались, и жители Сан-Лоренцо приветствовали радостными криками. Загорелое лицо Руди озарилось улыбкой. – Я приготовил вам подарок, – сказал он. – Подарок? Но я думала, что брошь и была вашим подарком на обручение! – И она тоже. Это традиция. Но я выбрал для вас и еще кое-что… Джанет улыбнулась. – Что же именно? – О, это сюрприз, – ответил юноша и повел невесту вниз, чтобы посадить на лошадь. – Вы увидите подарок, когда мы вернемся во дворец. Однако уверяю, у вас никогда не было ничего подобного. Вам позавидует любая женщина в Сан-Лоренцо! Жених с невестой поскакали вверх по холму, на котором стоял дворец, где им предстояло принять поздравления от всего герцогского семейства, священников и прочих знатных жителей страны. Позже, когда они остались в окружении одних только ближайших родственников, Руди обнял невесту за тонкую талию и с улыбкой произнес: – Говорил ли я вам сегодня, что люблю вас? – Только сегодня? – Каждый день, моя дорогая! – Руди поцеловал девушку в ушко, и та покраснела, а он рассмеялся. – Вы сделались много скромнее, став моей официальной невестой! Я нахожу это просто очаровательным. – Рудольфо! – громогласно воскликнул герцог. – Полагаю, сейчас самое время преподнести подарки нашей Джанетте! – Он хлопнул в ладоши, и вошли слуги, целая процессия, причем каждый из них нес перед собой поднос с какой-нибудь шкатулкой и букетом цветов. Джанет приятно позабавила присутствующих, когда вскрикнула, не в силах сдержать своего восторга. – Теперь-то вы видите, отчего я так противился ее замужеству в столь раннем возрасте, – с усмешкой сказал Патрик, обращаясь к герцогу Себастьяну. – Замужество заставит ее повзрослеть, – возразил герцог. В обитом белой кожей маленьком сундучке, к которому в первую очередь потянулась рука Джанет, обнаружились жемчуга семьи Сан-Лоренцо – традиционный дар правящего герцога будущей невестке. Герцогиня же подарила ей шкатулку красного сафьяна, в которой лежали туалетные принадлежности – два гребня, щетка для волос и зеркало в золотой оправе; а в золотой коробочке находились черепаховые заколки. Еще здесь были три флакончика из венецианского хрусталя; один благоухал розовой водой, другой – лавандой, а в третьем находился редкостный восточный мускус. В мешочке же бледно-голубого бархата лежали свечи из чистого белого воска, а также подсвечник из золота и хрусталя. Юный Адам преподнес сестре золотое кольцо с гербом рода Лесли и выгравированной внутри надписью – «Моей дорогой сестре Джанет от Адама». Она тотчас подошла к нему и, поцеловав в щеку, сказала: – Ты замечательный брат, мой дорогой Адам. Покраснев от смущения, мальчик вырвался из ее объятий, и Джанет продолжила рассматривать подарки. На последнем подносе лежало украшенное нарядным тиснением кожаное седло. – О, Руди! – воскликнула девушка. – Какое чудесное седло! – Но оно не от меня, дорогая! Это подарок вашего отца. – К седлу прилагается и еще кое-что… – с улыбкой произнес граф. – Выйди-ка на террасу, дорогая, и погляди, что приготовила для тебя бабушка. Все вышли на террасу и увидели прекрасную белую кобылку, которую держал под уздцы молодой чернокожий мужчина в ярко-красных атласных шароварах, желтом тюрбане с белым пером и золотой серьгой в левом ухе. Его обнаженная грудь, смазанная маслом, блестела на ярком солнце. – Кобылку зовут Мальва, – сообщил Патрик. – А это, – подхватил Руди, положив руку на плечо чернокожего парня, – это Мамуд. Он обращенный в христианство африканец и мой особенный подарок для вас, дорогая. Я купил его у капитана торгового судна, которое бросило якорь у нас в гавани на прошлой неделе. Мамуд оскоплен. То есть он евнух. Джанет пришла в восторг от африканца, а вот Мэри Маккэй – нет. Более того, она была в ужасе! – Черный, как ворон! Наверняка он принесет нам несчастье, – заявила бабушка. – О чем только думал господин Руди, когда преподнес тебе, Джанет, такой подарок? Мамуд исподлобья буравил старую шотландку своими быстрыми черными глазами, немедленно записав ее в свои враги. Девушка же воскликнула: – Не смеши, бабушка! Мавры все больше входят в моду! – Одно дело, если б это был ребенок, – стояла на своем старушка. – Но взрослый?… Оскопленный он или нет, – но мне его вид совсем не нравится… В тот вечер Джанет долго стояла на балконе и смотрела на расстилавшееся внизу море. День выдался долгий, и она радовалась, что он, наконец, подошел к концу. Рваная стрела молнии пронзила небо, а затем грянул гром, эхом прокатившийся по окрестным холмам. Было ясно: скоро хлынет дождь, который принесет прохладу после изнурительной духоты. Джанет вернулась в комнату и бросилась на кровать. Закрыв глаза, она приказала себе расслабиться. Сегодня вечером с ней случилось… нечто особенное – она вдруг поняла, что Руди, как и ей, ужасно хотелось побыстрее заключить настоящий брак. Они тогда сидели в герцогском саду, и Руди, который прежде ограничивался поцелуем в щечку время от времени, теперь обнял ее за талию и поцеловал прямо в губы. Сначала Джанет изумилась и даже немного испугалась, однако Руди прошептал ей что-то ласковое на ухо, и она позволила ему второй поцелуй. Ее невинная страстность подстегнула его пыл, и она внезапно почувствовала, как руки жениха осторожно ласкают ее груди. Более того, она будто со стороны услышала стон, тихо сорвавшийся с ее губ. А потом все тело ее сделалось горячим… и странно ослабевшим. Но тут громкие крики Адама и младших братьев Руди, затеявших неподалеку какую-то шумную игру, вернули ее к действительности, и девушка отпрянула, охваченная внезапным страхом. Руди же многозначительно улыбнулся и проговорил: – Так долго ждать дня нашей свадьбы, Джанетта… – Знаю, – вздохнула она. – Однако отца не переубедить. И вот сейчас, заново переживая эти мгновения в своей спальне, Джанет думала о том, что отец, возможно, был прав. Да, она ужасно любила Руди, однако он пробудил в ней чувства, с которыми ей, наверное, пока что не справиться… Возможно, она действительно еще слишком молода, и, следовательно… Может быть, попросить отца, чтобы отодвинул дату свадьбы? Или не стоит? Что ж, у нее еще много времени в запасе, так что она успеет все обдумать. Внезапно хлынул проливной дождь, яростно барабанивший по красной черепице крыши. Перевернувшись на живот, Джанет сладко зевнула и через несколько минут погрузилась в сон. Глава 4 Вскоре пролетело Рождество, и одна тысяча четыреста девяносто третий год от Рождества Господня вступил в свои права, а затем начались праздники с их пирами и увеселениями – счастливые времена! Уже не ребенок, но еще и не взрослая женщина, Джанет Лесли должна была теперь учиться обязанностям будущей герцогини Сан-Лоренцо. Она вместе с Руди появлялась на всех официальных и церковных церемониях, а в день Рождества раздавала милостыню беднякам Аркобалено. Под руководством бабушки Джанет также училась обязанностям хозяйки дома. Да-да, ведь ей придется надзирать за слугами и ведать запасами провизии в замке, когда она станет герцогиней Сан-Лоренцо! Придется следить, чтобы слуги исправно делали свою работу, и заботиться о пропитании всех обитателей замка – семьи, приживалов и слуг, а также солдат. Нужно было научиться заказывать съестные припасы, что предполагало и знание многочисленных рецептов; следовало, например, понять разницу между ординарными винами и благородными напитками, приличествующими утонченному вкусу знатных господ. Однако оказалось, что труднее всего – это держать слуг в строгости и послушании. По природе своей Джанет была слишком мягкосердечна, и прислуга это знала. Однажды ей довелось подслушать разговор двух юных посудомоек, одна из которых жаждала пойти на карнавал с подручным мясника. – Ты ей просто скажи, – наставляла первая, – будто хочешь съездить домой и навестить больную матушку. Она тебя пожалеет и не станет задавать вопросов. Джанет вскипела. Выходит, ее тут считали дурочкой! Но гнев быстро улегся, и верх взял добрый шотландский здравый смысл. Когда девушка с кухни попросила отпустить ее к больной матери, Джанет была само сострадание. – Разумеется, нужно поехать домой, – сказала она и вызвалась сопровождать девушку, а также посоветовала ей прихватить с собой корзину с угощением, дабы ускорить выздоровление болящей. Юная служанка пришла в ужас. Как отказать хозяйке, которая была к ней так добра? В конце концов девушка разрыдалась и призналась в обмане. Джанет послала на кухню за второй девицей, а потом вынесла приговор обеим. – Ты, – сказала она плачущей служанке, – получишь пять ударов плетью за то, что солгала мне. Это легкое наказание, однако пусть твое раскаяние терзает тебя сильнее, чем боль в спине! Знаю, что ты мне больше не солжешь. Если бы ты сказала, что хочешь пойти на карнавал, я бы тебе разрешила – конечно, при условии, что ты сделала бы всю работу. Девушка бросилась на колени, целуя подол платья своей госпожи. А Джанет, повернувшись ко второй девице, строго сказала: – Твой проступок гораздо серьезнее. Ты подначивала подругу обмануть меня. Поэтому вечером, когда ты закончишь работу, тебе дадут десять ударов плетью. А ночь ты проведешь в молельне и будешь просить Деву Марию, чтобы помогла тебе исправиться. Я же буду молиться вместе с тобой – дабы ты избежала соблазна заснуть. А если впредь кто-то из слуг осмелится меня обмануть, то я тут же выгоню его. Девушки отлично усвоили урок, да и Джанет кое-чему научилась. Она больше никому не давала поблажек. Баловали лишь чернокожего Мамуда. Мавр действительно оказался ценным приобретением. По-итальянски он говорил лучше день ото дня и часами забавлял Адама, рассказывая сказки и истории своей родины. Кроме того, он показывал, как выслеживать и ловить мелких животных, и даже обучал мальчика арабскому языку. На эти уроки являлась и Джанет, потому что ей нравилось изучать языки. Ученицей же она была весьма способной. И еще Мамуд превосходно владел ремеслом моряка, поэтому как-то раз, солнечным днем в начале февраля, Джанет – ей было трудно заснуть во время обязательной в здешних краях сиесты – послала за ним, чтобы прокатиться на лодке по морю. Проходя мимо спальни Адама, она заглянула к нему, чтобы полюбоваться на сладко спавшего брата. Поцеловав его рыжую макушку, она вышла, затем остановила слугу на ступеньках террасы и произнесла: – Скажи бабушке, что я хочу прокатиться по морю с Мамудом. Вернусь к закату. Слуга кивнул, а девушка спустилась на пляж, где уже дожидался Мамуд, готовый столкнуть маленькую лодочку в набегающие волны прибоя. Дул ласковый ветерок, и море цвета чистейшей лазури с танцующими пиками белоснежной пены сверкало на ярком солнце. Джанет заметила, что в уголке лодки стояла корзинка с белым хлебом, желтой головкой сыра, фруктами и флягой вина. Она похвалила мавра за предусмотрительность, и в ответ парень сверкнул улыбкой, казавшейся на его черном лице ослепительной. Они приплыли в любимую бухточку Джанет, и она подала Мамуду знак, чтобы спустил парус. Лодочка уткнулась носом в песок, и девушка, схватив корзинку, вышла на берег. – Желаете поплавать, миледи? – спросил мавр. – А ты, Мамуд? – Да, госпожа. Я люблю море. Джанет указала на полоску уединенного пляжа неподалеку. – Тогда ступай туда. – Но госпожа, я должен стеречь вас. Вдруг вы утонете? – Я хорошо плаваю, и тебе нечего бояться, мой добрый Мамуд! Иди же. Слуга с неохотой покинул ее, и она поспешно сбросила одежду – простую крестьянскую юбку и корсаж. Прохладная морская вода покалывала кожу, когда Джанет медленно поплыла, отдаваясь на волю ласкового морского течения, уносившего ее вдаль. Через некоторое время, развернувшись, она поплыла к берегу и вскоре бросилась на теплый песок. Распустила волосы, выжала из них воду и снова заплела в косу. Кожа уже успела обсохнуть, и Джанет надела юбку и корсаж. Неподалеку Мамуд плескался в волнах, точно дельфин. Когда он вышел на пляж, девушка велела ему сесть, затем подняла крышку корзинки и выложила нехитрую снедь на салфетку. Послеполуденное солнце приятно согревало, а вино было сладким и вкусным. Попивая его, Джанет разглядывала сидевшего чуть в сторонке чернокожего парня. Обычно она бывала очень общительна и любопытна; к этому моменту ей бы давно уже полагалось выведать у Мамуда его историю вплоть до прадедушек и прабабушек, да только недавнее возвышение – как-никак будущая герцогиня Сан-Лоренцо! – занимало все ее время. Теперь Мамуд гораздо больше времени проводил с Адамом, и брат-то наверняка знал о нем все. И тут Джанет вдруг поняла, что больше не может сдерживать любопытство. – Мамуд, – начала она, – я хотела бы узнать о твоей прошлой жизни. Ты родился рабом? – Нет, госпожа. В своей стране я был сыном вождя. Но однажды на нашу деревню напали мусульмане-работорговцы. Меня взяли в плен, когда я спасал свою жену и сына. Они теперь в безопасности, и это единственное, что меня утешает. – У тебя была жена? Тогда ты не можешь быть евнухом. – Работорговец сказал так господину Рудольфо, чтобы он меня купил. – О-о… понятно… – протянула девушка. А раб рассмеялся и сказал: – Миледи нечего опасаться. По меркам моего племени вы на редкость безобразны. Секунду-другую Джанет в изумлении таращилась на мавра. Потом рассмеялась и проговорила: – Пусть это будет нашей тайной, Мамуд. И поверь, я найду способ вернуть тебе свободу! – Спасибо, госпожа. Ради свободы я готов на все! Через некоторое время, подхватив корзину, Мамуд помог своей юной хозяйке сесть в лодку и вывел суденышко в море. Затем поставил парус и повернул руль, чтобы поймать ветер. Солнце уже вступило на предзакатный путь, готовясь кануть в волны Средиземного моря. Держась поближе к берегу, Мамуд взял курс на Аркобалено. Обогнув небольшой мыс, они увидели в бухте корабль, который, очевидно, зашел сюда, чтобы набрать воды. Мамуд направил лодку прямо к кораблю. – Что ты делаешь, Мамуд? У нас нет времени напрашиваться к ним в гости, – сказала девушка. – Кроме того… не похоже, что это торговое судно. Поворачивай лодку. Но раб смотрел прямо перед собой, крепко вцепившись в румпель. – Мамуд!.. Я приказываю тебе немедленно повернуть лодку. Солнце скоро зайдет. Мы должны добраться домой до темноты. – Госпожа, вы не вернетесь домой. Я же вам сказал, что готов на все – лишь бы снова стать свободным. Я отдам вас работорговцу, и его золото поможет мне купить свободу. Джанет тотчас же набросилась на мавра, точно кошка и попыталась выхватить руль. Она боролась отчаянно, но Мамуд, который был гораздо сильнее, опрокинул ее на дно лодки. Упав на спину, девушка ударилась головой о борт. Увы, удар оказался слишком силен, и бедняжка провалилась в темноту. И где-то в этой темноте послышался глухой стук, а потом ее подхватили чьи-то руки. Некоторое время Джанет словно плыла в пустоте… После чего снова возникло ощущение чужих рук… Приходя в сознание, Джанет почувствовала качку. Итак, она находилась на борту корабля. Неподалеку раздавались голоса, и девушка, приоткрыв глаза, осмотрелась. Она лежала на диване в довольно просторной каюте. Рядом с ней находилось небольшое оконце, за которым плескалось море. И в некотором отдалении виднелся берег Сан-Лоренцо. Судя по всему, корабль все еще стоял на якоре. Чуть повернув голову, Джанет увидела Мамуда и еще одного мужчину – он был белый, но одет в точности как ее раб. Мужчина и Мамуд о чем-то беседовали, и Джанет, напряженно прислушиваясь, старалась не пропустить ни слова. – Как ты объяснишь исчезновение девушки ее отцу? – спросил белый мужчина. – Скажу, что на нас напали пираты. Я храбро сражался, чтобы спасти госпожу, но силы были неравны, и меня бросили в море. Придется твоим людям надавать мне тумаков, чтобы я казался избитым. Я выплыву на берег и добреду до дворца. А лодку надо перевернуть… – План-то у тебя хороший, – но что это тебе даст, кроме денег, которые я заплачу тебе за девчонку? – Граф – человек очень чувствительный, и он не захочет, чтобы я оставался возле него, напоминая о дочери. В общем-то, он противник рабства и, скорее всего, решит, что лучше меня освободить, чем видеть как напоминание о своей драгоценной доченьке. Я уверен, что граф так и поступит. Он дарует мне вольную грамоту, а ты заплатишь мне. С этими деньгами я сумею благополучно вернуться на родину. Решив, что услышала достаточно, Джанет вскочила с дивана и метнулась к двери. Она была уже у самого борта – хотела броситься в море, – когда чьи-то сильные руки крепко обхватили ее поперек туловища и потащили обратно в каюту (оказалось, что это был предатель-мавр). – Негодяй, свинья! – закричала Джанет, впиваясь ногтями в лицо Мамуда. – Ты продал мне тигрицу, Мамуд! – расхохотался капитан-работорговец, грубо хватая девушку. – Уймитесь, миледи. Никто не причинит вам вреда. Джанет обернулась к капитану. – Какой выкуп вы хотели бы получить? Мой отец заплатит столько, сколько скажете! Да знаете ли вы, кто я такая? Наверное, этот лживый раб вас обманул! Поверьте, я вовсе не смазливая простолюдинка, а леди Джанет Мэри Лесли, дочь лорда Патрика Лесли, графа Гленкира. Мой отец – посол его католического величества Якова Шотландского при дворе Сан-Лоренцо! И я помолвлена с Рудольфо, наследником герцога Себастьяна! – Миледи, ваш титул и связи производят впечатление. Однако выкупа не будет. Вас отвезут на Крит, где продадут с аукциона тому, кто заплатит самую большую цену. Никакой выкуп не сравнится с тем, сколько за вас дадут там, на торгах! Джанет, повернувшись к Мамуду, воскликнула: – Как ты мог?! – Мне искренне жаль, госпожа, но я ведь сказал вам, что пойду на все – лишь бы снова стать свободным. Я – подарок вашего жениха. Как вы сможете освободить меня, не оскорбив его? Тут требуется настоящее чудо, а я не верю в чудеса. – Надеюсь, мой отец узнает о том, что ты сделал, Мамуд! И тогда пощады не жди… Мавр ухмыльнулся, и тут Джанет, бросившись вперед, с силой ударила его в лицо, так что кольцо – подарок Адама – до крови рассекло кожу у него под глазом. Капитан тотчас кликнул слугу, и тот, ворвавшись в каюту, заломил Джанет руки за спину. Она хотела закричать, но не успела – капитан бросил что-то в бокал с водой и насильно влил питье в рот девушке. Милосердное забытье не заставило себя ждать. Первое, что она отметила, придя в себя, – это мерное покачивание корабля из стороны в сторону. Некоторое время Джанет лежала неподвижно – словно убаюканная ложным ощущением безопасности. Потом, вспомнив о произошедшем, девушка поднялась с дивана и стала изучать свою тюрьму. Просторная каюта была убрана на восточный манер – толстый ковер на полу и огромный диван, заваленный подушками. Кроме того, тут имелся круглый столик с инкрустацией, а с потолка свисали несколько медных ламп. Выглянув в окошко, Джанет увидела лунный свет, проливавшийся с небес прямо в воды темного ночного моря. Вернувшись в глубину каюты, девушка обнаружила на столике вино и бокал. И в тот же миг она поняла, что умирает от жажды. Плеснув себе щедрую порцию, Джанет залпом осушила бокал. Огненная жидкость разлилась по телу, и ей сразу стало тепло. Скрежет засова заставил ее поспешно обернуться. Когда же дверь открылась, Джанет с силой запустила бокалом в человека, стоявшего в дверном проеме. – Ваша решительность производит не меньшее впечатление, чем ваша несравненная красота, юная леди! А теперь, если соблаговолите поумерить пыл, мы сможем побеседовать. Капитан Джанкарло Венутти к вашим услугам, ми-леди. – Вы разбойник и негодяй, капитан Венутти! – закричала девушка. – Если вы действительно желаете оказать мне услугу, немедленно верните меня в Сан-Лоренцо! Я лично гарантирую вам неприкосновенность и щедрое вознаграждение. Но капитан Венутти, казалось, не слышал ее. – Леди Джанет, – проговорил он, – я плаваю под защитой Венеции, а сейчас мы направляемся в Кандию, что на острове Крит. Там вас продадут с аукциона за самую высокую цену, и весьма существенная часть вырученных за вас денег поступит в казну Венеции. – Но герцог Сан-Лоренцо заплатит огромный выкуп, если вы вернете меня в целости и сохранности! – Мы, работорговцы, – деловые люди, а не похитители, – продолжал капитан. – И поэтому… Моя дражайшая леди, неужели вы сами не понимаете, насколько вы красивы? Всех денег Сан-Лоренцо не хватит, чтобы купить вам свободу. Вы достойны сокровищ королевской казны – и хватит об этом. Прошу вас, не истощайте понапрасну силы, пытаясь сбежать. Мы надежно стережем вас, поверьте. Надеюсь, вам будет здесь удобно. Если пожелаете чего-нибудь – просто попросите раба, который будет дежурить у двери. С этими словами капитан вышел, заперев за собой дверь. Шесть дней корабль скользил по спокойным водам Средиземного моря. Капитан Венутти предоставил Джанет некоторую свободу, разрешив ей выходить на верхнюю палубу, чтобы размять ноги и подышать свежим воздухом. Отвлекая девушку от мыслей о ее горестном положении, он рассказывал ей об островах, мимо которых лежал их путь. Рассказывал о плодороднейшем Корфу – втором по величине из островов Ионического моря. Рассказал и о горе Аэнос – самой высокой точке гористой Кефалонии. Проплывали они и мимо крошечного островка Занте, обитатели которого умудрялись не только разводить овец и коз, но еще и выращивали виноград, оливки, пшеницу и разнообразные фрукты. И, разумеется, возник у них на пути и Пелопоннес, ныне находившийся под властью турок. Здесь, кроме винограда и оливок, производили также табак, и тут же процветало производство шелка. Кроме того, тут базировалась целая рыболовецкая флотилия. А вечером шестого дня корабль достиг Кандии. Приятное путешествие подошло к концу, и Джанет пришлось взглянуть в лицо страшной действительности. – Возможно, мне никогда больше не удастся увидеть своих родных, – прошептала она со вздохом. Глава 5 Узнав об исчезновении дочери, лорд Патрик Лесли обезумел от горя и ярости. Просчитался раб Мамуд, который явился из того мира, где женщины ценились меньше, чем скот! Благородный шотландский лорд и не подумал вознаградить раба за то, что тот якобы сражался как лев, пытаясь спасти свою юную госпожу. И он не одарил его золотом и не даровал свободу – напротив, заковал в цепи и бросил в подвал замка, намереваясь подробно расследовать обстоятельства похищения. В одном оказался прав Мамуд – Патрик Лесли убрал-таки его подальше с глаз! Палачи герцога Себастьяна допросили Мамуда со всей тщательностью и величайшим старанием. Первым делом они обнаружили, что никакой он не евнух – каковое упущение, впрочем, быстро исправили. Потом его пытали, и кое-кто внимательно наблюдал за пытками, не принимая в них участия. Мэри Маккэй неподвижно стояла в своем неизменном черном шелковом одеянии и накрахмаленном чепце, крепко сжимая пальцами концы клетчатой шали, которую накинула на плечи, дабы уберечься от промозглой сырости подземелья. Старуха не сводила с лица Мамуда своих пронзительных голубых глаз. Раба всегда до смерти страшили светлые до прозрачности глаза старой шотландки; ему казалось, что они видели то, что не полагалось видеть глазам смертного. Более того, казалось, что она все знала и лишь дожидалась его собственного признания… С помощью раскаленных докрасна щипцов палачи начали вырывать ногти на ногах Мамуда. Тот дико вопил, вознося мольбы своим языческим богам, а мучительная боль разрывала ему ноги, поднимаясь все выше. По телу же его градом катился пот. В какой-то момент он закрыл глаза, пытаясь отрешиться от боли. Когда же открыл их, то обнаружил, что старуха стоит возле него. Она впилась взглядом в его глаза, и он почувствовал, как уходит то последнее, что еще связывало его с жизнью. – Что ты сделал с моей внучкой? – спросила старуха. – У кого она? Но Мамуд не собирался отвечать. Ему хотелось лишь проклинать старую ведьму. Но и этого он сделать не мог – внушавшие ужас голубые глаза обладали такой колдовской силой, что парализовали его волю. – У кого теперь моя внучка? – допытывалась она. – У капитана Венутти, – услышал Мамуд собственный хриплый голос будто со стороны. – У капитана Джанкарло Венутти, из Левантийской Венеции. Тут старуха дотронулась до его груди, и по его телу прокатилась дрожь агонии. – А теперь прощай, парень, – сказала она, когда он испустил дух. Признание Мамуда получило подтверждение, когда некий капитан, чей корабль следовал с Крита и зашел в Сан-Лоренцо за водой, болтал в таверне о юной рыжеволосой христианской девушке, которую через месяц предполагали продать с аукциона. Представ перед герцогом и шотландским послом, капитан повторил рассказ мавра слово в слово. – Слух пустили по всему Средиземноморью, – говорил капитан. – Это, знаете ли, известный трюк – чтобы привлечь на аукцион побольше покупателей. Да-да, владельцем девушки-рабыни является капитан Венутти из Левантийской Венеции. И она – трофей, добытый им в результате пиратского набега. И еще говорят, что она исключительно красива. Чертов Венутти! Вечно ему достается лучший кусок! Патрик Лесли скрежетал зубами в бессильной ярости. Чтобы спасти дочь, он бы снарядил боевой корабль и разрушил бы Кандию до основания, но хозяином тут был герцог Себастьян. Для него, рожденного на берегах Средиземного моря, подобное было не в новинку, и он лучше знал, что делать в подобных случаях. Герцог обещал послать на аукцион своего кузена Пьетро ди Сан-Лоренцо, чтобы тот выкупил девушку. «Если девицу спасут, – рассуждал про себя герцог, – я окажусь в большой милости у шотландского короля. А если нет – никто не посмеет меня упрекнуть, и неприятная ситуация, которая наверняка осложнит отношения между моим герцогством и Шотландией, вскоре будет забыта», Да-да, возможно, его хитрый кузен сумеет вернуть девицу домой. Однако герцог очень сомневался в успехе, хотя и не говорил об этом шотландскому послу. Но в любом случае о браке юной леди Джанет с наследником герцогского трона теперь и речи быть не могло. Одному Богу ведомо, что могло статься с девушкой за время плена. Конечно, он, герцог, – человек широких взглядов, однако честь герцогини Сан-Лоренцо не должна вызывать подозрений. Из Тулузы как раз пришло письмо, намекавшее на возможность брака с тамошней принцессой. А сам он втайне расспросил своего архиепископа – мол, нельзя ли аннулировать помолвку сына с юной шотландкой? Разумеется, мысли эти герцог Себастьян держал при себе. Повернувшись к Патрику Лесли, он проговорил: – Идемте, друг мой. Даст Бог – все закончится хорошо. Граф Гленкирк, словно прочитав мысли коварного герцога, бросил на него взгляд, исполненный безмолвной ярости, но ничего не сказал. Глава 6 Несколько недель спустя Джанет сидела в алькове в дальней комнате при аукционе. Сидела очень тихо и почти неподвижно, – но вовсе не потому, что внезапно сделалась послушной, а из-за того, что еще не оправилась от удара; ее юное сердце не могло принять предательство Мамуда, а смахивавший на бегство морской переход из Сан-Лоренцо в Кандию привел девушку в состояние оцепенения. Однако никаким наказаниям ее не подвергали, – напротив, прилагались всяческие усилия ради ее доброго здоровья и удобства. Капитан Венутти перевез Джанет с корабля в дом Абдула бен Абдула, поставщика самого лучшего товара в мире – так отрекомендовался сам Абдула. Почти месяц ее холили и лелеяли, а тем временем по Средиземноморью пошла молва о девственнице с золотисто-рыжими волосами, которая будет выставлена на продажу с аукциона в следующее полнолуние. А пока что Джанет тщательно оберегали от солнечных лучей, а также омывали ее тело благоуханными водами и натирали соком лимона, чтобы вернуть коже природную белизну. Кроме того, ее ежедневно массировали и натирали благовонными мазями, так что кожа ее сделалась на ощупь мягкой, точно шелк. После таких процедур былой загар мало-помалу исчезал, уступая место естественной белизне уроженки Севера. Когда же наступил вечер, рабыни переодели девушку в странный наряд. Прозрачная ткань бледно-золотистого тона, закрывавшая все ее тело от ключиц до пят, ниспадала изящными складками. Ткань была перехвачена на талии зеленой лентой и крепилась к плечам лентами такого же цвета. Волосы же, собранные в «хвост», заколотые жемчужной пряжкой и пущенные вдоль спины, скрыли под длинной золотистой вуалью. Вторая вуаль закрывала также ее лицо, так что на виду оставались лишь подведенные сурьмой ярко-зеленые с золотистыми крапинками глаза. Впрочем, Джанет держалась храбро. Надежду ей дал визит Пьетро ди Сан-Лоренцо, двоюродного брата герцога Себастьяна, который был послан, чтобы купить ей свободу. Он прибыл на быстроходном корабле из Аркобалено и, подкупив главного евнуха в доме Абдула бен Абдула, получил дозволение поговорить с нею несколько минут. Пьетро привез с собой немалый груз золота, которого, по его заверениям, наверняка хватит, чтобы вернуть Джанет свободу. Сожалел Пьетро лишь о том, что столь высокородная дама будет выставлена на аукционный помост на всеобщее обозрение. Но тут уж ничего не поделаешь! Однако на душе у Пьетро ди Сан-Лоренцо было неспокойно. Молва о прекрасной Джанет Лесли распространялась очень быстро! С Востока уже прибыли несколько очень важных покупателей. Говорили даже, будто ожидался приезд Хаджи-бея, посланника самого турецкого султана! Впрочем, Пьетро решил, что Абдула выдавал желаемое за действительное в надежде получить возможно больший куш. И все-таки он истово молился о спасении будущей невестки. Ведь в случае удачи его, Пьетро, ждала немалая награда! А если он упустит девушку… О, тогда на его страну обрушится гнев и лорда Патрика Лесли, и самого короля Шотландии. Джанет вздрогнула и подняла голову – чернокожий евнух дотронулся до ее руки. – Идем, юная леди. Торг вот-вот начнется. Я немного отодвину полог, чтобы ты собственными глазами увидела, какие знатные господа прибыли сюда, привлеченные твоей красотой! Молча кивнув, Джанет проследовала за евнухом, затем бросила взгляд в щель между занавесями и увидела небольшой зал, в центре которого возвышался помост. А стены там были покрыты фресками с изображением животных, мужчин и женщин, занятых какими-то делами – но смотреть на них было неинтересно. Кроме того, в комнате находились двенадцать мужчин, среди которых был и Пьетро ди Сан-Лоренцо. – Почему купцов так мало? – спросила она евнуха. Евнух осклабился и проговорил: – Мой хозяин Абдула бен Абдула – да хранит Аллах его дни – выставил за тебя начальную цену в пять тысяч золотых. Ты не по карману простому погонщику верблюдов! Джанет фыркнула, и ей почему-то захотелось рассмеяться. Но тут в комнату заглянул Абдула бен Абдула, и евнух быстро вывел девушку в зал и помог ей подняться на помост. Взгляды всех присутствовавших тотчас устремились на возвышение, где стояла Джанет Лесли. И ей сделалось очень не по себе… Взяв девушку под локоть, Абдула бен Абдула вывел ее на самую середину помоста и тихо сказал: – Язык торгов – французский. Так что ты, наверное, все поймешь. – Вы зря теряете время, пытаясь унизить меня, – заявила Джанет. – Меня купит Пьетро ди Сан-Лоренцо, и я вернусь к отцу. – Упаси Аллах, – ответил работорговец и, повернувшись к собравшимся, громко проговорил: – Друзья, мы начинаем самый знаменательный торг этого года! Перед вами знатная девица – девственница с волосами как золотое солнце на рассвете, с кожей белой и гладкой, точно полированная кость, и с глазами цвета изумрудов. Смотрите же, господа! – Он проворно снял вуаль с головы Джанет. – Начальная цена – пять тысяч золотых. Кто предложит свою цену? – Пять тысяч, – раздался чей-то голос. Абдула бен Абдула улыбнулся, а тот же голос пояснил: – Посланник египетского султана готов дать пять тысяч! И тут предложения посыпались одно за другим – шесть тысяч, семь, восемь, девять, десять тысяч золотых! – Господа!.. – воскликнул Абдула бен Абдула. – Господа, вы наносите оскорбление моему дому, предлагая жалкие десять тысяч золотых! Ведь перед вами – редкая и бесценная жемчужина, гурия, способная украсить гарем самого пророка! Эта девица никогда не знала мужчины. – Его вялая рука мягко скользнула по животу Джанет, и девушка отшатнулась и вздрогнула от отвращения. – Она выносит множество крепких сыновей! – И у тебя есть доказательство ее девственности?! – выкрикнул кто-то. – Конечно, – сказал Абдула. – Покупатель получит свидетельство, подписанное тремя медиками. Если выяснится, что они мне солгали, я верну покупателю уплаченные за нее деньги – верну в тройном размере! И, разумеется, девушка останется у него. По залу пробежал одобрительный гул, и все закивали. Абдула бен Абдула пользовался славой честного купца, но все знали, что он – не из тех, кто легко расстанется хотя бы с одним динаром. Поэтому торг возобновился. Собравшись с духом, Джанет, наконец, осмелилась взглянуть в лица тех, кто желал ее купить. Посланник египетского султана ответил ей ледяным взглядом, и она поспешила отвести глаза. В этом человеке было нечто настолько зловещее, что к ее горлу подступила тошнота. Зато посланник багдадского калифа показался ей похожим на встревоженную черную сову, и она едва не рассмеялась. Но девушка вздрогнула и похолодела, стоило взглянуть на человека, которого напыщенный евнух, ее провожатый, назвал «принцем Самарканда». Жестокие монгольские глаза жадно разглядывали ее, и его откровенное сладострастие наводило ужас. Джанет тут же перевела взгляд на доброе лицо Пьетро ди Сан-Лоренцо, и тот кивнул ей, чтобы приободрить. Но Пьетро еще не называл своей цены… Тут по знаку Абдулы евнух развязал ленты на ее плечах, и туника спала, обнажив девушку до пояса. В зале воцарилось молчание – все с жадностью разглядывали прекрасные груди девушки с розовыми бутонами сосков. Абдул же, наследник мудрости своих семитских предков, позволил собравшимся целую минуту любоваться девичьими прелестями. Затем произнес: – Новая цена за этот изысканный, но нераскрытый бутон составляет пятнадцать тысяч. Кто даст больше? И снова последовали предложения – шестнадцать тысяч, семнадцать, семнадцать тысяч пятьсот! Тут Абдула вновь подал знак евнуху, и тот потянул за ленту на талии Джанет. С тихим шелестом туника сползла к ногам девушки, и собравшиеся в зале разом ахнули – девушка стояла перед ними совершенно нагая. В этот ужасный миг Джанет показалось, что она вот-вот лишится чувств. Но девушка тут же сказала себе: «Истинная Лесли никогда не выказывает страха, не забывай об этом». И она замерла в неподвижности – точно ледяная статуя. – Восемнадцать тысяч! – раздался чей-то голос. – Восемнадцать тысяч девятьсот! – прозвучал другой. В следующее мгновение работорговец протянул руку и ловко расстегнул жемчужную пряжку, державшую волосы Джанет. Волосы волнами упали на плечи девушки, а Абдула в тот же миг сдернул и вуаль с ее лица. – Клянусь грудями Фатимы… – пробормотал кто-то из мужчин. – Ее лицо столь же прекрасно, как и тело. – Калиф Багдада дает двадцать тысяч золотых! – раздался громкий голос. «О-о, пресвятая Дева Мария, – мысленно воскликнула Джанет. – Во всей Шотландии не наберется столько золота! Куда уж тут крохотному герцогству Сан-Лоренцо… Я погибла!» – А герцог Сан-Лоренцо дает двадцать пять тысяч золотых, дабы освободить возлюбленную нареченную своего сына! – прокричал Пьетро. Джанет тихонько прошептала: – Прости меня, добрая Дева Мария! В благодарность за мое освобождение я подарю тебе чудесную серебряную статую, украшенную разноцветной эмалью, с глазами из настоящих сапфиров! – Двадцать пять тысяч? – усмехнулся искуситель Абдула. – Кто предложит больше? – Он обвел взглядом собравшихся в зале. Но все молчали, и Джанет с облегчением вздохнула. Тут Абдула поднял свой молоточек, собираясь закрыть торги, но внезапно раздался голос: – Султан Турции дает тридцать тысяч золотых монет. И в тот же миг к помосту направился высокий худощавый изысканно одетый господин в зеленом тюрбане. – Я Хаджи-бей, главный над черными евнухами султана, – заявил он, бросив счастливому Абдуле увесистый мешочек. – Сосчитайте, если хотите. Джанет взглянула на него из-под ресниц. Ростом он был так высок, что по сравнению с ним все остальные в зале казались карликами. И она могла бы поклясться, что он был смешанной крови, то есть не совсем мавр. За время пребывания в герцогстве Джанет повидала немало чернокожих, но у этого человека кожа была ни черной, ни коричневой, скорее – смуглой, сочного золотистого оттенка. Глаза же казались бархатисто-черными, а черные и ровные полоски бровей протянулись к самым вискам. Губы у него были пухлые и чувственные, и он, поджарый и стройный, ничем не напоминал евнухов с их вялостью и нависающими над животом грудями – эта особенность оскопленных мужчин казалась Джанет просто непристойной. Одет же он был не только дорого, но и со вкусом. На нем был кунтуш цвета весенней зелени и с длинными рукавами, без застежки, но отороченный от горла до подола, а также на локтях и на запястьях темным собольим мехом. Развевавшиеся при ходьбе полы открывали взгляду подкладку из золотистой ткани. А под кунтушом было одеяние из затканной цветами красной парчи, подпоясанное широким золотым кушаком, расшитым крошечными жемчужинами и изумрудами – там было целое состояние. Тюрбан был украшен неогранённым выпуклым изумрудом и пером белой цапли. На ногах красовались сапожки без каблука из мягчайшей темно-коричневой кожи. Длинные изящные пальцы Хаджи-бея были унизаны перстнями, а с шеи свисал массивный золотой медальон с выгравированной на нем львиной мордой. Пьетро ди Сан-Лоренцо вспрыгнул на помост и прокричал: – Я протестую! – Он взглянул на Абдулу. – Ты ведь уже поднял молоток, чтобы скрепить сделку! Девушка принадлежит мне! – Но мой молоток не стукнул, – возразил устроитель торгов. – А если желаешь оспорить сделку, то я снова открою торг. Хаджи-бей любезно улыбнулся и проговорил: – Да, господин. Если желаешь поднять ставку, ты волен это сделать. Тогда Пьетро обратился ко всем остальным: – По закону вашей религии этот аукцион проведен незаконно! Девушка является невестой наследника герцога Сан-Лоренцо. Контракт был официально подписан и скреплен в прошлом декабре в соборе Аркобалено. Ваша религия запрещает продавать жену человека, если он жив. После подписания контракта она – все равно что его жена. Ее выкрали из дома и привезли сюда силой! – Наши законы не распространяются на неверных – точно так же, как и ваши, христианские, не касаются нас, – возразил Хаджи-бей. – Предложи цену большую, нежели моя, или позволь мне удалиться вместе с моим приобретением. Тут Пьетро снова обратился к залу: – Он купил ее для старика, который годится ей в деды! У вас у всех есть при себе золотые! Отдайте их мне, а я потом возмещу их вдвойне! Позвольте вернуть девушку моему двоюродному брату! Но зал ответил ледяным молчанием. Слова Пьетро о правителе Турции были правдой, однако никто из купцов не осмелился бы бросить вызов посланнику султана! – Пересчитай золотые, – приказал Хаджи-бей работорговцу. – Нет-нет, уважаемый ага! – воскликнул Абдула бен Абдула, взвешивая на ладони мешочек. – Я уверен, что в этом нет нужды. Хаджи-бей повернулся к испуганной дрожащей Джанет. Сняв с себя кунтуш, он набросил его на плечи девушки и проговорил: – Идем, дитя мое. – Мы приедем в Турцию, миледи! Мы выкупим вас! – закричал Пьетро ди Сан-Лоренцо. Хаджи-бей обратил к нему смуглое лицо. – Не обманывай девушку и не внушай напрасной надежды. Никому нет ходу из сераля моего повелителя! Скажи ей правду, чтобы она смогла вступить в новую жизнь честно и без страха. Пьетро с грустью поглядел на Джанет, и у нее защемило сердце от сочувствия к нему. – Не горюйте, милорд, – сказала девушка, – и пообещайте, что отправитесь к моему отцу и расскажете обо всем, что случилось. Меня предал раб Мамуд. – Она почувствовала, что ее взяли за плечо. – И еще, милорд, передайте ему, что в один прекрасный день я вернусь в Гленкирк. Обещайте же! Пьетро молча кивнул и, глядя на девушку, спускавшуюся с помоста, почувствовал, как по щекам его заструились слезы. Глава 7 Джанет усадили в один из двух паланкинов, ожидавших у дома – во второй сел Хаджи-бей. А затем носильщики быстро пронесли их через весь город и остановились перед большим и красивым домом. Рабы тотчас помогли Джанет выбраться из паланкина и провели ее через огромный крытый двор в маленькую нарядно обставленную и ярко освещенную комнату. Хлопнув в ладоши, Хаджи-бей отдал прибежавшей рабыне приказание на каком-то незнакомом Джанет языке. Затем, повернувшись к девушке, сказал: – Я велел невольнице принести более подобающую тебе одежду. А пока что я прошу тебя снять кунтуш. Джанет молчала, и Хаджи-бей повторил: – Кунтуш, дитя мое. Сними кунтуш. В доме купца Абдулы освещение – хуже некуда, и я не мог рассмотреть тебя как следует. – Зачем тогда купил меня? – Твои лицо и волосы уже доказывали, что ты стоишь таких денег. Кунтуш, живо! – приказал он, протягивая руку. С трудом отдавая себе отчет в происходящем, Джанет повела плечами, и одеяние упало к ее ногам. Теперь девушка стояла перед Хаджи-беем совершенно обнаженная, а тот разглядывал ее с пристрастием. Джанет была слишком юной и неопытной, чтобы понимать, насколько она красива. За последний год она успела сильно прибавить в росте и для своего возраста казалась высокой, хотя на самом деле была среднего роста. Ноги же у нее были длинные и стройные, а узенькая талия плавно переходила в округлые бедра. И еще – эти высокие налитые груди! Кроме того, Хаджи-бей с удовольствием отметил, что золотисто-зеленые глаза девушки не припухли от слез – значит, она не рыдала и, следовательно, обладала сильным характером. – Повернись, прошу тебя, – сказал он. Она повиновалась и повернулась с необычайной грацией, так что евнух снова остался весьма доволен. Хаджи-бей мог радоваться собственной мудрости – он уплатил неприлично большую сумму, но деньги были потрачены не зря! Тут вернулась рабыня, которая помогла Джанет надеть зеленые с желтым широкие штаны и корсаж в тон, а сверху – шелковый кафтан цвета янтаря. Затем рабыня бесшумно выскользнула из комнаты. – А теперь, дитя мое, – продолжал Хаджи-бей, – настало время представить тебя двум твоим товаркам. Взяв Джанет за руку, евнух вывел девушку из комнатки и провел в просторный зал с террасой и с видом на море. Едва переступив порог, Джанет увидела двух молоденьких девушек примерно одного с ней возраста. Одна была маленькой немного полноватой блондинкой, и ее волосы отливали серебром. Другая же была высокой и смуглой, с овальным личиком и яркими миндалевидными угольно-черными глазами. При появлении Хаджи-бея они встали. Подозвав жестом блондинку, он повернулся к Джанет и сказал: – Вот это – Фирузи. Ее зовут так, потому что у нее глаза цвета бирюзы, а на нашем языке – «фирузи». Она родом с Кавказа. Фирузи улыбнулась и воскликнула: – Как мило, что ты пришла к нам! Теперь мы составим прекрасное трио. – Девушка говорила бегло по-французски с небольшим акцентом. – А это, – продолжал Хаджи-бей, – Зулейка. – Я никогда не видела таких, как она, – прошептала Джанет. – Разумеется, не видела. Я из Китая. – Вторая девушка также говорила по-французски, но понять ее было куда труднее, чем Фирузи. – Ты из Китая, который описывал Марко Поло? – Да, – кивнула девушка. – Хаджи-бей, а как зовут нашу новенькую? – спросила Фирузи. – Ее будут звать Сира. – Мое имя – Джанет Мэри Лесли! – воинственно заявила Джанет, вспомнив о своем благородном происхождении. – Вряд ли это имя годится для одалиски из гарема турецкого султана, – с улыбкой заметил Хаджи-бей. – На моем древнем языке Сира означает «пламя». Очень подходящее для тебя имя! А теперь, дети мои, я вас оставлю, чтобы вы смогли получше познакомиться. Кроме того, вам надлежит отдыхать и набираться сил. Когда же начнется ночной прилив, мы отплываем в Константинополь. – Едва заметно кивнув, он развернулся и вышел. А Джанет по-прежнему стояла у порога – стояла, устремив взгляд туда, где луна серебрила своим светом бухту Кандии. Бухта была забита кораблями, и казалось, их крошечные огоньки дружески подмигивали девушке сквозь ночной мрак. Среди этих кораблей был и корабль из Сан-Лоренцо, который прислал за ней Руди… – Входи же, – сказала Фирузи. – Осматривайся и привыкай. Джанет попыталась выйти в сад, но путь ей преградили двое черных слуг в тюрбанах; и каждый из них держал в руке кривую саблю-ятаган. Девушка тяжко вздохнула и повернула обратно. – Отсюда не сбежишь, Сира, – сказала Фирузи. – Чем скорее ты примешь этот факт, тем быстрее станешь счастливой. И тут Джанет не выдержала и разрыдалась. – Почему ты плачешь? – спросила Фирузи. – В бухте стоит корабль, готовый забрать меня домой – к отцу, к младшему брату и к моему жениху. Мне только нужно добраться до этого корабля! – Это невозможно, – заявила Фирузи. – И тебе еще повезло! Вот мои родные, включая мужа – все они мертвы, убиты татарами. – Ты была замужем? Фирузи кивнула и, хлопнув в ладоши, велела прибежавшей рабыне принести что-нибудь поесть. После чего, повернувшись к Джанет, проговорила: – Сира, я расскажу тебе мою историю. – Прекрасные глаза светловолосой девушки заволокло дымкой воспоминаний, и она начала свой рассказ. В день своей свадьбы она проснулась незадолго до рассвета и тихо выскользнула из постели. Толкнула деревянные ставни окна и увидела, как над зазеленевшими совсем недавно лугами поднимается невесомая дымка тумана. День ее свадьбы обещал быть теплым и солнечным. «День моей свадьбы! – мысленно воскликнула она. – Моей свадьбы! И все из-за того, что брат спас жизнь младшему сыну нашего врага. Теперь мне предстоит сочетаться браком с его старшим сыном, и тогда наша деревня вечно будет жить в мире. Я даже не знаю, как выглядит этот Петр и что он за человек – добрый ли? Когда я спрашиваю папу, он лишь тихонько посмеивается». Она отвернулась от окна, когда занавеску, отделявшую ее крошечную спальню от главной комнаты, кто-то отдернул, и к ней ворвались родные – смеявшиеся и распевавшие веселые песни. Отец, огромный точно медведь, маленькая полная мама и сестры – старшая Катя с мужем и младшенькая Таня. Были здесь и братья – Павел, Борис и Иван, а также тети, дяди и кузены, все – с охапками весенних цветов в руках. – Итак, невесте не спится! – пророкотал бас отца. – И грядущей ночью ей тоже не суждено уснуть! – засмеялся Павел. – Помолчите, – строго сказала мать, глаза которой, однако же, искрились смехом. – Оставьте цветы – и вон отсюда! Вы все! Катя и Таня, а вы останьтесь. Тут родственники ушли, она осталась – с мокрыми от поцелуев щеками и с цветами в руках. – Теперь, Мария, – сказала Соня Ростова, – тебе надо первым делом позавтракать. – Мать поставила на столик тарелку и чашку, которые принесла с собой. – Вот, ешь… Булочки с маком, варенье и чай. Катя с удивлением вскинула брови. Ее-то предсвадебный завтрак состоял из черного хлеба, меда и козьего молока. Разумеется, мама стала бы отрицать, что у нее есть любимчики, однако все знали, что Марию она всегда любила больше, чем остальных дочерей. Поглядите, к примеру, на ее свадебное платье! Когда зимой к ним в дом явился старый коробейник, в его мешке обнаружился отрез шелка – шелк был белый, точно сливки, и мама решила, что непременно сошьет для Марии платье именно из него! И еще – золотая нить для вышивки и турецкие туфельки без задников, расшитые золотом и речным жемчугом… А папа ворчал – мол, его дочь выходит отнюдь не за турецкого султана, а за простого крестьянина с Кавказских гор. Однако коробейник ушел, а у мамы остались и шелк, и золотые нитки, и туфельки, – а покупки эти стоили им двух отличных коз. Катя криво улыбнулась, наблюдая, как сестра уплетала мягкие сдобные булочки. Ее-то свадебное платье было из шерстяной материи, а у сестры – из шелка! Однако шелк очень подходил к белой нежной коже Марии и ее светлым, будто серебро, волосам и бирюзовым глазам. Материнский шлепок вернул Катю к действительности. – Не спи! Поставь на огонь воду, чтобы Мария могла выкупаться! А ты, Таня, возьми у сестры тарелку да вымой ее. Утро пролетело быстро. Приближался полдень. Вся деревня высыпала на улицу, принарядившись к свадьбе дочери деревенского старосты. На лугу возле церкви расставили столы для пира. Внезапно на околице деревни появился паренек с криком: – Они едут, едут! – закричал он. Мария подскочила к окну и выглянула. Во главе процессии, на белой лошадке, ехал высокий юноша. Он весело смеялся, его темные глаза сияли, а мальчишки, бежавшие рядом с его лошадкой, громко кричали: – Жених едет! Дорогу жениху! Мария почувствовала руку матери на своем плече. – Вон твой супруг, дочка! – Он такой красивый… – прошептала девушка. – Ха! – усмехнулась мать. – Его красота – приятное дополнение. Она ничего бы не стоила, будь он негодяем, но он, напротив, очень добрый человек! Неужели ты думаешь, что мы с папой отдали бы тебя кому попало? Жители обеих деревень одобрительными возгласами встретили Марию Ростову, когда родители повели ее в церковь. На ней были расшитая золотыми узорами белая шелковая юбка и блузка, а под юбкой – несколько нижних юбок из тонкой белой шерсти. Голову же – точно корона – украшал венок из белых и желтых цветов. – Что за красотка! – воскликнул Петр Туманов, обращаясь к отцу. – Ты не позволил мне ее увидеть, и я уже представлял себе страшилище с лошадиным лицом. И если нрав моей невесты под стать ее красоте, то я буду счастливейшим из людей! – Значит, ты будешь счастлив, – ответил отец. – А если бы я позволил тебе увидеть ее до свадьбы – не сохранить бы ей невинности! А ведь этот брак должен положить конец старой вражде, а не развязать новую… Жених с невестой встретились у алтаря, и отец Григорий Ростов, дядя Марии, скрепил их брак. Мария со смущением взглянула на своего мужа, который, уважая чистоту и невинность юной жены, нежно поцеловал ее и сказал: – Рад познакомиться, госпожа Туманова. Позвольте заметить, что я вас люблю. Мария густо покраснела, но глаза ее сияли. – И я люблю вас, дорогой супруг, – ответила она. Чтобы устроить для дочери свадебный пир, Николай Ростов пошел на огромные расходы! На вертела были насажены целые туши коз и ягнят, которые жарились в пламени многочисленных костров. Вино текло рекой, а столы ломились от фруктов, караваев и пирогов. Еще не наступил вечер, а все уже изрядно опьянели; и невинные поначалу шутки в адрес новобрачных сменились шутками весьма непристойными. А потом вдруг раздался крик: – Пожар, пожар! Деревня горела вовсю, и Мария в ужасе смотрела, как на пирующих налетели татары, и их оскаленные зубы ярко сверкали на смуглых лицах. А ведь и Ростовы, и Тумановы прибыли на свадьбу совершенно безоружными. Отовсюду раздавались крики и вопли. Люди пытались спастись бегством. Мария схватила за руки младших братьев, Бориса и Ивана, а также младшую сестренку Таню. – Быстрее! Спрячемся в лесу! – крикнула она. Двенадцатилетний Борис начал вырываться из рук сестры. – Я хочу с ними сражаться! – воскликнул мальчик. Мария что было силы ударила его по лицу и прошипела: – Папа, Павел и Григорий уже убиты. Теперь ты – глава нашей семьи! Отведи Таню и Ивана в безопасное место! Ради Бога, Борис, беги скорее! Мальчик кивнул и, взяв за руки сестру и брата, потащил их к лесу. Не прошло и минуты – хотя минута эта показалась Марии вечностью – как дети скрылись в лесу. Тут раздался душераздирающий крик, и Мария, обернувшись, увидела, что Катя извивается на окровавленной траве – у нее начались преждевременные роды. А рядом стояли те трое, что только что изнасиловали ее; негодяи громкими криками подбадривали своих соплеменников, набросившихся на их мать. Тут Мария почувствовала на своей талии мужскую руку и, обернувшись, увидела Петра: – Быстро в лес, – сказал он. – Прячься, пока они не схватили и тебя! Свадебный наряд Петра был разорван и весь в грязи; а на щеке у него разливался фиолетовый кровоподтек. В руке же он сжимал окровавленный вертел. – Я тебя не оставлю. Бежим со мной, Петр! – крикнула Мария. Муж отрицательно покачал головой, и она заявила: – Тогда я умру вместе с тобой, супруг мой! – Голубка моя, тебя они не убьют. Это татарские работорговцы. Беги, прежде чем… Слова замерли у него на губах, и он повалился на траву. А за спиной Петра стоял огромный татарин, вынимавший из его тела окровавленное копье. – Петр, Петр!.. – в отчаянии закричала Мария. Она упала на колени и попыталась поднять мужа. Но он был мертв. Мария украдкой протянула руку, чтобы взять вертел. Сжав оружие, она вскочила на ноги и бросилась в бой, ранив удивленного татарина – он такого не ожидал. Впрочем, негодяй тут же обезоружил девушку. – Убийца! – закричала она. Схватив Марию, он впился в ее губы отвратительным слюнявым ртом, а затем ударом ноги повалил на землю, задирая ей юбки. Оседлав ее, татарин начал возиться с завязками своих штанов, другой рукой сжимая горло девушки. А она боролась отчаянно, чувствуя, что задыхается. Внезапно послышался крик: – Ешукай, остановись! Пальцы на ее горле разжались, и теперь Мария жадно хватала ртом воздух. Огромного татарина тут же оттащили в сторону, а ее рывком подняли на ноги. И Мария увидела перед собой высокого татарского воина, сидевшего на коне. – Ешукай, ты болван! – закричал татарин. – Разве не видишь, что эта девушка принесет нам целое состояние? Раскрой глаза! Это же невеста! – Но Бату, почему мне нельзя ее взять? Предводитель отряда спешился. – Ты девственница? – спросил он у Марии. Она не ответила, и предводитель, схватив ее за волосы, заглянул ей в лицо. – Ты девственница? – Да, – отозвалась девушка. – И не развлекалась в горах до свадьбы? – Сегодня мы с женихом встретились впервые. – Принесите огня, – приказал предводитель. Ему подали факел, и он, приблизив его к лицу Марии, воскликнул: – Да это же настоящая красавица! – Обернувшись к своим соплеменникам, он рявкнул: – Эй вы, слушайте меня! Я убью каждого, кто посмеет хотя бы глянуть в ее сторону. В Дамаске мы выручим за нее целое состояние! Ах, какая красотка! Да еще и девственница! Забирайте детей и женщин, бездельники, и заприте их где-нибудь до утра. А на рассвете мы уходим. Церковь была единственным строением, уцелевшим в деревне. Туда и загнали уцелевших, в том числе и Марию. Сначала, впрочем, забрали всех маленьких мальчиков. – А зачем им мальчики? – спросила Мария у своей тети. – Самых красивых оскопят, а потом продадут. Их обучат, чтобы сделать из них евнухов, – прошептала женщина онемевшими губами. Вскоре почти все мальчики вернулись – напуганные, но невредимые. Не хватало только троих, и их матери стенали и рвали на себе волосы, слыша страшные детские крики за стенами церкви… Несколько минут спустя в церковь вошли трое татар – они притащили бесчувственных мальчиков; и женщинам надлежало теперь выхаживать изувеченных сыновей. А на рассвете они отправились в Дамаск; татары ехали верхом, пленников же гнали в пешем строю. А один из оскопленных мальчиков умер ночью. От пережитого ужаса Мария, казалось, лишилась и разума, и чувств. Ни с кем не разговаривая, она все шла и шла, глядя лишь себе под ноги. Рядом с Марией шла ее тетя, испепелявшая взглядом каждого татарина, оказывавшегося поблизости от них. Во время привалов она приносила племяннице еду, к которой та почти не притрагивалась, и согревала своим телом по ночам. По мере того, как пышнотелая Мария превращалась в худышку, Бату злился все сильнее. Ведь если девушка умрет – он не получит денег! Забрав у какого-то крестьянина осла, разбойник велел ей ехать верхом, чтобы беречь силы. Тщетно выбирал он самые лакомые угощения – свежие спелые персики, хрустящих зажаренных голубей, вино и свежевыпеченный хлеб – ничто не могло соблазнить пленницу. В конце концов он пригрозил убить ее тетку, если Мария не начнет есть. Тогда она стала принимать пищу, но ее молодое тело все равно оставалось худым и словно иссохшим. Чудесные волосы свалялись, а яркие глаза погасли. Когда же они прибыли в Дамаск, Мария впервые после пленения проявила хоть какие-то эмоции – она рыдала, когда ее разлучили с тетей, которую вместе с остальными погнали на невольничий базар, один из многих в этом городе. А Марию Бату отвел в баню, где девушку по его приказу отмыли, затем помассировали, умастили ароматными мазями и заплели волосы в косы. После чего переодели в новую одежду и отправили к работорговцу, который промышлял на закрытых торгах. Но ни баня, ни новая одежда не могли скрыть ее жалкого состояния. – Нет, – отрезал продавец живого товара. – Девственница она или нет – я не стану ее покупать. – Послушай, – настаивал Бату, – видел бы ты ее, когда она только попала к нам в плен! Красивая, пышная, а волосы – как серебро! А уж глаза!.. Где еще ты увидишь такие глаза? Бирюза, да и только! – Бату, друг мой, – терпеливо втолковывал ему работорговец, – может быть, раньше она и была такой, как ты рассказываешь, но сейчас – нет. Просто мешок костей! Она тает, потому что сердце ее разбито. Уж я-то повидал таких! Она не протянет и месяца. Я не стану позорить себя и обижать моих уважаемых покупателей, предлагая столь жалкий товар. Веди ее на городской базар вместе с остальными – может, и выручишь за нее несколько динаров. Скрипнув зубами, татарин покинул дом купца и потащил Марию на городской базар. Она оказалась там как раз вовремя и увидела, как ее тетю купил богатый добродушный на вид крестьянин, которому понадобилась женщина в доме, чтобы ухаживала за выводком оставшихся без матери детей. Мария даже улыбнулась про себя. Она хорошо знала свою родственницу, поэтому почти не сомневалась: и года не пройдет, как бедняге придется жениться на ее тетушке. Мало-помалу Бату распродал всех пленников, и оставалась только Мария. Распорядитель аукциона лез из кожи вон, но печальная, обессилевшая девушка никому не приглянулась. Бату в гневе уже собирался ее побить, но тут из толпы раздался повелительный голос: – Стой! Обернувшись, все увидели высокого, изысканно одетого господина, направлявшегося к помосту. – Что ты хочешь за девушку? – спросил он. Бату же словно онемел от изумления. – Ну, мой татарский друг, ты, разумеется, назначил за нее цену? – осведомился высокий господин. – Сотня золотых динаров, – не очень-то уверенно ответил татарин. В толпе засмеялись, однако высокий господин начал извлекать золотые из своего весьма пухлого кошеля. – Я дам тебе сто пятьдесят золотых, потому что знаю настоящую цену этой девушке. – Он высыпал монеты в ладони изумленного татарина, а затем вскочил на помост. Взяв ледяную ручку Марии в свою теплую ладонь, он улыбнулся и проговорил: – Дитя, меня зовут Хаджи-бей. Доверься мне, и я помогу тебе начать жить заново. – Мои родные убиты. Зачем мне жить? – пробормотала девушка. – Знаю, моя маленькая Фирузи. Боль твоя огромна, но будущее может быть блистательным, если ты сама этого захочешь. А теперь идем. Мы поедем в мой дом, и там я расскажу тебе кое-что… Он помог Марии спуститься с помоста, усадил ее в большой паланкин, сел рядом и приказал носильщикам отправляться. Когда девушка оказалась в доме Хаджи-бея, он велел подать ей успокоительное питье, затем приступил к осторожным расспросам. Сначала она не хотела отвечать, но снадобье, которое Хаджи-бей велел подмешать в питье, вскоре возымело действие. Мария расслабилась и начала свое горестное повествование. Сочувственно выслушав девушку, Хаджи-бей кивнул и проговорил: – Да, дитя, история твоя весьма трагична. Но все то, что ты поведала мне, уже много раз случалось с другими. Итак, беда случилось, и тут уж ничего не поделаешь. – Он пристально взглянул ей в глаза и вновь заговорил: – Ты очень устала, маленькая Фирузи. И ты слишком много страдала. Теперь тебе нужно поспать, а когда проснешься, твоя боль начнет утихать. Ты вернешься к жизни. Нет, ты не забудешь о том, что произошло, но ты не будешь больше страдать. Отяжелевшие веки девушки опустились, но она все же сумела ответить: – Только если я буду отмщена! Бату и его разбойники убили мою семью! А тот, кого зовут Ешукай, – он убил моего жениха! – Будет сделано, Фирузи. – Как ты меня назвал? – спросила девушка, уже засыпая. – Фирузи. Это означает «бирюза», и таков цвет твоих глаз. А теперь спи, дитя мое. В следующее мгновение Мария погрузилась в сон. – И я чувствовала себя прекрасно, когда проснулась! Вот так, дорогая Сира, я и очутилась здесь, – закончила рассказ Фирузи. – А что сталось с Бату и его людьми? – спросила шотландка. – Неужели Хаджи-бей действительно приказал убить их? – О да! Когда мы услышали о тебе и покинули Дамаск, чтобы плыть на Крит, я увидела их гниющие головы, насаженные на пики у главных ворот города – мы как раз проезжали мимо. Но я во время пути ни разу не заговаривала об этом. Помалкивал и Хаджи-бей. – Так вы обо мне слышали? – удивилась Джанет. – О, да, конечно. Все от Дамаска до Александрии слышали о знатной девственнице с рыжими волосами, которую продает Абдула бен Абдула! А какую цену заплатил за тебя Хаджи-бей!.. Мы с Зулейкой вдвоем не стоили и десятой доли тех денег, что заплатили за тебя. – Я вряд ли могу почитать это за честь. – А следовало бы, – с упреком в голосе заметила Зулейка. – Не обращай на нее внимания! – рассмеялась Фирузи. – Она принцесса Пурпурный Нефрит, дочь императора Китая, но за нее торговались только погонщики верблюдов да грязные варвары-скотоводы. Жить бы ей в неволе в дырявом шатре, если бы ее не увидел Хаджи-бей. За те недели, что мы с ней прожили вместе, я узнала, что для китайцев сохранить гордость – первое дело, и она все еще терзается, потому что не может забыть, как ее предали… – Если ты не против, Фирузи, я сама расскажу ей свою историю. – Зулейка поднялась с дивана в углу и с размаху плюхнулась на подушки возле Фирузи и Сиры. В отличие от своей светловолосой подруги, плакавшей, вспоминая прошлое, Зулейка было тверда, и ее голос ни разу не дрогнул. Ей никогда не забыть того дня, который решил ее судьбу. Была весна, и она сидела у мраморного бассейна в саду своей матери, наблюдая, как золотые рыбки с развевающимися хвостами гонялись за лепестками цветов, осыпающимися прямо на зеркальную водную гладь. Внезапно послышался нежный голосок невольницы Мэй Цзе. – Госпожа, ваша благородная матушка призывает вас к себе! – Сейчас же приду, – ответила девушка. – Нет-нет! – воскликнула рабыня. – Сначала вам нужно переодеться. С ней Он! – Мой брат-император? – Да, госпожа. Принцесса быстро прошла в свою комнату и с помощью невольницы надела платье белого шелка, расшитое пурпурными цветками сливы. Мэй Цзе расчесала ее длинные блестящие черные волосы, заплела их в две косы и уложила на висках кольцами, скрепив замысловатую прическу жемчужными заколками. Взмахом руки отослав прочь служанку, она некоторое время стояла перед зеркалом, внимательно рассматривая собственное отражение. Из зеркальной глубины на нее смотрела высокая стройная девушка – кожа цвета желтоватой слоновой кости, черные глаза безупречного миндалевидного разреза, прекрасное лицо с высокими скулами, изящный носик и такие же изящные губки. Принцесса отлично понимала, как она красива. Отвернувшись от зеркала, она неспешным, исполненным достоинства шагом направилась в покои матери. – Принцесса Пурпурный Нефрит! – нараспев объявил евнух. Она грациозно опустилась на колени, коснувшись лбом пола. – Встань, моя юная сестра! Она поднялась, старательно держа глаза долу, избегая пристального взгляда молодого императора. – Я устроил твой брак, – объявил он. Она взглянула на мать, чье лицо казалось совершенно бесстрастным, лишь глаза предупреждали – молчи! – Твоим супругом, – продолжал император, – станет шах Персии. Через три месяца ты покинешь дом и отправишься в его страну. С тобой поедут слуги и солдаты императорской охраны, как и приличествует принцессе династии Мин и дочери нашего покойного отца, достойнейшего Чэн Хуа. Когда ты достигнешь Персии, наши люди уйдут, передав тебя в руки охраны и слуг шаха. Ты можешь оставить при себе только свою невольницу Мэй Цзе. – Благодарю, мой господин! – Я сделал тебя владычицей Персии, сестра. Тебя, дочь наложницы!.. Неужели это все, что ты можешь сказать мне в благодарность? – Ты тоже сын наложницы! К тому же – не столь благородной, как моя мать! – воскликнула девушка. Хун Чи рассмеялся. – Ты слишком горда, сестрица! Из тебя выйдет прекрасная супруга для шаха! Кроме того, ты будешь способствовать сближению Персии и Китая. – Я благодарна за возможность служить моему господину и моей родине. – Ха-ха, – фыркнул император. – Твой проницательный ум уже начинает понимать, как хорошо быть шахиней. Распуши свои павлиньи перышки, сестрица, и оставайся такой и дальше. Мне нравится твоя гордость. Не теряй ее никогда! А теперь, – обратился он к ее матери, – давайте пить чай. Спустя три месяца роскошный караван принцессы Пурпурный Нефрит из династии Мин покинул Запретный Город в Пекине и направился на запад, к границам Персии. Стояла середина лета; и когда они проезжали через многочисленные китайские деревушки, крестьяне толпами собирались вдоль дороги, чтобы преподнести принцессе дыни, а также всевозможные овощи и фрукты нового урожая. Она принимала дары с величайшим достоинством, и люди, наперебой желавшие ей счастья, совершенно ее не интересовали. Никаких чувств не испытывала она также и к своему суженому, персидскому шаху. Ни надежды, ни радостного предвкушения. Шах был значительно старше своей шестнадцатилетней невесты, но не имел жен. Зато у него имелась наложница по имени Шаннез, расставаться с которой он ни в коем случае не собирался. К несчастью, женщина оказалась бесплодной, а шах отчаянно желал обзавестись наследником. И еще он хотел отвести китайскую угрозу от своих границ. Потому и решил жениться на принцессе Пурпурный Нефрит. Все это поведала ей мудрая мать, и она же советовала дочери непременно добиться любви и привязанности шаха, иначе не стать ей настоящей шахиней! Совершенно необязательно быть первой возлюбленной мужчины, главное – стать его последней любовью. Императорский караван преодолел обширные пространства Китая и, переправившись на другую сторону варварских гор, подошел к границам Персии. Они двигались быстрее, чем предполагалось, поэтому начальник императорской гвардии сказал, что теперь надо разбить большой лагерь, чтобы как следует отдохнуть. Принцесса же была очень рада такой возможности. Ей действительно хотелось отдохнуть и подготовиться к встрече с шахом. Через три дня они заметили приближение персов, и служанки принцессы поспешили к своей госпоже, чтобы нарядить ее в шелковые платья императорского желтого цвета. Вскоре громовой топот копыт возвестил о прибытии персидского отряда в их лагерь. Стоя в дверях своего шатра, принцесса увидела, что рядом с предводителем отряда скакала женщина. Не требовалось большого ума, чтобы догадаться, кто она такая. – Проклятая Шаннез… – сквозь зубы прошипела китайская принцесса. – Он привез с собой эту женщину! Мэй Цзе, беги и узнай, который из них шах. Девушка-рабыня повиновалась и через несколько минут вернулась с сообщением: оказалось, что шах не приехал, но будет встречать невесту в столице своей страны. Принцесса Пурпурный Нефрит рассердилась, но ее злость сменилась яростью, когда в шатер внезапно ворвалась Шаннез в сопровождении персидского воина – предводителя отряда. – Уберите отсюда эту женщину! – завизжала китаянка. Слуги принцессы бросились выполнять приказ, однако Шаннез остановила их движением руки. – Вижу, ее императорское высочество, Дочь Неба, уже слышала обо мне! – Шаннез рассмеялась, затем повернулась к воину. – Клянусь Аллахом, она очень красива! А вот если бы она выглядела овца-овцой, как обычно бывает с девицами королевских кровей, то я могла бы ее пожалеть и даже сделалась бы ее подругой! – Даже овца не захочет дружить с такой невоспитанной сукой, как ты! – в ярости закричала принцесса. – Как ты смеешь врываться ко мне без приглашения?! На колени, женщина! Я – твоя госпожа! – Вы говорите на нашем языке?… – изумилась Шаннез. – На колени! Воин подтолкнул наложницу шаха, и та с ворчанием опустилась перед китаянкой на колени. – Я прошу прощения у вашего императорского высочества, однако слишком уж велико было мое желание приветствовать вас в Персии, и я… Царственным движением руки принцесса Пурпурный Нефрит заставила женщину замолчать. – Для тебя я – «ваше величество», непочтительная рабыня! – заявила принцесса. – Только после того, как вы сочетаетесь браком с моим господином, – отрезала Шаннез. И тут принцесса отвесила ей пощечину и прокричала: – Не кажется ли тебе, что шах может избавиться от рабыни, если она ему не угодит?! А я обещаю: он будет тобой весьма недоволен! – Ваше величество, в своей необдуманной горячности я действовала слишком поспешно, проявив грубость и высокомерие, – пробормотала Шаннез. – Простите меня, моя госпожа, и позвольте стать вашей подругой! Я сумею быть вам полезной… Принцесса Пурпурный Нефрит смягчилась, но слова женщины ее нисколько не обманули. – Сомневаюсь, госпожа Шаннез, что мы сможем когда-нибудь подружиться. Но, возможно, мы хотя бы не станем врагами. А теперь оставьте меня. Я хочу отдохнуть. Персиянка удалилась. Но потом, отойдя подальше от шатра, она тихо проговорила: – Нельзя допустить, чтобы эта сука стала нашей повелительницей. Она слишком гордится своей страной и будет скорее предана Китаю, чем Персии. Она принесет шаху наследника, а потом обратит и его, и всю нашу страну в вассалов Китая! Хасан, ты должен мне помочь, – добавила Шаннез, пристально глядя на начальника шахской гвардии. Хасана нисколько не тронула патриотическая речь наложницы, но все же он решил, что в словах женщины была толика правды. – Госпожа Шаннез, вы ведь не можете ее убить… А если даже такое случится, то правда все равно дойдет до императорского двора в Китае. И тогда на наших руках будет кровь новой войны! – Я не собираюсь ее убивать. Принцесса Пурпурный Нефрит выйдет за шаха, – только это будет ненастоящая принцесса. Никто из наших людей китаянку не видел и не увидит, пока не настанет время уезжать. Завтра китайцы отправятся в обратный путь. Вы настоите на том, чтобы оставить тут наших лошадей еще на один день, а я одна останусь прислуживать принцессе. Наступит вечер, и я опою ее сонным зельем. Затем двое ваших слуг отвезут ее в Багдад, чтобы продать на невольничьем рынке. А принцессу заменит ее невольница Мэй Цзе. – Но согласится ли невольница помогать нам? – Конечно, если хочет жить долго и счастливо, – улыбнулась Шаннез. – И еще, Хасан, скажи своим людям, что я хочу, чтобы ее продали как девственницу. Они не должны ею пользоваться. Девственница стоит куда дороже. Чем больше за нее дадут, тем больше будет их доля. Пусть ее продадут на городском рынке для черни. Я сотру ее гордость в порошок! – Но шах удивится, узнав, что у принцессы нет собственной рабыни-служанки. Ведь договор предусматривал, что она может оставить ее при себе… Что ж, скажу ему, что принцесса разгневалась на рабыню, которая проявила непочтительность, и сама продала ее, не желая тревожить шаха из-за таких пустяков. На рассвете китайцы отбыли на родину, оставив принцессу Пурпурный Нефрит и Мэй Цзе на попечение персов. Шаннез настояла, чтобы они провели еще один день в тишине и покое, прежде чем пуститься в дальний путь. Уговаривая принцессу, наложница наигрывала ей на лютне приятные для слуха мелодии. Наступила ночь, и любовница шаха предложила принцессе выпить чашу теплого козьего молока – сказала, что молоко поможет заснуть. К тому же, это любимое питье шаха. Принцесса Пурпурный Нефрит терпеть не могла козье молоко, но осушила чашу до дна… и тотчас же провалилась в глубокий сон. Уснула и Мэй Цзе, которой тоже позволили выпить молока. Спустя несколько недель Хаджи-бей заглянул на невольничий рынок в Багдаде; впервые он уехал так далеко от дома в своих поисках, но уже испытывал разочарование. Посетив все известные невольничьи рынки в городе, он не нашел того, что искал. Конечно, там было много красивых девушек, – но искал-то он ту, что обладала сразу и красотой, и умом, и силой духа! И вдруг краем глаза заметил на помосте девушку – обнаженную и грязную, присевшую на корточки и пытавшуюся прикрыть свою наготу длинными волосами. Хаджи-бей остановился, чтобы рассмотреть ее получше. В ответ на его пристальное внимание девушка бросила на него презрительный взгляд. Хаджи-бей подал знак работорговцу и указал на девушку. – Вот эта… Сколько она стоит? – спросил он. Работорговец заставил девушку выпрямиться и проговорил: – О, мой благородный господин, это редкий цветок из древней страны, что зовется Китай. – Схватив девушку за крепкую, грушевидной формы грудь, он воскликнул: – К тому же – девственница! Свежая и аппетитная! – Хватит ее лапать, – буркнул Хаджи-бей. – Назови лучше цену. Сколько хочешь за нее? – Пятьдесят золотых динаров. Я купил ее месяц назад у караванщиков и заплатил кругленькую сумму. Итак, пятьдесят золотых динаров, господин! – Он купил меня три дня назад у двоих солдат, которые меня похитили, и дал им двадцать динаров, – сказала вдруг девушка. Работорговец бросил на нее злобный взгляд. – Тридцать динаров, – сказал Хаджи-бей, отсчитывая монеты и бросая их в протянутые ладони работорговца. Спрятав деньги в складках одежды, работорговец толкнул девушку к Хаджи-бею. – Ступай к своему хозяину! И тут девушка вдруг резко развернулась и вцепилась ногтями в лицо работорговца. – Не смей больше меня трогать, грязный негодяй! Хаджи-бей обнял ее за плечи и ласково проговорил: – Успокойся, дочь моя. Твои испытания подошли к концу. – Повернувшись к работорговцу, он добавил: – Отдай мне ее одежду. Она достаточно унижена, не следует ей идти обнаженной через весь город. Работорговец сунул руку в сундук, стоявший тут же, на помосте, и извлек оттуда какие-то лохмотья. – Вор! – закричала принцесса Пурпурный Нефрит. – Где мое шелковое платье?! Хаджи-бей решительно оттолкнул работорговца и, снова подняв крышку сундука, быстро отыскал в нем желтое шелковое платье с белой вышивкой. Девушка выхватила платье из его рук и быстро надела. Хаджи-бей повел ее прочь, спросив на ходу: – Как тебя зовут, дитя мое? – Я принцесса Пурпурный Нефрит из Китая. – Я буду называть тебя Зулейкой. Девушка подняла голову и вопросительно посмотрела на него. – Зулейка, – пояснил он, – была знаменитой принцессой-воительницей. – А потом, – завершила свой рассказ Зулейка, – мы вернулись в Дамаск забрать Фирузи и, услышав о тебе, поспешили на Крит. Джанет в изумлении смотрела на своих товарок. – Вы уверены, что отсюда нельзя сбежать? – спросила она. – Никоим образом, – ответила Фирузи. – Но почему ты так хочешь сбежать? Куда ты пойдешь? Домой тебе нельзя. Никто не поверит, что ты все еще невинна. Люди на улицах будут показывать на тебя пальцами, и ни один уважающий себя отец не позволит своему сыну взять тебя в жены. Ты состаришься, так и не познав любви. Возможно, тебе дадут кров. И, возможно, ты будешь… Будешь, например, нянчить детей своего брата. Ни служанка, ни уважаемый член семьи! А в доме султана Баязета нас ожидает роскошная жизнь. Может быть, мы найдем там любовь. Может, у нас даже будут дети! Так ты по-прежнему хочешь сбежать? Джанет со вздохом покачала головой. – Нет, наверное… – пробормотала она. – Пожалуй, ты права. Путь домой для нас отрезан. Я слышала, что женщины в гареме султана плетут интриги одна против другой, чтобы не лишиться его благосклонности. Каждую из нас оторвали от родных, и все мы познали горе и несчастье. Вместе мы будем сильнее. Если уж нам суждено остаться в рабстве, – давайте, по крайней мере, заключим союз. Договоримся, что будем поддерживать друг друга – что бы ни случилось. И тогда в один прекрасный день мы будем управлять не только гаремом, но и самим султаном. Зулейка и Фирузи улыбнулись. – Сира, дорогая, ребенок, который все еще живет в тебе, на рассвете исчезнет, – сказала Фирузи. – Да, наверное… – кивнула Джанет. – Нет больше принцессы Пурпурный Нефрит из Китая, Марии Ростовой с Кавказа и леди Джанет Лесли из Шотландии. Все были наивными девочками. Вместо них теперь появились три женщины из дома султана Баязета – Зулейка, Фирузи и Сира. Так вы согласны заключить договор? – Да, – ответила Фирузи, накрывая рукой руку Джанет. – И я согласна, – ответила Зулейка, также протягивая руку. Рассвет уже забрезжил над островом Крит, когда три девушки, утешившись в обществе друг друга, переоделись ко сну и легли. Бросив последний взгляд на бухту Кандии, Джанет горестно вздохнула, отыскав глазами корабль, который уже направлялся в открытое море. На его мачте развевался флаг с золотым ястребом – флаг Сан-Лоренцо. Отвернувшись от окна, она снова легла на свою кушетку и вскоре уснула. И почти в тот же миг в другом конце комнаты отошла небольшая панель в стене, и стоявший там Хаджи-бей, словно обращаясь к самому себе, тихо произнес: – Я сделал правильный выбор. Да благословенно имя Аллаха. Теперь империя спасена. Глава 8 Плавание от берегов Крита до Константинополя получилось весьма приятным. Сире, Зулейке и Фирузи было дозволено сидеть под навесом, который установили для них на палубе. Хаджи-бей велел им закутаться как следует и запретил ходить по кораблю, чтобы не разжигать страсти среди рабов-гребцов, многие из которых были родом из Европы. Корабль проворно скользил по волнам мимо очаровательных островков Эгейского моря. Хаджи-бей показал девушкам несколько мест, отмеченных самой историей, и Сира нашла его рассказ куда более увлекательным и романтическим, нежели повествование капитана Венутти, который рассказывал в основном о еде и питье. Они видели остров Наксос, где Тезей оставил Ариадну, и Хиос, который считался родиной Гомера, а также Лесбос – дом знаменитой поэтессы Сафо. Наконец корабль вошел в устье Дарданелл, древнего Геллеспонта. На берегах пролива, который был сорока миль в длину и от одной до четырех в ширину, стояли сторожевые башни Оттоманской империи – неотъемлемая часть обороны Константинополя. Башни служили для раннего предупреждения о врагах, которые осмелились бы напасть на столицу со стороны моря. Пройдя Дарданеллы, корабль вскоре вошел в воды Мраморного моря. Путешествие близилось к концу. Вечером, накануне прибытия, Хаджи-бей позвал девушек в свою просторную каюту на корме корабля. Войдя, они заметили, что Хаджи-бей выставил возле дверей охрану – жестоких и безмолвных воинов. По его знаку девушки расположились на подушках, лежавших на полу возле круглого столика. Раб принес закуски и тут же вышел. После чего и сам Хаджи-бей уселся рядом со своими подопечными. – А теперь, красавицы мои, я должен обсудить с вами дело величайшей важности. Как вы уже знаете, я – кызлар-ага, начальник над черными евнухами султана Баязета. Эта должность дает мне большую власть. И власть эту я хочу употребить на то, чтобы исправить одну ужасную ошибку, но для этого мне понадобится ваша помощь. Много лет назад мой господин взял в старшие жены – кадин, как мы говорим, – девушку-черкешенку по имени Кесем. Через год она родила ему чудесного здорового сына, которого нарекли Мустафой. Но в то время, когда она была в тягости, султан обратил свое внимание на сторону и взял вторую кадин, сирийскую девушку по имени Бесма. Когда сыну Кесем исполнилось полтора года, Бесма также подарила ему сына, принца Ахмеда. Через несколько месяцев после рождения сына Бесма пригласила двухлетнего наследника Мустафу к себе, чтобы он познакомился со своим младшим братом. Кесем очень встревожилась, но позволила сыну пойти к Бесме. Принц вернулся несколько часов спустя – очень довольный и с полными карманами засахаренных фруктов, которыми он угостил мать. Та взяла у него лакомство, чтобы его порадовать. Но очень скоро принца скрутила жестокая болезнь – как и госпожу Кесем, которая, впрочем, страдала гораздо меньше. Лекарь сказал, что это яд. На рассвете принц Мустафа умер, однако его мать выздоровела. Рыдая, Кесем обвинила в злодеянии Бесму, однако султан, который тогда звался просто принцем Баязетом, не захотел осудить мать наследника империи. Сердце Кесем было разбито. Сколько ни старался Баязет приободрить ее и вернуть к жизни – все было напрасно. Бедняжка лишь чахла и лила слезы, и он, наконец, оставил ее в покое. А теперь позвольте немного отклониться от главной линии моего повествования и объяснить вам, почему я так предан госпоже Кесем. Когда меня привезли в гарем, я был всего-навсего испуганным ребенком. Кесем, сама едва вышедшая из детского возраста, заботилась обо мне и отдала в обучение, чтобы я смог добиться успеха. Когда же она стала старшей женой султана, или баш-кадин, меня сделали главным евнухом. А когда родился принц Мустафа, султан назначил меня на должность кызлар-аги – вместо старого аги, который умер незадолго до того. Я очень любил госпожу Кесем, не мужской любовью, конечно, – ведь я не мужчина, – но как добрый и преданный друг. Я даже врачевал ее втайне, чтобы вернуть к жизни – лечил не столь тело, сколь душу. На это ушли долгие месяцы, ибо горе ее было огромно. А затем в один прекрасный день она тайно пришла ко мне и спросила: Хаджи-бей, если бы я родила султану еще одного сына, помог бы ты мне завоевать для него престол? – Ты думаешь, султан снова захочет взять тебя на свое ложе? – удивился я. – Он недавно сделал своей фавориткой мою сестру Рефет, а ведь мы с ней – близнецы, – отвечала Кесем. – Поэтому мне кажется, что он все еще хочет меня… – И я согласился помочь Кесем. Впервые за долгие месяцы она предстала перед султаном во время приема, который он устроил своим женщинам. В тот вечер Кесем была ослепительно прекрасна, и Баязет, снова поддавшись ее чарам, в ту же ночь послал за ней. Спустя девять месяцев она родила сына по имени Селим. – Хаджи-бей сделал паузу, чтобы угоститься шербетом. Подкрепившись, он продолжил свой рассказ. Кесем была умна, и в те месяцы, пока она носила в чреве Селима и не могла посещать ложе своего господина, ее заменяла сестра Рефет. Бесма же пребывала в ярости, потому что султан, влюбленный в Кесем, был очарован также и Рефет. Кроме того, Бесма вообще впала в немилость, так как Сафие, третья кадин султана, подарила нашему господину сына через два года после рождения Ахмета, в то время как у самой Бесмы второй сын родился мертвым. После рождения Селима были приняты меры предосторожности, чтобы принц мог благополучно достичь зрелости. Да и Кесем под предлогом того, что рождение Селима якобы несколько сказалось на ее рассудке, удалилась подальше от треволнений султанского двора. Она вела простую жизнь и одевалась очень скромно, к чему приучила и Селима. Перед всеми – за исключением нескольких особо доверенных друзей – она играла роль… немного сумасшедшей, вследствие чего Баязет предоставил ей большую свободу. Должен вам сообщить, что в моей стране все мальчики, наследники султана, в возрасте шести лет отнимаются у матерей, после чего им полагается иметь собственный двор. В таких условиях Кесем не могла обеспечить сыну безопасность, но под предлогом болезни ей удалось удерживать при себе Селима до тех пор, пока ему не исполнилось четырнадцать. В это время мой хозяин наконец-то сделался султаном, и Селима отправили в Магнесию, где ему предстояло учиться искусству управления страной. Но перед этим он прошел курс обучения у мудрейших ученых, которых собрали со всей империи. В прошлом году моя госпожа занемогла, и лекари вынуждены были объявить султану, что она не выздоровеет. Перед смертью Кесем заставила Баязета пообещать, что он вернет Селима из Магнесии и отдаст ему в управление провинцию неподалеку от Константинополя. Она просила поселить его во Дворце Лунного Света – его некогда подарил ей султан. И султан, дабы показать, как он любит Селима, должен объявить об этом на двадцать пятый день рождения принца, что случится через четыре месяца. Султан намерен отметить день рождения сына с большой пышностью. Согласно последней воле умирающей Кесем, принц Селим сможет выбрать себе в подарок шесть девушек из гарема отца. Перед смертью госпожа приказала мне отыскать трех особенных девушек – наделенных и красотой, и умом, – которые помогут ему, оттеснив принца Ахмета, стать наследником султана. На эту роль я и выбрал вас. Принц Селим – очень любезный и красивый молодой человек, отличающийся и обаянием, и большой ученостью. С ним вы могли бы жить счастливо. Когда-нибудь он станет султаном, и женщинам, его кадин, то есть матерям его сыновей, достанется и огромное богатство, и значительное влияние. – А ведь вы рискуете жизнью, не так ли, Хаджи-бей? Что, если мы не согласимся на ваш план? Что, если предадим вас ради того, чтобы получить свободу? – спросила Сира. – Я надеюсь на ваш ум, дорогие мои. Не думаю, что вы предпочтете смерть, а не власть и богатство. Если же вы решитесь меня выдать, вашей свободой станет смерть! Вас манит такая свобода? Тогда можете броситься в море с борта корабля – и дело будет сделано. Но умоляю, не мешайте моим планам! Сама судьба – или кисмет, как мы говорим, – послала мне вас. И сами решайте, как распорядиться выпавшей вам удачей. Мне кажется, вам достанет мудрости – и в таком случае я заранее знаю ваш ответ. Но Сира продолжала расспрашивать: – А как вы спрячете нас от султана? Ведь если он увидит нас и приблизит к себе, – принцу мы уже не пригодимся! Евнух улыбнулся. – Сераль – это отнюдь не царство порока и разнузданных утех, как думают многие. Жизнь в серале подчиняется строгим правилам, предписаниям и множеству обычаев. Там всему свое место! И у каждой женщины в доме султана своя роль. Есть просто служанки. Другие прислуживают или самому султану, или его женщинам, или в банях. Девушки, попадающие в гарем, также имеют разный статус. Большинство находятся на положении так называемых гедикли – и это весьма завидное положение. Далее следуют гёзде, то есть девушки, которым посчастливилось привлечь к себе внимание Баязета, но побывать в его постели еще не довелось. Есть икбал, то есть избранницы – они побывали в постели султана и сумели завоевать его любовь. И, наконец, кадин, подарившие султану сына или сыновей. У султана может быть только четыре кадин, причем самое высокое положение занимает мать наследника – баш-кадин. Султан всегда считал своей баш-кадин госпожу Кесем, хотя в данный момент наследником является сын Бесмы. Главными же в гареме являются дочери султана и его мать, которая зовется валиде-султан. Мать нашего султана уже умерла, так что в данное время у нас нет валиде. Это самое высокое положение, которого может добиться османская женщина. Ее слово – закон во дворце и для всех женщин нашей огромной империи. Ее приказ может отменить только сам султан, да и то не всегда осмеливается. У гёзде, икбал и кадин имеются собственные покои и многочисленные слуги, но гедикли живут в ода – это что-то вроде общей спальни, где распоряжается женщина почтенного возраста. Она обязана научить девушек нашим обычаям и раскрыть их личные таланты. Вас я поселю в скромной ода, находящейся под началом госпожи Рефет. – Фаворитки султана? – Нет, Фирузи, она больше не фаворитка. Она никогда не была кадин, поскольку имела несчастье подарить Баязету всего лишь дочек-близнецов. Они уже взрослые и вышли замуж за государственных сановников. Не пожелав удалиться во Дворец Бывших Жен, Рефет сделалась хозяйкой ода. Не очень завидная должность, поскольку после смерти Кесем Бесма сумела отчасти вернуть себе расположение султана. Однако там вы окажетесь в безопасности и сумеете избежать внимания султана, если будете слушаться меня и госпожу Рефет. Она добрая женщина и с самого начала знала о моем плане. – Следующие четыре месяца вы посвятите учебе. За это время вам необходимо не только овладеть нашим языком, но и познакомиться с нашими обычаями. Вас обучат нашей музыке, танцам и, самое главное, тому, как доставить физическое наслаждение вашему господину. Будет нелегко, однако я считаю каждую из вас исключительно одаренной. Вы справитесь, я знаю. Итак… Ты поможешь мне, Сира? Девушка утвердительно кивнула. – А ты, Фирузи? – Да, Хаджи-бей. – Зулейка?… – Да. – Прекрасно! Однако я поставил перед вами весьма опасную задачу, и ключ к успеху – ваше молчание. Никаких разговоров ни с кем, даже между собою. На этом я настаиваю. В серале полно рабов, чья единственная обязанность – подслушивать и доносить обо всем, что происходит между женщинами. Полсловечка о моем плане – и вас сунут в мешок с камнями и бросят в море. А теперь идите к себе в каюту и отдыхайте, потому что завтра к вечеру мы достигнем Константинополя. И помните: как только мы там окажемся, я для вас – кызлар-ага, а вовсе не доверенный друг. Но бояться нечего, дорогие мои дочери. Я не спущу с вас глаз и буду охранять. Девушки вышли, а Хаджи-бей на несколько минут погрузился в задумчивость. Затем, подойдя к стоявшему в изголовье его постели сундуку, поднял крышку и вынул мешочек из черного бархата. В мешочке обнаружилась неглубокая чаша из цельного кристалла. Поставив чашу на стол, Хаджи-бей плеснул в нее чистой воды. Затем сел и начал всматриваться в неподвижную водную гладь. Несколько минут он рассматривал видения, одно за другим всплывавшие перед ним из воды, и на губах его блуждала улыбка. – Все получится, – прошептал он. – Хвала Аллаху! Все будет именно так, как нужно. В те минуты, когда Хаджи-бей созерцал воду в хрустальной чаше, корабль Пьетро ди Сан-Лоренцо наконец-то бросил якорь в Аркобалено (захваченные яростным штормом, они уже не надеялись увидеть землю). Пьетро сразу же направился на розовую виллу, где дожидался новостей граф Гленкирк… И новость повергла графа в жестокое отчаяние. – Неужели ничего нельзя было сделать? – спросил он. – Милорд, я был уверен, что она уже в моих руках. Япобил ставку самого багдадского калифа, предложив больше на пять тысяч золотых. Абдула бен Абдула уже поднял свой молоточек, чтобы закрыть торги, но тут проклятый Хаджи-бей предложил тридцать тысяч. Я пытался опротестовать сделку. Даже стал упрашивать остальных покупателей одолжить мне денег. Но кто осмелился бы бросить вызов султану Османской империи? А наличные требовалось выложить тут же, на месте. – Возможно, султан мог бы назначить за нее выкуп, – не сдавался граф. – Нет, невозможно, милорд. Вашу дочь купил не простой евнух, а сам Хаджи-бей, кызлар-ага! Не считая самого султана Баязета, это самый могущественный человек в его дворце. Обычно сей важный господин редко покидает Константинополь. И не покупает девушек-невольниц самолично. Однако ходит слух, будто на сей раз он несколько месяцев провел в путешествиях. Говорят, купил в Багдаде также девушку-китаянку, а в Дамаске – изумительно красивую блондинку. А затем поспешил на торги в Кандии. Похоже, ваша дочь и две другие девушки нужны ему для какой-то особой цели. Так что на выкуп нечего и надеяться. Шесть недель спустя Патрик Лесли, его сын Адам и Мэри Маккэй вернулись в Шотландию. Когда король имел неосторожность предложить графу новый дипломатический пост, он взорвался. – Я отдал вам три года жизни, Яков Стюарт, и на вашей службе потерял единственную дочь! – заявил лорд. – Больше вы от меня ничего не получите! Я возвращаюсь в Гленкирк, и вы меня больше не увидите! А Рудольфо ди Сан-Лоренцо оплакивал свою потерю целых три месяца, а затем взял в жены принцессу Марию-Елену Тулузскую. ЧАСТЬ II. Сира, 1493–1494г. Глава 9 Селим, третий сын султана Баязета, был высоким и стройным юношей. От матери он унаследовал светлую кожу и серые глаза, а его темные волосы слегка курчавились. Его гладко выбритое лицо обычно хранило серьезное выражение, а губы были довольно тонкие, но при этом необычайно чувственные. Поскольку не предполагалось, что Селим унаследует отцовский престол, о нем с самого рождения почти никто не вспоминал, что вполне отвечало желанию его матери, которая, помня о смерти своего первенца, старалась держаться как можно дальше от султанского двора. С дозволения султана Мехмеда, который приходился Селиму дедом, Кесем и ее сын жили в дальних покоях Эскисераля, в Тюльпанном дворце, находившемся вне пределов гарема. Однако их тайно и неусыпно охраняли воины кызлар-аги и доверенные немые евнухи. Прислуживали же им преданные невольники. Они почти не покидали своего жилища, и такая жизнь сказалась на характере мальчика. Он редко улыбался, никогда не предавался шумным играм и не смеялся громко. К трем годам ум Селима настолько созрел, что он вел себя и говорил совсем не так, как едва вышедший из помочей младенец, но как мальчик семи или даже восьми лет от роду. И он был весьма подозрителен по отношению к незнакомцам. Впрочем, в Тюльпанный дворец мало кто приходил. Но ни мать, ни няньки не знали о том, что мальчик частенько ускользал из отведенных им покоев и тайком пробирался в отцовские конюшни или же в одиночестве играл в султанском саду. При этом он был достаточно осторожен и потому оставался незамеченным – никто его ни о чем не предупреждал, но инстинкт подсказывал мальчику, что от этого зависит его жизнь. Однажды, когда ему было шесть, он забрался на дерево в саду и, невидимый среди ветвей, внезапно узнал, что у него есть два сводных брата. За свою короткую жизнь Селим ни разу не видел других мальчиков, и у него возник соблазн спуститься с дерева и присоединиться к их игре. Но тихий внутренний голос, который всегда был начеку, предостерег Селима от этой затеи, и он остался там, где сидел. Позже Селим узнал, кто были эти мальчики – узнал от своих сводных сестер-близняшек Лейлы и Айше, дочерей тети Рефет. А другие дети никогда не приходили играть в дом его матери. Мальчик постарше оказался десятилетним принцем Ахмедом, наследником отца. Невысокого роста, не выше Селима, он был тучным и смуглым, с темными глазами и черными волосами. Его круглое лицо покрывали прыщи – зато какая злоба и надменность в манерах! И он мог избить любого из своей свиты, если бедняга хоть немного промедлил с исполнением его приказания. Поэтому Селим не жалел, что остался незамеченным на дереве. Мальчик помладше был высок, с темно-русыми волнистыми волосами и большими голубыми глазами. Серьезный и рассудительный, он был исключительно вежлив с теми, кто ему прислуживал. Это был восьмилетний принц Коркут – истинный царственный отпрыск! Даже принц Ахмед был с ним любезен, когда они встречались – правда, подобные встречи происходили не так уж часто. Больше года приходил Селим к своему дереву, чтобы наблюдать за братьями – те почти всегда держались по отдельности, и каждый играл только с мальчиками из своей свиты. «Но почему, – гадал Селим, – им позволено свободно играть в дедушкином саду, а мне нет?» Однако он не мог заговорить об этом с матерью – ведь тогда бы она узнала о его тайных вылазках… И вот однажды, сидя на своем дереве, Селим услышал, как его окликнули: – Эй, почему ты вечно прячешься в ветвях дерева? – Не хочу, чтобы меня видели, – ответил Селим. – Почему? – Так хочет моя мать. – А кто твоя мать? – Кесем-кадин. – А… Значит, ты мой брат, Селим. Мальчик глянул в просвет в листве, и улыбка озарила его лицо. – А ты мой брат Коркут, сын Сафие-кадин, верно? Стоявший под деревом мальчик рассмеялся. – Ты прав, братец. И если ты не можешь спуститься – тогда я заберусь к тебе. Так началась дружба двух принцев. Селим, поведав, наконец, о своих приключениях изумленной матери, получил от нее дозволение принимать Коркута в пределах Тюльпанного дворца. К восторгу Кесем, принц Коркут прекрасно повлиял на Селима. Как и его отец, он был весьма учен и поощрял к прилежной учебе и младшего сводного брата, ученика весьма нерадивого. Для обучения принцев в Эски-сераль в строжайшей тайне привезли самых выдающихся ученых Османской империи. И Селим вскоре понял, что занятия доставляют ему большое удовольствие. В отличие от отца и Коркута, он не блистал талантами, но был необычайно прилежен. Когда Селиму исполнилось двенадцать, умер его дед, султан Мехмед Завоеватель, и на трон, препоясавшись мечом пророка Аюба, взошел его отец. Когда же Селиму исполнилось четырнадцать, султан Баязет отправил мальчика вместе с матерью в город Магнесию. Там Селим постигал искусство управления государством и от имени отца правил городом и всей провинцией. Бесма, заклятый враг Кесем, попыталась было отговорить султана от того, чтобы наделить Селима подобными полномочиями. Она заявила, что младший сын Баязета – слабоумный, которому нельзя доверять управление Магнесией. Но правитель Османской империи решил, что его вторая супруга просто ревнует. Он не подозревал, что те немногие – по пальцам перечесть – встречи Бесмы с Селимом были обставлены Хаджи-беем таким образом, чтобы мальчик действительно показался ей совершенным тупицей. Это было частью плана хитроумного аги, добивавшегося того, чтобы сына Кесем сочли неопасным и сбросили со счетов. В Магнесии же Селим был свободен и мог оставаться самим собой, поскольку Бесма была настолько убеждена в его слабоумии, что даже не стала засылать к нему соглядатаев. В результате младший сын султана, когда-то робкий и нерешительный мальчик, превратился в сильного и уверенного в себе юношу. Ученые выучили его на славу, и правил он справедливо, строго соблюдая законы империи и мусульманской веры. Хаджи-бей также был хорошим учителем. Медленно и осторожно готовил он почву для успеха своего дела. К тому же, Селиму сопутствовала удача. Счастливый случай помог ему завоевать преданность крымских татар, когда он спас жизнь одному из их вождей – тот в это время находился в Турции с визитом. Благодарный хан вернулся домой, вознося хвалы молодому турку, и в дар ему отправил два отряда татарских всадников, ставших его личной охраной. Селим стал мужчиной, но, в отличие от большинства турецких принцев своего возраста, романтических связей он пока не заводил. Тем не менее Хаджи-бей и Кесем решили, что время пришло. Их не по годам серьезный воспитанник должен был узнать и эту сторону жизни. Семнадцатилетний Селим отлично сознавал всю серьезность своего положения и поэтому не удивился, когда мать и ага объяснили ему, что у него пока не должно быть детей. – В такое время женщины и дети сделают тебя уязвимым – они станут мишенью для интриг коварной Бесмы… Когда же мы упрочим твое положение при дворе султана и найдем правильных девушек, тогда, Селим – и только тогда! – у тебя могут быть сыновья, – говорил Хаджи-бей. – А пока, если захочешь женщину, тебе стоит только дать знать – и к твоим услугам будут самые красивые и опытные наложницы, разумеется – бесплодные, поэтому тебе нечего будет опасаться. Принц подчинился, поскольку безоговорочно доверял и матери, и аге. Когда же до столицы дошли слухи о неуемных аппетитах Селима, Бесма сначала ужаснулась, а потом принялась злорадствовать – время-то шло, но ни один ребенок не родился. Не догадываясь о том, что Селим берет на свое ложе исключительно бесплодных женщин, она успокаивала своего сына Ахмеда: – У твоего братца семя – что морская вода. Новой жизни ему не породить! Шли годы, и вскоре после того, как Селиму исполнилось двадцать четыре, Кесем тяжело занемогла. О ее болезни дали знать аге, который поспешил из Константинополя в Магнесию. Вид больной Кесем поразил Хаджи-бея. Не было сомнений в том, что она умирала, да и сама Кесем прекрасно это понимала. – Я знаю, мой старый друг, мой конец близок… – пробормотала она. Слезы брызнули из глаз аги. Взяв маленькую белую ручку умирающей, он пообещал ей, что позаботится о ее сыне. – Мы и сейчас должны действовать, Хаджи-бей… – Он ощутил слабое пожатие ее руки. – И не забудь про девушек… Хаджи-бей, девушки!.. Пусть Баязет позволит моему сыну выбрать себе девушек. Еще ни один османский султан не удостаивал сына такой чести! Это понравится людям и обеспечит моему сыну безопасность в будущем. Бесма не осмелится нанести удар, если Селим займет столь высокое положение! – Да будет так, как вы пожелаете, моя дражайшая госпожа. Я вас не подведу. – Особенные девушки – ты уже их выбрал? Они должны быть готовы. – Госпожа, я еще не нашел таких. Я должен отправиться на их поиски сам. Кесем встревожилась: – Тогда пойдут расспросы. Ты – ага, и не твое дело покупать рабынь. – Да, я кызлар-ага, и по этой причине никто не осмелится мне перечить. Могут думать всякое – тут уж ничего не поделаешь – но никто, кроме султана, не станет меня допрашивать. Да и султан не станет, поскольку доверяет мне как никому другому. – Нужно рассказать обо всем Селиму, – проговорила Кесем. – Я сделаю это сам, госпожа. Принц должен понимать, насколько рискованное наше предприятие. Иногда он бывает безрассуден, однако отныне от него потребуется предельная осторожность и осмотрительность. Послали за принцем, и он тепло приветствовал агу, своего старого друга и наставника. Когда слуги принесли дымящиеся чашки с кофе и удалились, ага заговорил, а Селим внимательно слушал. Ага раскрыл ему план, который они с Кесем задумали еще до появления принца на свет. Ахмед ни в коем случае не должен был унаследовать трон отца. Малообразованный, избалованный и развращенный, он, к несчастью, находился под влиянием матери. Такой султан, чего доброго, вызовет в стране смуту. А что до принца Коркута, то он, конечно, человек достойный, но скорее уж ученый-затворник, нежели будущий султан. Коркут не интересовался ни военным искусством, ни женщинами. К счастью, принц Коркут уже уведомил агу, что не желает быть султаном, однако многозначительно добавил, что готов поддержать «правильного человека». – Итак, – продолжал Хаджи-бей, – все готово… Первая часть их с Кесем плана состояла в том, что юный Селим, живя в затворничестве и безопасности, должен был получить превосходное образование, а затем – пост губернатора Магнесии, то есть той же самой провинции, которой в юности управлял его отец. А потом Селим должен был отправиться губернатором в ближайшую к Константинополю провинцию Крыма. И этого они уже добились – благодаря любви султана к Кесем. Незадолго до своего двадцать пятого дня рождения Селиму надлежало отбыть из Магнесии в столицу, чтобы предстать перед отцом, а на следующий день он должен был отправиться к новому месту назначения. Однако Бесма, заклятая соперница Кесем, никогда не оставляла попыток очернить младшего сына Баязета в надежде посадить на престол собственного отпрыска. Она не осмеливалась сравнивать моральные качества обоих принцев, поскольку распутное поведение Ахмеда уже сделалось притчей во языцех; Бесма же, которая собиралась править империей через своего сына, поощряла его в этом, надеясь, что тогда сможет держать сына в узде. В науке управления Ахмеда также не стоило сравнивать с младшим братом, поскольку провинция Магнесия под умелым правлением Селима процветала и приносила казне немалый доход, в то время как владения Ахмеда на востоке, у самых границ с Персией, были постоянным источником всевозможных бед и смуты. И все же Бесма была уверена, что султан в конце концов объявит своим наследником Ахмеда. Что же касается Кесем и Хаджи-бея, то до сих пор они были вполне довольны ситуацией – ведь Селим мог наслаждаться неслыханной свободой и при этом постоянно находился вдали от столицы. Однако теперь султану следовало узнать, каким достойным человеком стал его младший сын. И для этого нужно было переместить предполагаемого наследника поближе к столице. Да еще и окружить принца стайкой юных красавиц, выбранных в отцовском гареме. Расчет был на то, что подобный жест султана произведет впечатление на всех – все увидят, как Баязет относится к младшему сыну! А потом, когда появятся на свет сыновья, положение Селима еще больше упрочится – к тому же Хаджи-бей был уверен, что предпочтение, которое Ахмед отдавал юношам – а вовсе не девушкам! – сводило на нет его шансы стать отцом сыновей. И вообще, какие тут могли быть сомнения?! Как только султан поймет, каким замечательным человеком стал его младший сын, все решится в пользу Селима. Селим со всем вниманием выслушал Хаджи-бея, однако не сказал старому слуге о том, что давно уже желал сменить на троне своего отца. Он ведь знал своих братьев лучше, чем они сами себя. Ахмед был бездумным искателем плотских удовольствий; Коркут же в стремлении к учености жаждал монашеского уединения. Ни то, ни другое не прельщало Селима, и только один человек вызывал у него восхищение – его дедушка. Когда великий завоеватель умер, мальчику было почти тринадцать, поэтому он отлично помнил старика. Мехмед жил в Ени-серале, откуда мог приглядывать за строительством нового дворца. Однажды он приказал привести к нему внуков. Ахмед и Коркут прибыли в сопровождении свиты, приличествующей их положению в империи; но семилетний Селим привел с собой одного-единственного слугу. Мехмед вскинул брови, но промолчал. Для развлечения присутствующих были устроены кулачные бои, и Ахмед хвастливо заявил, что сможет победить любого. И снова старый султан не сказал ни слова, только воззрился на раскормленного хвастуна с явным неодобрением. После того случая в Енисарай приглашали только Селима. Когда же Селим спросил, отчего так, старик ответил ему с полной искренностью: – Только ты, Селим, достоин науки, которой я собираюсь тебя обучить. – Какая же это наука, дедушка? – Я научу тебя быть воином – величайшим воином, каких еще не знала история. Отныне ты будешь учиться искусству боя, и я сам выберу тебе наставников. Мы будем встречаться дважды в неделю – втайне. Потому что я не хочу, чтобы об этом узнала Бесма. Я сам стану обучать тебя тактике, которая позволила мне выиграть столько битв и завоевать самую ценную жемчужину моей короны – наш прекрасный город Константинополь. Когда я умру, Турции не придется бояться будущего – ты поможешь защитить нашу страну. Шесть лет спустя Селим навестил Мехмеда, лежащего на одре смерти. Последние слова, произнесенные великим правителем, были ясными и недвусмысленными, и лишь Селим услышал их. – Ты, только ты должен наследовать моему преемнику, – сказал старик. Селим прекрасно помнил эти слова – они раскаленными углями запечатлелись в его мозгу, укрепляя тайное желание добиться власти. И то, что поведал ему сегодня ага, пришлось принцу по душе, однако он только кивнул в знак согласия, внешне оставаясь бесстрастным. Селим понимал: его втягивали в игру крайне опасную и требующую дьявольского терпения. Но именно такой игры и жаждало его сердце. – Ты улыбаешься, мальчик мой… – заметил ага. – Я думаю, мне придется совершить невозможное. – Селим рассмеялся. – Стать мудрейшим из мудрых… К тому же – примерным братом, безупречным мужем – и отцом! Во имя Аллаха, Хаджи-бей, ты требуешь слишком многого от грубого воина. Что будет, если мне не понравятся красавицы, которых я выберу в отцовском гареме? Прекрасное личико – еще не залог счастья для мужчины… Ага улыбнулся. – Когда ты сделаешь свой выбор, по крайней мере, три девушки придутся тебе по вкусу – обещаю. Я сам отправлюсь на их поиски. – Ты полагаешь, что знаешь мои вкусы? – Красота, ум, искренность, независимость и, наверное, некая тайна? – Отыщи мне хотя бы одну женщину, обладающую всеми этими достоинствами, Хаджи-бей, и я буду счастливейшим из мужчин. – Я найду ее, мой принц, и ты будешь счастлив! По приказу султана двадцать пятый день рождения Селима праздновала вся империя, от Балкан до границ с Персией. Селим прибыл в Константинополь неделей раньше, и по приказу отца ему отвели покои в Ени-серале. Почти все время Селим проводил в одиночестве, ведь при османском дворе – в отличие от европейских – не было благородного юношества, из которых принцы могли бы выбирать себе друзей. Прибавьте сюда одинокое детство… Неудивительно, что в столице Селиму было неуютно. И гораздо лучше он чувствовал себя среди крымских татар – своей личной охраны. Он уже показал себя искусным воином и, следовательно, заслужил их уважение. Что же касается верховой езды, то в этом ему не было равных, а копье он метал так далеко, как никому другому не удавалось. А как владел он кинжалом и ятаганом!.. С отцом Селим виделся три раза. Как и надеялась Кесем, ее сын сумел произвести приятное впечатление на Баязета. Во время первой встречи оба испытали неловкость. Отец и сын были друг другу практически чужими. Но вдруг Селим, в отчаянной попытке завести беседу, вздумал упомянуть о том, что пишет стихи. И Баязет оживился – ведь он тоже увлекался стихосложением! Таким образом отношения наладились, и между ними даже завязалась дружба. Селим увиделся также и со старшим братом, которого пригласили на пир. Разгоряченный запретным удовольствием – вином – и воинственно настроенный под влиянием нескончаемого брюзжанья матери, Ахмед с подозрением разглядывал брата, приветствовавшего его низким поклоном. – Наш отец оказал тебе великую честь, – проворчал он. – Он почтил не меня, а последнее желание моей умирающей матери, – ответил Селим. – Но наследник я, а не ты! – Воля моего отца для меня закон. – Моя мать говорит, что ты хочешь украсть у меня трон. Но я сказал ей, что она ошибается. – Подняв чашу с вином, Ахмед осушил ее до дна. Селим улыбнулся. – Я не стану красть у тебя трон, брат мой. – Снова улыбнувшись, он про себя добавил: «Жирный болван, трон не твой и никогда твоим не будет!» Однажды ага тайно провел Селима в особую комнату наверху, из которой можно было видеть женскую баню Эскисерале. Ни разу не доводилось принцу видеть столько женщин сразу, тем более – обнаженных женщин. – Сколько женщин у моего отца? – спросил он, не в силах отвести взгляд от поразительного зрелища, что открывалось внизу. – Сейчас у него приблизительно три сотни, – ответил Хаджи-бей. – Гедиклей – сто десять, еще три кадин, пять икбал и примерно дюжина гёзде. Остальные – просто служанки. Принц промолчал, а ага мысленно посмеивался; он никогда не был мужчиной, но это не мешало ему стать знатоком женских прелестей. Под его неусыпным надзором только самые изысканные красавицы проходили обучение, чтобы стать гедикли. Откинувшись на подушки, Хаджи-бей и Селим любовались живой картиной, которая открывалась их глазам в нижнем зале. Баня представляла собой сооружение из бледно-розового мрамора под куполообразной крышей из розоватого стекла. В стенах имелись ниши, отделанные темно-синей и кремовой плиткой, и в этих нишах были установлены золотые краны в виде цветков, откуда били струи горячей и холодной воды, наполнявшие глубокие, в форме раковин, бассейны. В центре зала располагались несколько прямоугольных скамей из розового мрамора, которые использовались для отдыха или массажа. Роскошный фон для сонма прекрасных женщин султанского гарема – и смуглых испанок, и девушек из Прованса и Италии с их золотистой кожей, и египтянок, темных, как кофе, и молочно-белых гречанок и черкешенок, а также угольно-черных девушек из Нубии. Мало-помалу зал начал пустеть, и вскоре девушек осталось совсем немного – не более десятка. Селим вздрогнул от неожиданности, когда в зал в сопровождении группы юных красавиц вошла женщина весьма почтенного возраста. – О!.. – воскликнул ага. – Вот и госпожа Рефет! При появлении тети принцу сделалось немного не по себе. – Я и забыл, как она похожа на мою покойную мать, – сказал он. – Как две капли воды! – Ну, различия все-таки есть, – заметил Хаджи-бей. – У твоей матери была очаровательная родинка. Но я привел тебя сюда не затем, чтобы ты разглядывал свою тетю. На ее попечении находятся три особенные девушки. Можешь определить, кого я имею в виду? Селим окинул взглядом каждую из девушек в небольшой группе. Высокая девушка с золотистой кожей и прекрасными миндалевидными глазами расплетала длинную косу цвета черного дерева. – Вот эта, – сказал принц. Хаджи-бей кивнул. – И если ты, ага, не оценил вон ту, с наливными ягодицами и волосами, точно серебро, то знай: я выбираю и ее тоже. – Молодой человек указал на Фирузи. – Правильный выбор, сын мой. А третья? Но принц не отвечал, и ага, проследив за его взглядом, невольно улыбнулся – Селим впился глазами в Сиру. Девушка раскинулась на одной из мраморных скамей, и вокруг нее хлопотали три невольницы. Одна полировала ноготки на ее стройной ножке, вторая – на тонкой руке, а третья растирала шелковой тканью прядь золотисто-рыжих волос, чтобы придать им особый блеск. – Это Сира, – пояснил Хаджи-бей. – Разве она не прекрасна? – Он не стал дожидаться ответа принца и продолжил: – Она мудра не по годам. Твоя тетя сказала мне, что эта девушка бегло говорит на нескольких языках и в совершенстве усвоила дворцовый этикет, а также традиции, предписанные женщинам Турции. Она как нельзя лучше подходит для того, чтобы стать матерью твоих сыновей. Твой отец был слишком неразборчив в отношении женщин, и в результате появился Ахмед. Но, сын мой, ты должен быть очень осторожен с этой девушкой. Она все еще девственница, хотя и обученная нашими женщинами искусству угождать господину. В ее родной стране, которую она покинула совсем недавно, женщины во многих отношениях равны мужчинам. Она сохранила независимый нрав, и мы были очень осторожны с ней, дабы не сломить ее дух. Ты никогда не удерживал при себе женщину дольше, чем на одну-две ночи, и это были женщины, изощренные в искусстве любви, – но и только. Сначала Сира будет застенчива, однако будь к ней добр, Селим, и тогда она полюбит тебя на всю жизнь. Шли дни, но слова Хаджи-бея не выходили у Селима из головы. Он думал только о Сире. Ага сумел-таки его озадачить! Аллах создал женщин для удовольствия мужчин, и женщины, которые у него были, действительно умели доставить ему наслаждение, – но что с того? Впервые Селим задался вопросом: а хорошо ли было этим женщинам с ним? И, кроме того… Ведь если мужчина должен провести жизнь с женщиной, то их должно связывать нечто большее, нежели просто физическая близость – та, что бывает при спаривании животных. Но ведь Аллах создал человека более совершенным, чем животные, не так ли? И если человек превосходит животных, – то разве не любовь сделала его венцом творения? Ему было уже двадцать пять, но он еще не знал, что такое любовь. А может, Сира научит его любви? Но какая она при общении? Ему ужасно захотелось услышать ее голос. Захотелось поговорить с ней… Однако же… понравится ли он ей? Да, конечно, Хаджи-бей приведет ее к нему, и он будет обладать ее гибким белым телом, – но ведь никто не заставит эту девушку полюбить его! В конце концов Селим решил, что завтра вечером сядет вместе с отцом и выберет ее. И постарается сделать так, чтобы она его полюбила. Он видел ее впервые, но уже знал, что не сможет без нее жить. Песнь муэдзина полилась с минарета Большой Мечети, которая еще совсем недавно была христианским храмом Святой Софии. Селим пал на колени и начал истово молиться. Глава 10 К празднованию дня рождения принца Селима гедикли султанского гарема начали готовиться задолго до этого важного события. Каждая из девушек тайно лелеяла надежду, что именно она станет одной из шести счастливиц, которых выберет принц. Не каждый день выпадает такая возможность! У султана Баязета было три кадин, и их неустанные интриги и борьба за внимание повелителя держали весь двор в напряжении, нередко выливаясь в открытые скандалы. Султан старел, однако вереницы невольниц по-прежнему следовали Золотым Путем, что вел в его постель. И те, кому удалось понравиться господину, избежав при этом гнева трех его жен, почитали себя счастливицами. Менее удачливых стража препровождала во Дворец Бывших Жен. Поэтому так заманчива была возможность попасть в гарем молодого и красивого принца. И девушки старались прихорошиться как могли. Никогда еще не были они так прилежны в учебе и не тратили столько денег, которые выделялись им «на башмачок», чтобы накупить духов и драгоценных украшений. Некоторые даже подкупали слуг, дабы выведать предпочтения принца! Появление Сиры, Фирузи и Зулейки в гареме султана прошло тихо и почти незаметно. Казначей просто назвал их имена, места рождения и покупки, а также цену. Хаджи-бей, понимая, что огромная цена, которую он уплатил за Сиру, привлечет к девушке ненужное внимание, воспользовался для ее покупки собственными средствами, а в бумагах указал сумму в пятьсот динаров, которую никто не счел бы чрезмерной за столь красивую рабыню-девственницу. Девушек определили в ода к леди Рефет. Хаджи-бей принял исключительно мудрое решение, доверив их тетке принца Селима – стройной женщине с прекрасными темными волосами, которые она заплетала в косу, укладываемую затем на голове в виде короны. Ее красивое лицо с высокими, изящной лепки, скулами выражало доброту и нежность. И от взгляда ее проницательных карих глаз не укрылась тревога девушек, пусть даже они ее старались скрыть. Предупрежденная агой о прибытии новых воспитанниц, она не удивилась, когда они появились у нее в сопровождении самого аги. Рефет бросилась им навстречу, и, крепко обняв каждую, низким певучим голосом произнесла: – Добро пожаловать, дорогие мои. Я так рада, что вы благополучно добрались до нас. – Оставляю их на твое благосклонное попечение, госпожа Рефет, – сказал Хаджи-бей. – Прощайте, мои дорогие. Да не покинет вас удача. Госпожа Рефет не оставила им времени для слез. – Поскольку сейчас время бани, – проговорила она, – и мы остались одни – давайте выпьем чего-нибудь прохладительного. А пока что я покажу вам ода. Подав знак слуге, чтобы принес питье и угощение, она повела своих новых подопечных в отведенную им комнату. – Вот здесь, – сказала Рефет, взмахнув рукой, – вы будете жить и спать – как и другие девушки, вверенные моим заботам. Сира оглядела комнату и увидела три круглых низких столика, стул и разноцветные подушки на полу. – А где же постели? – спросила она. Госпожа Рефет указала на дверцы в нижней части двух стен. – За ними – шкафы. У каждой девушки свой шкафчик, где хранятся ее спальные принадлежности с матрасом, одежда и прочие мелочи. Каждое утро после молитвы мы проветриваем наши постели, потом убираем их до вечера. – Очень разумно, – заметила Сира, чем немало удивила госпожу Рефет. – А есть мы тоже будем здесь? – Да, моя дорогая. – А нам можно будет отсюда выходить? – Разумеется, дитя мое, – как же иначе? Здесь же не тюрьма… Конечно, ваши передвижения ограничены в какой-то мере, и все же у вас будет гораздо больше свободы, чем в вашей родной стране. – Неправда! – воскликнула Сира. – У себя на родине я могла ходить, куда захочу и когда захочу. Госпожа Рефет обняла девушку за плечи. – Тогда тебе, наверное, будет трудно привыкнуть к нашим порядкам, но мы постараемся облегчить твое положение, насколько это возможно. Однако тебе предстоит многому научиться, так что времени сетовать на судьбу не останется. Сейчас мы разговариваем по-французски, но вы как можно скорее должны заговорить по-турецки. И, ничего не зная сейчас о наших обычаях, вы имеете в запасе всего пять месяцев, – если хотите предстать перед султаном и его сыном. Помимо учебы, у вас будут еще и обязанности по хозяйству. Надеюсь, вы не думаете, что мы тут только и делаем, что красим ногти, поглощаем сладости и дожидаемся, когда нас потребуют к султану. О-о, нет-нет! На каждую девушку возложены нетрудные домашние дела, которые, однако же, надлежит исполнять каждый день. Есть – еще баня и, разумеется, учение. Вас ожидает очень насыщенная жизнь – вот увидите! День пролетал один за другим, и почти сразу же стало ясно, что госпожа Рефет не лукавила – у них действительно не было времени для грусти и тягостных раздумий. Три новенькие девушки довольно быстро выучились говорить по-турецки, и лучше всех получалось у Сиры. Ей и прежде нравилось изучать языки, и она, к тому же, была очень способной ученицей. Изучали они также и историю Османской империи, поскольку Хаджи-бей был уверен: чтобы быть готовым к будущему, нужно хорошо знать прошлое. Нравы, манеры, искусства Турции – занятия могли длиться часами до самого вечера. Девушки учились музыке и танцам, которым турки придавали важное значение. Зулейка оказалась превосходной музыкантшей, ведь восточная музыка была уже привычна ее уху. Фирузи блистала в танцах и любила петь песни своей страны, подыгрывая себе на гитаре. Музыка и танцы не были коньком Сиры, однако она отличалась упорством и прилежанием, так что вполне овладела этими искусствами – тем более что плач тростниковой дудки напоминал ей протяжное пение милой ее сердцу шотландской волынки. Каждой девушке полагалось уметь вышивать – с этим они уже справлялись, – а также читать и писать. Сира и Зулейка умели и то, и другое – на своих родных языках, конечно же. Турецкому же письму их обучала пожилая ученая дама по имени Фатима. Сира помогала Фирузи, которой наука письма поначалу давалась с трудом, – а читала она еще хуже. Однако Сира была терпелива, и постепенно Фирузи начала делать успехи – к собственному восторгу и гордости. С каждой проходившей неделей новая жизнь становилась для них все более понятной и привычной. И проще всего было Зулейке; ведь при дворе императора династии Мин женщины вели очень скрытный образ жизни, и только тягостные воспоминания о том, как поступила с ней коварная наложница шаха, по-прежнему терзали китаянку. Но мало-помалу девушке удалось отрешиться от этих мыслей – по крайней мере, настолько, чтобы не горевать, отвлекаясь от повседневных дел. Фирузи же, чей дом в горах был открыт навстречу всем ветрам, могла бы счесть себя узницей, не будь она так очарована и поражена красками, звуками и роскошью своего нового существования. Девушка потеряла все – дом, семью и жениха; но здравый смысл подсказывал, что она – хоть умри! – не сможет вернуть утраченное. И если подумать – то как могла бы обернуться ее судьба, если бы не Хаджи-бей? Поэтому Фирузи благодарила Бога и принимала свое положение как данность. А природная жизнерадостность сделала остальное. Труднее всего приходилось Сире. Выросшая в свободолюбивой Шотландии, где она привыкла ходить и ездить куда угодно по собственной воле, девушка страдала в замкнутом пространстве гарема. Ее мир теперь ограничивался стенами ода, бани, женской мечети и сада. И временами ей казалось, что она бы отдала все на свете – лишь бы вскочить на коня и пуститься галопом по полю! Как и Фирузи, она смирилась со своим новым положением, но иногда бедняжке казалось, что она вот-вот сойдет с ума. Заметив тоску в глазах своей юной подопечной, госпожа Рефет попыталась ей помочь. К Сире приставили евнуха, который обязан был сопровождать ее в длительных прогулках по саду – разумеется, при условии, что она будет должным образом одета. А это означало, что на ней должно быть одеяние с длинными широкими рукавами бледно-лилового цвета, называемое феридже. Оно закрывало фигуру от шеи до пят и на плечах смыкалось с просторной, квадратного кроя, накидкой, свисавшей чуть ли не до земли. К этому наряду полагалось надеть яшмак, то есть состоявшую из двух частей чадру. Первая часть, ниспадая на грудь, закрывала лицо от переносицы, вторая же, покрывая голову и лоб до самых бровей, развевалась за спиной. Про одетую подобным образом женщину никто не смог бы сказать, молодая она или старуха, красавица или уродина. Что и было доказано в один прекрасный день – к ужасу сопровождавшего Сиру евнуха. Они гуляли в саду, когда из-за живой изгороди возник султан вместе со своей свитой. Евнух побледнел как смерть и едва не лишился чувств, поскольку ага предупредил его, что присутствие в гареме Сиры должно оставаться тайной. Зато Сира быстро сообразила, что делать. Она поклонилась так низко, что султан, который мог бы остановиться и разглядеть ее чудесные зеленые глаза с золотистыми искорками, равнодушно проследовал мимо, едва удостоив девушку взглядом. Это происшествие заставило Сиру крепко задуматься. До сегодняшнего дня она не очень-то понимала, насколько велика власть султана. Однако одного взгляда на искаженное от ужаса лицо евнуха оказалось достаточно, чтобы окончательно все осознать. «Мне придется провести в этом странном мире всю жизнь, – сказала она себе. – И я могу выбирать, кем быть – жалким дрожащим существом вроде моего бедного евнуха или покорной, но любимой женой будущего султана. Под защитой принца Селима мне нечего будет бояться, и у меня будет власть. И, возможно, я даже сумею его полюбить…» С этого дня ее бунтарский дух давал о себе знать гораздо реже, и теперь девушка охотно следовала всем пожеланиям своих наставников. – Что могло послужить причиной столь разительной перемены? – спрашивала госпожа Рефет, обращаясь к Хаджи-бею. – Не знаю, – отвечал тот. – Однако наша Сира очень умна. Очевидно, некое происшествие послужило ей уроком. И я рад этой перемене! Нам не добиться успеха без ее помощи, ибо именно эту девушку я выбрал на роль первой икбал для принца Селима и, если будет на то воля Аллаха – его баш-кадин. – Но мой племянник не станет слушать указаний о том, кого ему любить, господин ага. Хаджи-бей улыбнулся. – Я и не собираюсь ему указывать, однако знаю, что эта девушка станет первой по его собственному выбору. В отношении женщин Селим очень проницателен. И Зулейка, и Фирузи – обе они прекрасны, однако китаяночка слишком горда, и в сердце ее живет горечь. Она будет неистово предана Селиму, но душой никогда не станет ему по-настоящему близка. А малышка с Кавказа улыбается, но за ее улыбкой таится глубокая печаль. Она тоже будет ему предана, но никогда не забудет юношу, который должен был стать ее супругом в тот самый день, когда ее похитили, и который погиб, пытаясь ее защитить. Селим почувствует боль, которую они носят в сердце. Возможно, он будет их любить, возможно, они даже подарят ему сыновей, но ни той, ни другой он не сможет доверять до конца… – Но разве у Сиры нет собственных горьких воспоминаний? Она поведала мне, что была обручена, когда ее продали в рабство. – Сира еще слишком молода по сравнению с Зулейкой и Фирузи. Она была влюблена в любовь, а вовсе не в своего нареченного. Кроме того, у нее – возможно, она пока что не отдает себе в этом отчета – слишком трезвый ум. Всего несколько месяцев в гареме, – но как повзрослела!.. Ее чувства разбужены, и она вполне созрела для любви. Когда же любовь к ней придет, она станет настоящей женщиной, преданной своему господину не только своим телом, но и душой. Ни одна из девушек гарема не сравнится с ней, и Селим уже покорен ее красотой. – Так он ее видел?! – изумилась госпожа Рефет. – Клянусь Аллахом, Хаджи-бей, ты очень рискуешь… – Нет, госпожа моя, мы ничем не рискуем. Над купальней есть особая потайная комнатка, устроенная по моему приказу немыми рабами, когда я стал агой. О ней не знает никто, – даже султан. Оттуда я могу наблюдать за девушками, не смущая их, и таким образом получаю возможность отделить зерна от плевел, ибо даже самое прекрасное лицо не исключает несовершенства тела. Так вот, несколько дней назад я провел в эту комнату Селима, дабы он смог увидеть твоих подопечных и понять, которую из них выбрать себе в подарок на день рождения. – Скорей бы уже… – вздохнула госпожа Рефет. – Эта необходимость хранить тайну ужасно меня нервирует. Наконец наступил рассвет долгожданного дня, и во дворце воцарилось сущее столпотворение. Переполненные бани гудели – взволнованные голоса, громкий смех, болтовня… Рабыни же были нарасхват и бегали от одной девушки к другой. А распорядительнице кладовых одежды пришлось улаживать столько ссор между визжащими и плачущими одалисками, что сия дама, не выдержав, слегла в постель, заявив, что непременно попросит отправить ее в Дворец Бывших Жен. В своем скромном ода госпожа Рефет проводила последний смотр трем своим ученицам, с которыми связывалось столько надежд. Казалось невероятным, что им с Хаджи-беем удалось скрывать таких красавиц от султана. Но сегодня вечером не миновать расспросов! Оставалось лишь надеяться на хитрость и изворотливый ум аги. – Ты само совершенство, – сказала она Сире. – Ты затмишь любую женщину на этом празднике… – А вы уверены, что цвета подобраны правильно? – спросила девушка. – Вчера мы провели перед зеркалом чуть ли не полдня. Госпожа Рефет одобрительно кивнула. Она знала, кто подкупил распорядительницу кладовых, чтобы девушкам позволили выбрать себе наряды на целый день раньше. Рефет, обязанная своим положением в гареме Хаджи-бею, была ему безоговорочно предана. – Взгляните-ка на себя, птички мои! Вы прелестны! Все трое!.. Девушки окинули друг друга внимательными взглядами. На Сире были шаровары из полупрозрачного бледно-зеленого шелка и корсаж в тон, затканный золотыми нитями и украшенный по низу крошечными нефритовыми бусинами. На бедрах красовался широкий золотой пояс, инкрустированный нефритом. Тщательно расчесанные золотисто-рыжие волосы блестели подобно солнечным лучам; подхваченные сзади золотой, с жемчужной вставкой, заколкой, они свободно ниспадали вдоль спины. Ножки были обуты в зеленые с золотом парчовые туфельки. На плечи девушки госпожа Рефет собственноручно набросила зеленую пелерину на золотистой подкладке. Зулейка надела шаровары цвета лаванды, и ее корсаж был отделан пурпурным бархатом. Наряд дополняли искусно выполненный пояс из золота и аметистов, парчовые туфельки без задников и шелковая пурпурная накидка, подбитая лиловым бархатом. Чтобы подчеркнуть нежные черты лица, ее черные как смоль волосы были зачесаны назад и заплетены в косы, украшенные лиловыми лентами и жемчугом. Шаровары и шитый серебром корсаж Фирузи были бирюзовыми – в тон глазам. Тяжелый серебряный пояс украшали редкостные лазуриты, вывезенные из Персии. На ножках красовались парчовые туфельки с загнутыми носами, а на округлых розовых плечах – бирюзовая накидка на подкладке из кремового атласа. Белокурые же волосы были завиты в роскошные локоны. Госпожа Рефет подала каждой из девушек маленькую украшенную жемчугом шапочку, из золотой парчи – Сире и Зулейке, а Фирузе – из серебряной. – Хаджи-бей будет весьма доволен, – с улыбкой заметила она. – А теперь сидите тихо, пока я буду проверять других своих воспитанниц. Вскоре явился евнух; пора было отправляться на прием к султану. Девушки-гедикли послушно выстроились в две шеренги. – Итак, помните, – тихо сказала госпожа Рефет трем «особенным» подопечным, – как только попадете в Большой зал, расходитесь в разные стороны. Вас не должны видеть вместе. Фирузи, ты должна быть в числе первых, пододошедших к султану и принцу. Ты, Зулейка, жди, пока не пройдет половина претенденток. А тебе, Сира, надлежит находиться в последней группе. Султанская резиденция Баязета некогда была дворцом византийских императоров, и турки называли его Эски-сераль, то есть Старый дворец (в отличие от Ени-сераля, то есть Нового дворца, строительство которого начал отец нынешнего султана Мехмед Завоеватель). Ени-сераль использовался правителем Османской империи для проведения официальных церемоний, и туда же султан удалялся, когда желал отдохнуть от суетного общества своих домашних. Ни одной женщине не дозволялось жить там. Войдя в Большой зал, Сира даже ахнула про себя, изумленная красотой здешнего убранства. Купол был из листового золота, стены выложены сверкающими синевато-золотистыми мозаичными плитками, а пол был сложен из цельных блоков чистейшего кремового мрамора. Хотя стояла осень, зал был уставлен инкрустированными самоцветами фарфоровыми вазами, в которых росли маленькие пальмы, розы, азалии и тюльпаны. Повсюду висели раззолоченные клетки с канарейками и соловьями. За резными ширмами скрывались музыканты, наигрывавшие негромкие мелодии, а рабы, скользившие словно тени, разносили угощения – пирожные, шербет, засахаренные фрукты и орехи. Внезапно огромные золоченые двери широко распахнулись, и раздался громовой голос: – Приветствуйте нашего великого султана Баязета, ревностного защитника Аллаха на этой земле! В зал вошли султан и его свита, состоявшая из трех закутанных в покрывала кадин, слуг и принца Селима. Султан и его сын поднялись на особый помост, а кадин уселись поблизости от помоста. Баязет поднял руку и заговорил: – Во имя любви к моей усопшей баш-кадин, моей несравненной Кесем, я призвал к себе из Магнесии моего сына Селима. Теперь ему надлежит исполнять свой долг в ближайшей к нам крымской провинции. Сегодня ему исполняется двадцать пять, и в честь этого события я дозволяю ему выбрать шесть девушек из числа моих собственных гедикли. Они – мой подарок ему на день рождения! И девушки, на которых падет его выбор, останутся навсегда его собственностью. Так пусть же невинные девы пройдут перед глазами моего сына! И церемония началась. Медленно, одна за другой, каждая девушка приближалась к султану и его сыну, сложив ладони перед грудью, как предписывал дворцовый этикет. Некоторые держались вызывающе, другие явно робели. Одних разбирал нервный смех, другие же призывно улыбались. Женщины привозились в гарем Баязета со всех концов мира и по праву могли гордиться своей красотой. Каждая из них останавливалась перед султаном, и раб снимал с нее накидку, которую – после должного представления – снова набрасывал на плечи девушки. Сира наблюдала за происходившим, укрывшись в дальнем уголке зала. Отсюда она смогла как следует рассмотреть принца Селима, которому предстояло стать ее господином. Он был высок и строен, от матери унаследовал светлую кожу и светлые же глаза. Из-под маленького белого тюрбана выбивались темные слегка вьющиеся волосы. Выражение гладко выбритого лица было суровым, однако губы то и дело растягивались в подобии улыбки. Возле принца стоял раб, державший в руках серебряный поднос, на котором лежали шесть белых платочков, расшитых шелком. Тут к принцу подвели Фирузи. Она остановилась перед троном, и Селим подал знак рабу. Тот спустился с помоста и протянул девушке шелковый платок. По залу же прокатился одобрительный гул. Второй девушкой, которую выбрал Селим, оказалась испанка с кожей оливкового тона, глазами цвета топаза и гривой каштановых волос. Ее звали Сарина. Она заняла место у подножия помоста, бросив на Фирузи мрачный взгляд. Третьей избранницей принца Селима стала миниатюрная девушка с равнин Индии по имени Амара. Принимая платок, она стыдливо потупила темно-карие очи. Принц улыбнулся ей, и ее смуглые щеки окрасил пунцовый румянец. Зулейка стала четвертой. И тут султан подозвал к себе Хаджи-бея и сказал: – Я не видел прежде эту девушку. Как и ту восхитительную блондиночку, которую мой сын выбрал первой. – Они новенькие, господин. Ты ведь знаешь, что гарем пополняется непрерывно. И сегодня ты делаешь смотр всем женщинам своего гарема впервые за много месяцев. Девушки чередой проходили мимо помоста, однако два платка так и оставались на серебряном подносе. И вот перед всемогущим властелином и его сыном стала Сира. Она грациозно приблизилась к помосту, гордо подняв рыжеволосую голову. Раб сдернул с нее накидку. Подавшись вперед, султан плотоядно облизнулся. Внезапно смолкла болтовня кадин, впившихся глазами в свою возможную соперницу. Селим в пятый раз кивнул рабу с подносом, и в следующий миг Сира уже прижимала белый шелковый платок ко лбу и губам, занимая место среди других избранниц. – Опять новенькая, Хаджи-бей?! – воскликнул султан. – Да, мой господин. – А долго ли она живет в моем гареме? – Четыре месяца, господин. – Почему же я до сих пор ее не видел? – Она сильно сопротивлялась, господин. Мы никак не могли обучить ее всему, что требуется. – Ясно, – буркнул Баязет с некоторым раздражением в голосе. – Значит, я должен тут сидеть и наблюдать, как мой собственный сын снимает сливки в моем гареме? Кажется, я слишком поспешил со своим решением! – Нет, господин мой, это не поспешность, но щедрость и великодушие. Поверьте, эти девушки – всего лишь полудрагоценные камни по сравнению с теми алмазами, что я припрятал для тебя, но сегодня их здесь нет, – сказал ага и многозначительно улыбнулся. Султан же рассмеялся и воскликнул: – Ты всегда знаешь, как мне угодить, Хаджи-бей! Прости же своего повелителя за то, что он усомнился в тебе! Ага почтительно поклонился, а тем временем последний шелковый платок попал в руки золотоволосой красавицы с севера Греции; это была девушка по имени Ирис, с мраморно-белой кожей и сапфировыми глазами. – Ты сделал хороший выбор, сын мой! – воскликнул султан Баязет таким тоном, будто хотел сказать – «слишком уж хороший». Его все же смущала мысль о том, что он лишился рыжеволосой красотки. – А теперь пусть иностранные послы и посланники из наших городов поднесут дары моему сыну. По знаку Хаджи-бея девушки новоизбранного гарема принца поднялись на возвышение, чтобы занять места возле своего господина. Ага сам начал их рассаживать – да так, чтобы Сира, Зулейка и Фирузи оказались к принцу ближе всех остальных. Затем он хлопнул в ладоши, давая сигнал к началу нового представления. Рабы снова распахнули огромные двери зала, впуская красочную процессию. В первую очередь были приняты дары иностранных владык. Египет прислал обеденный сервиз на двенадцать персон – блюда из чеканного золота и украшенные самоцветами кубки. От монгольского хана прибыли прекрасный жеребец – черный как смоль, а также две чудесные кобылы. Один из индийских раджей подарил принцу золотой пояс двух дюймов в толщину, усыпанный сапфирами, рубинами, изумрудами и алмазами. Другой индийский принц прислал двух карликовых слонов. Из Персии явились отрезы разноцветных шелков, подобных которым не было во всем мире. Из Левантийской Венеции была послана безупречной красоты хрустальная ваза четырех футов в высоту, доверху наполненная бледно-розовыми жемчужинами – одинаковыми по величине и безупречными по качеству. Затем следовали дары из всех уголков обширной Османской империи, и их по очереди выкладывали перед троном. Тут были искусно сотканные ковры, шелковые мешочки с луковицами тюльпанов редких сортов, клетки с экзотическими птицами, новейшей конструкции подзорная труба-телескоп, выточенный из цельного слонового бивня и оправленный в серебро (этот подарок, прибывший из Магнесии, теперь находившийся под управлением принца, особенно порадовал Селима, который увлекался астрономией). А еще в подарок принцу прислали с полдесятка евнухов-пигмеев и хор христианских мальчиков-кастратов с голосами удивительной красоты. Гора подарков все росла и росла, а Сира тем временем наблюдала за кадин Бесмой, матерью принца Ахмеда. Эта женщина сидела с совершенно бесстрастным лицом, но глаза ее метали молнии неприкрытой ненависти к Селиму и жгучей ревности – надо же, какие почести ее владыка и господин расточал своему младшему сыну!.. После некоторого раздумья, улучив момент – церемония подношения даров подошла к концу, и взгляды всех присутствовавших обратились на танцующих девушек, – Сира осторожно протянула руку коснулась руки принца и тихо сказала: – Прости дерзость твоей ничтожной рабыне, господин мой, – но дозволено ли мне говорить? Селим молча кивнул, а девушка продолжала: – Прошу, взгляни на госпожу Бесму. Поверхность пруда – ровная и гладкая, но на дне таятся смертельно опасные течения. Не стоит ли смирить эти беспокойные воды? – Мудрость моей рабыни не уступает ее красоте, – с улыбкой ответил принц. Когда увеселения подошли к концу и Баязет уже собирался дать сигнал к окончанию вечера, Селим внезапно поднялся с места, а затем пал ниц перед отцом. – Да, сын мой, слушаю тебя, – проговорил султан. – Отец, господин мой, я никогда не смогу отплатить тебе за твою доброту и воздать за великое благородство – ведь ты сдержал слово, данное моей матери! Однако я попытаюсь. – Сунув руку в атласный мешочек, Селим извлек оттуда сапфир размером с куриное яйцо – то был подарок багдадского калифа. – Прошу принять эту безделицу, господин мой, ничтожную плату за ту щедрость, что ты выказал мне! Польщенный султан взял сапфир. – А это – для жемчужин гарема моего отца, – продолжал принц. Протянув руки к венецианской вазе, он зачерпнул две пригоршни розовых жемчужин, которые предложил отцовским женам – третьей и четвертой. Затем, повернувшись к Бесме, проговорил: – А этот прекрасный опал из копей Соломона предназначен редчайшему цветку во всем серале! Но красота этого камня не сравнится с твоей. И размерами – камень был величиной со сливу – ему не превзойти твоего сердца! А твоему сыну, моему возлюбленному брату Ахмеду, я дарю хор мальчиков – пусть услаждают и развлекают его! Тонкая вуаль не могла скрыть выражения лица Бесмы – злодейка точно ежа проглотила! – Я благодарю принца Селима от своего собственного имени и от имени всех кадин моего супруга, – с кислой миной проговорила она. – Прекрасный поступок, сын мой, – заметил султан. – Да, прекрасный! – Подняв унизанную драгоценными перстнями руку, он дал знак к окончанию праздника и покинул Большой зал в сопровождении кадин и слуг. Выстроившись в две шеренги, девушки-гедикли вышли за ними вслед. Большой зал опустел, если не считать Селима, его гарема и Хаджи-бея, поспешившего навстречу принцу с широкой улыбкой. – Идем, мой господин Селим. Я подготовил тебе покои на эту ночь. А завтра, после утренней молитвы, тебе и твоему гарему надлежит покинуть Эски-сераль. – Куда же мне ехать? Знаю лишь, что буду править крымской провинцией, что в двух днях пути от Константинополя. – Много лет назад, господин мой, твой отец подарил твоей матери скромный дворец на берегу Черного моря. Теперь он твой. С тобой поедет госпожа Рефет, которая будет присматривать за твоими женщинами. – Да благословит тебя Аллах, мой старый друг, – ответил принц. – Хорошо, что моя тетя будет в безопасности. Жены моего отца ненавидят Рефет, потому что она верна мне. – Знаю, – кивнул ага. – Уже дважды в гареме покушались на ее жизнь. – Что?… – Не гневайся, господин мой. Я говорю тебе это лишь для того, чтобы предостеречь. Будь всегда начеку! Однако пойдем, у стен есть уши. Поговорим позже. – Хаджи-бей повернулся к ожидающим девушкам. – Следуйте за мной, милые. Час поздний. Покинув зал, девушки последовали за Хаджи-беем и вскоре очутились в обширных покоях, где их встретила госпожа Рефет. Сюда, в это временное пристанище, уже перенесли немногочисленные пожитки девушек, и чьи-то заботливые руки разложили их ночные одеяния. – Думаю, теперь вам следует отойти ко сну, – сказала госпожа Рефет. – Мы выезжаем рано утром. – А что, если принц захочет одну из нас прямо сейчас? – спросила Сарина. – Этого не случится, – ответила госпожа Рефет. – Откуда тебе знать? – допытывалась девушка. Женщина улыбнулась и проговорила: – Сарина, я знаю одно: ты от радости совсем забыла о манерах. Но имей в виду, положение твое нисколько не изменилось, и ты по-прежнему невольница – обычная одалиска, которой останешься до тех пор, пока не сумеешь понравиться моему племяннику. Но поверь, этого не случится, пока ты не научишься вести себя надлежащим образом. Турецкие мужчины презирают грубых и непочтительных женщин. И частенько таких душат шелковым шнурком. Упрек был заслуженный, и дерзкой Сарине достало ума покраснеть. Пробормотав слова извинения, она стала готовиться ко сну. Госпожа Рефет подходила по очереди к каждой из девушек, чтобы поболтать с ней минуту-другую и приободрить. Затем, удостоверившись, что все в порядке, она велела невольнице погасить светильники и вышла. – Сюда никто не должен входить, кроме меня и нашего аги, – сказала Рефет стоящей в дверях страже. – Попробуйте ослушаться – и поплатитесь жизнью! Она вошла в маленькую комнату, находившуюся по соседству с комнатой девушек, и там ее уже дожидались принц Селим и Хаджи-бей. – Здесь нас никто не услышит, – сказал евнух. – Хвала Аллаху! – воскликнула в ответ достойная дама. – Какое счастье, что я, наконец, смогу покинуть Эски-сераль! – Повернувшись к племяннику, она продолжала: – Дорогой мальчик, как мне благодарить тебя? – Мне стыдно признаться, тетя, однако ваш переезд устроил Хаджи-бей. А я даже не подумал об этом… – Я просто устроил дело, которое, как я знал, отвечает желанию вашего высочества и которым вы бы занялись самолично, если бы не множество других важных дел, – проговорил ага. – С каждым днем меня все больше изумляет твое умение «устраивать дела», – усмехнулся принц. – Но теперь расскажи, что за девушек ты мне нашел? Почему именно эти три? – Каждая из них достойна быть кадин, мой господин. По просьбе твоей матери в конце прошлого года я покинул Константинополь, дабы отыскать для тебя трех необыкновенных женщин. Нам нужны были девушки, незнакомые с обычаями гаремов – и причем такие, которые, зная свою судьбу наперед, были бы преданы тебе и телом, и душой. Фирузи родилась на Кавказе. Я купил ее в Дамаске. А Зулейка родом из Китая. Ее я отыскал в Багдаде. Сира же родилась в стране, которая называется Шотландия. Это к северу от Англии. Я купил ее в Кандии. Самые сокровенные наши надежды связаны именно с этой девушкой. В ней редкостно сочетаются ум и красота. К тому же, она обладает мудростью, которая, если ее должным образом направить, окажет нам неоценимую помощь. И это – совсем не в ущерб ее женственности! Молюсь лишь о том, чтобы она тебе понравилась. – Сегодня вечером я уже имел случай убедиться в ее мудрости. Ведь это она навела меня на мысль преподнести подарок Бесме. Хаджи-бей и Рефет с улыбками переглянулись. – Наша маленькая птичка быстро учится летать, – заметил главный евнух. – А еще у нее поразительные глаза, – продолжал принц. – Такие зеленые глаза, как у нее, встречаются очень редко. Они такие чистые и прозрачные… И в них пляшут золотые искорки и мелькают темные тени – точно листья в пруду. – Значит, ты доволен моим выбором, господин? – Да, однако же… Кажется, не доволен мой отец. Надеюсь, ты припас красавиц и для него. Не то он, чего доброго, заберет мой гарем себе! Фирузи восхитительна, а Зулейка великолепна. Должно быть, тебя благословили сами звезды, если сумел отыскать таких девушек! Но что ты думаешь о тех, кого выбрал я сам? – Гречанка и индианка – прелестны. Скромные и добросердечные, они сумеют окружить тебя заботой. Однако я бы предпочел видеть какую-нибудь другую девушку вместо испанки. Вспыльчивая, острая на язык… она может стать причиной немалых бед. – Увы, это правда, – подхватила госпожа Рефет. – Сегодня вечером она уже попыталась ослушаться моего приказания. – Мы не спустим с нее глаз, – пообещал Хаджи-бей. – Но теперь – к делу! Ты уже знаешь, что твоя мать хотела, чтобы ты сделался наследником престола твоего отца. Найти тебе подходящих жен и перевести поближе к столице – все это лишь часть ее плана. – Да, Хаджи-бей, я знаю, в чем заключался ее план. Но тебе ведь известно, что трон передается старшему из мужчин семьи. Ахмед – вот наследник моего отца. – Наследником твоего отца был твой старший брат, – возразил ага. – Мустафа умер в двухлетнем возрасте. – Он был сражен страшной болезнью после того, как однажды сходил в гости к Бесме. Мы подозреваем сладости, которые он принес с собой и которыми затем угостил свою мать. Малыш Мустафа жестоко страдал, а к утру умер. В течение многих дней твоя мать тоже была больна. От болезни она оправилась, однако была убита горем. Тогда я только вступил в свою должность, но с самого начала подозревал, что это – отравление. Я скормил остатки сладостей псу, и тот издох. Когда я рассказал об этом твоей матери, она люто возненавидела Бесму. И эта женщина – теперь мать наследника? – Почему моя мать не обвинила Бесму во всеуслышание? – Она это сделала, да твой отец не желал ее слушать. Прожив несколько месяцев в уединении, что было ей необходимо, чтобы изжить свое горе, твоя мать снова предстала перед султаном. Она по-прежнему была его любимой супругой, и он с радостью принял ее обратно. Ты родился как раз вследствие этого воссоединения. К счастью для Бесмы, у твоего отца к этому времени было уже двое сыновей – второго родила его третья жена Сафие, – и злодейка знала, что ее Ахмеду ничто не угрожает, поскольку твоя мать не решилась бы устранить сразу двоих претендентов на трон. Однако твоя мать решила – еще до того, как зачать тебя, – что именно ты должен занять место Мустафы. Вот почему тебя так прилежно обучали наукам, вот почему твоя мать, когда поняла, что умирает, умолила султана вернуть тебя из Магнесии. Вся твоя жизнь проходила скрытно, и мы так берегли тебя и охраняли, что теперь даже собственному отцу ты кажешься незнакомцем. Твоя мать хотела, чтобы он увидел тебя, признал… и, возможно, захотел изменить порядок престолонаследия. Но Кесем понимала, что в какой-то момент тебе следует предстать перед людьми, дабы они смогли узнать тебя получше. И янычары должны убедиться, что ты разительно отличаешься от твоих старших братьев. Ты добрый человек, Селим, ты прекрасный воин и праведный мусульманин. Стань отцом нескольких сыновей, и тогда султану не найти лучшего преемника! Когда же для Баязета настанет время встретиться с праотцами в раю, ты должен действовать быстро. Еще до того, как султан испустит последний вздох, твои братья, их матери и все, кто им предан, должны будут умереть. Тогда султаном станешь ты, и твои мать и брат будут отмщены. Хаджи-бей закончил говорить, и в комнате воцарилось молчание. Госпожа Рефет с волнением наблюдала за племянником. А Селим, выйдя на балкон, долго смотрел на сонный Константинополь. Кое-где горели тусклые огни, и тишину нарушал лишь лай бродячих собак, лаявших на полную луну. Внизу же струились быстрые воды Золотого Рога. Наконец, обернувшись, принц проговорил: – Их всех удавят, затолкают в мешки с камнями и бросят в пролив. Всех – кроме Бесмы. Ее я самолично скормлю собакам. Хаджи-бей улыбнулся. – Но дело это небыстрое, мой господин. Ты должен набраться величайшего терпения – подобно кошке Пророка. Если о наших планах станет известно, мы все станем покойниками. – Я не подведу свою мать, Хаджи-бей – как и ты, друг мой. Я понимаю, что слишком много жизней висят на волоске… – Час поздний, – напомнила госпожа Рефет. – Думаю, нам следует хоть немного поспать. Ведь у нас впереди – трехдневное путешествие… Тут все поднялись, и ага, пожелав принцу и его тете спокойной ночи, выскользнул из комнаты через скрытую за коврами потайную дверь. – Постарайся выспаться, дорогой племянник, – сказала госпожа Рефет. – А я буду стеречь твоих голубок. – И тебе спокойной ночи, тетя. – Молодой человек проводил родственницу до двери и посмотрел ей вслед. Затем, затворив двери своей комнаты, хлопнул в ладоши, призывая слугу. Невольник-слуга явился тотчас же. Раздев своего господина, он набросил ему на плечи тонкое шерстяное одеяние для сна и тихо удалился. Снова выйдя на балкон, принц поднял лицо к ночному небу. Небесный свод, чистый и ясный, был залит светом бессчетных звезд. И с каждым медленным вдохом душа принца наполнялась покоем. Теперь Селим точно знал, куда вела его судьба и что ему предстояло совершить, чтобы веления судьбы воплотились в действительность. Добросердечный принц Селим станет выражать всяческую преданность султану, сводному брату Ахмеду и всей своей семье. Скромный, но всем известный, он будет делать вид, будто совершенно доволен своей участью. А потом, улучив момент, нанесет удар – и получит все сразу. Империя достанется ему. Все остальные просто не годятся для того, чтобы ею править! Душа его исполнилась твердости под стать железу, и отвернувшись от роскошной средиземноморской ночи, принц вернулся в комнату, улегся на постель и провалился в глубокий сон. Глава 11 Утром небо было чистым и голубым, а солнце – ярким. Свежий прохладный ветерок овевал огромный город, даруя ему аромат осенних цветов и спелых фруктов. В толпе же, заполнившей улицы, царило праздничное настроение, поскольку весь Константинополь знал о событиях, произошедших накануне в Эски-серале. И именно сегодня принцу Селиму и его свите предстояло покинуть дворец и отправиться во вверенную его попечению провинцию. Самые предприимчивые владельцы домов, стоявших вдоль улицы, по которой предстояло выезжать принцу, загодя продали места возле своих окон и на крышах. Счастливцы, успевшие эти места купить, предвкушали незабываемое зрелище. И вдруг в толпе послышались взволнованные возгласы. Главные ворота Эски-сераля начали медленно распахиваться, и зеваки тянули шеи, пытаясь разглядеть, кто покажется первым. А первым был отряд янычар в красно-зеленых одеждах, выезжавший верхом на гнедых, с лоснящимися боками лошадях. Яростно размахивая кнутами с металлическими наконечниками, янычары заставили толпу попятиться. А потом появился Али Хамид, глашатай султана. Он был великолепен в шелковых оранжевых шароварах и в тюрбане с оранжевым пером. Блестящие бока его скакуна покрывала оранжевая с серебряным шитьем попона. Проскакав некоторое расстояние от ворот, он остановился и поднял руку. Зрители затаили дыхание. – Слушайте, – нараспев произнес он низким, звучным голосом. – Слушайте, жители Константинополя, и восхищайтесь щедростью и великодушием нашего великого султана Баязета, верного слуги Аллаха на этой земле – да живет он вечно. Сегодня его сын Селим, дитя возлюбленной жены султана Кесем, покидает отцовский дом с величайшими почестями! Смотрите на него, жители Константинополя, и отдайте дань восхищения родительской любви! Учитесь примеру нашего великого султана Баязета! Слушай, Константинополь! – продолжал глашатай. – Принц везет с собой шестерых девственниц, каждая из которых красотой не уступает утренней заре! Полученные в дар от нашего господина, они были выбраны из собственного гарема его отца. И принц мог выбирать сам! Кто из вас слышал о подобной щедрости?! Огромную толпу всколыхнул гул одобрительных голосов. Узри же, народ Константинополя, сколько даров были присланы теми, кто боится и почитает нашу силу и наше величие. Эти дары – дань уважения младшему сыну нашего господина! Восхищайтесь же бесподобным зрелищем, ибо в те дни, когда наступит осень вашей жизни, вы сможете вспомнить об этом и рассказать своим внукам о величии нашего могущественного султана Баязета, возлюбленного сына Мехмеда Завоевателя, покорившего Константинополь! И глашатай султана пустил коня вперед, останавливаясь через каждые несколько минут, чтобы повторить свою речь. За ним следовал караван, груженный сказочными дарами, а по бокам шли невольники, принадлежащие дому молодого принца. И вот в воротах показалась фигура на черном как смоль жеребце. Зрители в едином порыве рванулись вперед, чтобы лучше видеть всадника, но янычары снова осадили толпу. – Это принц! – закричал кто-то в толпе. И крик был подхвачен множеством глоток. – Селим, Селим, Селим!.. – нараспев повторяли люди. Пришпорив коня, принц влетел в самую гущу собравшихся. Он сидел на коне с удивительным изяществом, и на его губах играла улыбка. Принц был одет в белые с золотом одежды; на пальцах же его сверкали драгоценные перстни, а тюрбан украшал переливавшийся кровавыми искрами огромный рубин. Люди приветствовали принца восторженными криками, не обращая внимания на жалившие их янычарские кнуты, и все пытались прикоснуться к ногам принца, обутым в сапожки из мягкой золоченой кожи. – Господин, они ранят тебя! – закричал предводитель отряда янычар. – Позволь, я разгоню этот сброд! – Я знаю способ получше, чем кнут, – ответил принц Селим. Запустив руку в притороченную к седлу сумку, он вынул пригоршню монет, которые и бросил в возбужденную толпу. Люди тотчас рассеялись, и принц смог проехать, время от времени снова извлекая из сумки и разбрасывая вокруг себя монеты – к бурному восторгу женщин и мужчин, падавших ниц. За Селимом ехали евнухи-пигмеи, наряженные в новую желто-зеленую форму. За евнухами появилась госпожа Рефет. Ее серебряный с золотом паланкин несли четверо чернокожих невольников, и их кожа глянцевито поблескивала на солнце. А следом появились шесть белых верблюдов под высокими золочеными седлами и шатрами из фиолетового шелка. А внутри каждого из шатров находилась девушка из гарема принца. Медленно двигаясь по узким улицам, процессия спустилась вниз по холму и выбралась на широкие аллеи главной части города. Становилось жарко, и Сира, закутанная с ног до головы во многочисленные покрывала, проклинала восточные обычаи – хоть бы все поскорее закончилось! Добрых два часа добирались они от Главных ворот Эски-сераля до Восточных ворот, ведущих вон из города. Но за городскими стенами процессия, наконец, ускорила ход. Ближе к вечеру они стали лагерем на невысоком холме над Черным морем, а наутро снова пустились в путь. Добрались же до места лишь к вечеру третьего дня. Дворец Лунного Света с его сверкавшими на солнце белоснежными башенками уютно пристроился среди полого спускавшихся к морю зеленых холмов, и поначалу городок этот показался Сире очаровательным. Но затем, когда ее верблюд пустился трусцой по пыльной дороге, она стала замечать, что вокруг царило запустение. Дорога была обсажена высокими тополями, однако видневшиеся за деревьями поля густо заросли сорняками. Когда же они, наконец, добрались до дворца, девушка и вовсе была неприятно поражена. Здания, издали казавшиеся такими красивыми, на деле оказались удручающе ветхими. Дворец явно был заброшен на многие годы – здесь никто не жил и никто не заботился о том, чтобы поддерживать его в должном состоянии. Через несколько минут, выбравшись из своего шатра, Сира бросилась к госпоже Рефет и воскликнула: – Неужели нам предстоит поселиться тут?! – Щедрость султана, по-видимому, ограничена стенами Константинополя, – сухо заметила пожилая дама. – Отвратительно! Разве мы можем здесь жить?! – негодовала Сира. – Нужно немедленно что-то предпринять! – Да, действительно… – раздался мужской голос. Обернувшись, они увидели принца. – Вспыльчивый нрав под стать твоим огненным волосам, – рассмеялся Селим. Густо покраснев, Сира пробормотала: – Прости твоей смиренной рабыне ее несдержанность, господин мой и хозяин. Принц снова рассмеялся. – В тебе нет ничего смиренного и рабского, Сира! Девушка побледнела, а Селим продолжал: – Но такой ты мне нравишься гораздо больше. В будущем я бы предпочел, чтобы вы, Сира, обращались ко мне как к мужу, а не как к придворному полубожеству. Тем не менее не забывайте, что я ваш господин. Я не позволю, чтобы мною командовала женщина. – Селим повернулся к тетке. – Я ничего не понимаю в домашних делах. Что следует сделать, чтобы мой дворец стал пригодным для жизни? Тетушка, не отдадите ли распоряжения от моего имени? – Дорогой мой мальчик, я не могу! Ведь я так мало знаю!.. Ты, наверное, забыл, что меня и твою мать взяли в гарем, когда нам едва исполнилось девять. С самого начала нас готовили к роли гедикли, но никак не домашних служанок. Однако Сиру учили таким вещам еще у нее на родине. Пусть распоряжается она, а я буду просто наблюдать за ее действиями. – Хорошо, – ответил Селим. – Думаю, однако, что первым делом нам нужно поставить шатры, чтобы можно было расположиться с удобствами. Сира, отправь записку Хаджи-бею и напиши обо всем, что здесь требуется. – Да, господин. – Обернувшись, девушка спросила у слуги: – Ты умеешь ездить верхом? – Да, госпожа. – Седлай мавританского скакуна, а потом возвращайся ко мне. А я напишу письмо, которое ты доставишь Хаджи-бею прямо в руки. Раб умчался выполнять приказание, а девушка, повернувшись к наставнице, проговорила: – Госпожа Рефет, может быть, вы запишете то, что я скажу? Я пока пишу по-турецки с ошибками. – Разумеется, дорогая. И что же мне написать? – Поведайте Хаджи-бею о том, что мы здесь обнаружили. А также о том, что нам нужны строители, чтобы привели в порядок кухни и бани. И еще – садовники! Нужно ведь обустроить сады! Кроме того, потребуется всевозможная мебель… и побольше рабов. И скажите ему, что все работы должны быть завершены через месяц. А пока что мы станем здесь лагерем, точно дикари-кочевники! Госпожа Рефет велела невольнице принести пергамент и перья. И принялась писать письмо. Сира же подошла к девушкам и сказала: – Что ж, сестрицы, мы очутились в выгребной яме, верно? – Быстро же ты догадалась броситься к нашему господину и предложить свои услуги, – проворчала Сарина. – С чего ты решила, что можешь тут командовать? – Это госпожа Рефет рекомендовала меня господину. О, Сарина, не будем ссориться! Тут столько работы!.. Ты когда-нибудь вела хозяйство в большом доме? Если да, то я буду счастлива передать тебе эту обязанность. Хочешь? – Нет, не хочу, – буркнула девушка. – Что ж, тогда этот груз мне придется взвалить на собственные плечи, – продолжала Сира. – Ведь когда-то, до того, как я попала в сераль, мне приходилось помогать бабушке вести хозяйство в отцовском замке. И, не окажись я здесь… была бы сейчас госпожой в собственном замке! Однако… В общем, мы все должны приняться за дело, чтобы наш господин был доволен. Сарина вздохнула и проговорила: – Мой отец был садовником в доме знатного сеньора, и я знаю толк в растениях и умею за ними ухаживать. – Прекрасно! Тогда ты должна заняться устройством сада. Турки любят свои сады, и принц – не исключение. Согласна? – Да, – ответила испанка. – Думаю, что справлюсь. Сира положила руку на плечо Сарины. – Значит, сады будут на твоем попечении, они – твое царство, договорились? Испанка кивнула и с усмешкой спросила: – А не боишься, что в моем саду будет красивее, чем в самом дворце? Сира не сразу нашлась с ответом. Наконец, улыбнувшись, сказала: – В любом случае красивый сад не навредит. Наконец, когда письмо в столицу было отправлено, Сира попросила у госпожи Рефет дозволения пройтись по имению, дабы осмотреться. Дозволение было даровано, и Сира неспешным шагом двинулась в обход. Она быстро поняла, что это место могло стать восхитительным уголком – нужно было лишь как следует потрудиться. Расположенное на вершине утеса над Черным морем, поместье располагало и полями, и лесными угодьями. Бродя меж деревьев, Сира услышала журчание ручья и, шагая на звук, обнаружила водоем с чистой водой и песчаным дном, наполняемый водой из небольшого водопада в дальнем его конце. Водоем был проточным – с устьем в другом конце, а оттуда вода, просачиваясь меж небольших валунов, падала вниз с утеса прямо в море. Опустившись на колени, Сира сложила руки ковшиком и зачерпнула воды. Вода оказалась необычайно приятной и прохладной! «Я расскажу об этом остальным потом, – решила она, – но сначала выкупаюсь сама!» О, как давно она не имела удовольствия купаться в уединении собственной купальни! Сбросив одежду, Сира бросила ее на траву, заколола длинные рыжие волосы и вошла в воду. Через минуту-другую она уже весело плескалась в воде, испещренной зайчиками послеполуденного солнца. В кои-то веки за последние несколько месяцев Сира почувствовала себя абсолютно свободной! Но, развернувшись, чтобы плыть к берегу, она замерла в ужасе. На берегу, возле ее одежды, сидел принц Селим, рассматривавший ее с веселым удивлением. Ее ноги коснулись дна, и она посмотрела на принца с замешательством и даже с некоторой досадой. – Выходи, моя маленькая Ундина, – сказал он. – Иначе твоя прекрасная кожа съежится от холода. – Я не могу, господин. – Отчего же? – Селим внезапно встревожился. – У тебя судороги?… – Нет, господин мой… – Сира силилась найти верные слова. – Просто я, господин… Я не привыкла появляться голой перед мужчиной. – Я поменяю твои привычки, – усмехнулся принц. – Прошу тебя, господин… – Если ты не выйдешь, моя русалочка, тогда я приду к тебе, – перебил принц со смехом и тут же сбросил с себя рубаху. Гладкую кожу его широкой груди с рельефными мускулами покрывал ровный загар. – Вода отлично освежит тебя, господин! – крикнула Сира, внезапно осмелившись его поддразнить. «Итак, она хочет поиграть… – удивился принц. – Вот проказница!» Проворно освободившись от сапог и шаровар, Селим шагнул к воде и нырнул. Вынырнув же на поверхность, он с удивлением обнаружил, что находился в водоеме в одиночестве – Сира выскочила на берег в тот же миг, как он скрылся под водой, и теперь поспешно одевалась. Подплыв к краю водоема, принц выскочил из воды, и его взгляд не сулил девушке ничего хорошего. Сира была обнажена до пояса, когда он схватил ее и распустил ей волосы, которые тотчас же упали на плечи девушки. В следующее мгновение принц впился поцелуем в ее губы, и она, задрожав всем телом, тихо вздохнула… и обмякла в его объятиях. Селим замер на несколько секунд – такого он никак не ожидал. Принц опустил лишившуюся чувств девушку на мягкий мох и внимательно посмотрел на нее. Ее темные ресницы казались угольно-черными на фоне белизны щек. А между ее грудей отчаянно трепетало сердце. Ужасно смутившись и растерявшись – ему никогда еще не приходилось иметь дело с женским обмороком, – Селим пытался сообразить, что же теперь делать. Очевидная беспомощность девушки охладила его пыл; более того, ему вдруг захотелось как-то поухаживать за ней. Протянув руку к накидке Сиры, он укутал ее, и в тот же миг она открыла глаза и прошептала: – Прошу тебя, господин, только не так… Я ведь не деревенская простушка, чтобы завалить меня в лесу. – Почему ты лишилась чувств? – спросил Селим. – Я испугалась, господин. – Слабая улыбка тронула губы девушки. – Мне показалось, что ты очень рассердился. – Мне следовало наказать тебя? – Да, господин, – со вздохом ответила красавица. Ее раскаяние казалось настолько искренним, что Селим невольно рассмеялся. – Но ты же и впрямь пригласила меня войти в воду! – Я тогда думала лишь о том, чтобы схватить свою одежду и сбежать, господин. – воскликнула она. – Ведь ты не стал бы преследовать меня голышом… Принц промолчал. Честность этой девушки просто обескураживала. А потом он вдруг с удивлением услышал собственный голос: – Знаешь, а я уже видел тебя обнаженной. Так что не нужно краснеть. Ты очень красивая. А в человеческом теле нет ничего такого, чего следует стыдиться. Может быть, ты станешь смелее, когда мы с тобой лучше узнаем друг друга. Сира опустила глаза. Некоторое время они сидели в молчании. Потом принц снова поцеловал девушку и тут же почувствовал, что она опять задрожала. – Не бойся, юная дева. Я не стану брать тебя силой, – ласково произнес принц. – О, мой господин… – Девушка тут же умолкла. А Селим, коснувшись пальцами ее губ, продолжал: – Ты права, моя прекрасная Сира, ты не деревенская простушка, которую можно взять в лесу. Когда настанет наша ночь, у тебя будет полная луна и комната, полная благоуханных ароматов. И будут персидские напевы, а также принц, который уже влюблен в тебя. А пока надень сорочку и возвращайся в лагерь. Мне ведь не нужно говорить тебе, что никто не должен знать об этой нашей встрече, верно? Девушка ушла, а Селим еще долго сидел возле воды, погруженный в глубокие размышления. Вид стройного тела Сиры распалил его страсть сверх всякой меры. Не лишись она чувств, он бы набросился на нее – и все испортил бы. Хаджи-бей много раз рассказывал ему об этих трех девушках, которых купил для него сам, но всегда отмечал именно Сиру. Когда же Селим спрашивал, почему так, ага лишь загадочно улыбался и отделывался намеками. – Ты сообразителен, сын мой, – говорил старый ага. – Скоро сам поймешь, почему эта девушка так тронула мое сердце. А я больше не стану влиять на твой выбор. И Селим вскоре понял, что имел в виду мудрый ага. Наблюдая за поведением Сиры на празднике в честь его дня рождения, он просто восхищался ею. С первых же минут она покорила его и умом, и тактом, и стремлением быть полезной. За эти три дня, что провел в пути их караван, принц успел заметить, что Сира – прирожденный вожак, что не мешало ей, однако же, быть доброй и ласковой с остальными девушками. К тому же, она была почтительна к его тетке. И, как выяснилось только что, она была еще и очень скромна. Всего этого было вполне достаточно, чтобы ему захотелось узнать о ней как можно больше. Узнать не только тело прекрасной рабыни – хотя как раз тело Сиры и занимало Селима в данный момент больше всего. Однако же… Ведь не меньше месяца уйдет на то, чтобы привести дворец в порядок. И разве сумеет он устоять, если все это время ему придется находиться поблизости от этой невинной соблазнительницы? Он обещал ей благоуханные, залитые лунным светом покои… И потому должен сдержать обещание во что бы то ни стало. Разумеется, он мог бы взять на свое ложе другую девушку. Но он не хотел другую! Да и Сира могла бы обидеться… Хм… странно… Оказывается, он боялся ее обидеть! Принц Селим проворно вскочил на ноги. Вернувшись в лагерь, он первым делом разыскал тетку. – Я уезжаю на охоту, – сообщил он ей. – Домашняя суета, весь этот шум и гам – это не для мужчины. Дворец станет пригоден для жизни не раньше, чем через месяц. Вот тогда я и вернусь. Не дав тетке возможности ответить, принц тотчас вскочил на коня и, кликнув своих татар, чтобы следовали за ним, ускакал прочь. Глава 12 Посланный к Хаджи-бею невольник вернулся с сообщением о том, что кызлар-ага собственной персоной прибудет на следующее утро, дабы убедиться во всем воочию. Сира небрежно бросила рабу мешочек с монетами. – Служи мне верно и ни в чем не будешь нуждаться. Слуга с улыбкой кивнул и поклонился. Ага прибыл не один. Он привел с собой караван, груженный роскошными шатрами и провизией. Были с ним и новые рабы. К закату свита принца была размещена со всеми удобствами, и над лагерем поплыл аромат кебабов из нежного мяса ягненка. Наступила ночь, и обитатели шатров стали готовиться ко сну. Но Хаджи-бей и госпожа Рефет, оставшись наедине, продолжали беседовать. – Я полагала, что наш дорогой Баязет должен был позаботиться о дворце, который подарил моей сестре, – проговорила пожилая женщина. – В этом деле я усматриваю руку коварной Бесмы, – ответил ага. – Но ничего страшного. Я уже говорил с султаном, и он решил, здесь необходим незначительный ремонт. – Незначительный? – возмутилась госпожа Рефет. – Возможно, в разговоре с султаном я несколько погрешил против истины, – спокойно ответил евнух. – Однако султану вовсе не обязательно знать масштабы предстоящих работ. Тогда он вряд ли проговорится об этом Бесме. Хотя нельзя исключать и того, что она в любом случае примется интриговать и попытается отправить к нам своего соглядатая. – Если она уже этого не сделала. – Нет, невозможно, – заявил ага. – Я ведь устроил так, чтобы новые рабы, которых назначили к принцу, жили отдельно от всех прочих обитателей дворца. И я самолично выбрал рабочих, которые прибудут на рассвете. Тем не менее мы будем начеку. Ничто не должно возбудить подозрений этой волчицы. Когда же все будет готово, я позволю ей заслать к нам одного-двух шпионов. Доносить им будет нечего, и через год-другой ложное ощущение безопасности убаюкает Бесму. У нее достаточно врагов и в Эски-серале, так что ей будет недосуг беспокоиться еще из-за какого-то ничтожного принца, который живет в нескольких днях пути от ее драгоценного Ахмеда. – Друг мой, твои таланты прямо-таки изумляют меня… – заметила госпожа Рефет. – Я не успокоюсь, пока сын госпожи Кесем на станет наследником султана Баязета! – решительно заявил ага. Госпожа Рефет пристально на него поглядела и тихо спросила: – Неужели ты так сильно любил мою сестру, Хаджи-бей? – Я любил ее так, как только может любить мужчина, не являющийся таковым… Она была мне и матерью, и сестрой, и другом. Представь, тогда я только появился в гареме… Испуганный девятилетний ребенок, оторванный от семьи, увезенный из родной страны и жестоко оскопленный! Большинство мальчиков, моих ровесников, умирали после такой операции. Я оказался одним из немногих счастливчиков, но в то время не знал этого. Кесем видела мой ужас, хотя сама была еще почти ребенком. Ты ведь помнишь, как она взяла меня под свое крылышко. Когда она стала икбал султана, я сделался при ней главным евнухом. Когда же родился ее сын, а старый ага умер, я занял его пост – благодаря ее влиянию! Я обязан ей всем, и я всегда разделял ее мечту о том, что султан признает своим наследником Селима. Она, как и я, видела, в какого выродка превратился воспитанный Бесмой Ахмед. Моя госпожа мертва, но ты, Рефет, жива, как жив и я. И мы сделаем так, чтобы мечта Кесем сбылась. Лагерные костры догорали, ночь подходила к концу, и небо на востоке начинало потихоньку озаряться светом нового дня. Лагерь оживал, наполняясь суетой. Из столицы прибыли рабочие, которым предстояло привести в порядок Дворец Лунного Света и вернуть ему былую красоту. Сира с помощью Зулейки и Фирузи исследовала небольшой дворец, отмечая, какие работы необходимо провести. Девушка-гречанка Ирис и Амара, что была родом из Индии, взяли под свое начало домашних слуг и надавали им множество поручений. Сарина же, закутанная в вуали с головы до пят, прошлась по всем участкам, где некогда были сады. Испанка ничего не записывала, смело полагаясь на свою память. Без промедления велела она рабам вырвать с корнем подлесок и сорняки, которые успели здесь разрастись так, словно именно они были хозяевами этих мест. Почва, освобожденная от сорняков и дикорастущих кустов, была вскоре распахана, удобрена и заново засажена тысячами весенних луковичных растений, красиво цветущими кустами и всевозможными фруктовыми деревьями. Им бы только дождаться весны! Воздух наполняло благоухание поздних роз и других осенних цветов, пересаженных из султанских теплиц. Уже через месяц Дворец Лунного Света вернул себе былое великолепие и теперь был подобен сияющей жемчужине, лежащей на зеленом бархате холмов. Чтобы очистить стены от грязи, их оттерли песком. Поврежденные колонны и окна, сломанные железные решетки и неработавшие фонтаны – все это привели в порядок. Кухонные печи снова пылали жаром, а кладовые заполнились припасами. Крыши заново покрыли тростником, а из вычищенных и побеленных конюшен доносилось веселое ржание лошадей. Интерьер дворца теперь поражал искусной расстановкой мебели, привезенной из запасников Эски-сераля. Повесили лампы, а также расстелили ковры. Еще во время своей первой прогулки по дворцу Сира обнаружила крыло, выходившее окнами сразу и на море, и на зеленые холмы, и она объявила, что гарем будет располагаться именно здесь. Чтобы сюда попасть, нужно было пройти сквозь двустворчатые двери, ведущие во внутренний дворик. Здесь местные торговки могли расположиться со своим товаром, который они предлагали женщинам принца. Справа от главных дверей находилась обшитая деревянными панелями дверь, ведущая в маленькую закрытую для посторонних переднюю, откуда можно было попасть в комнаты гарема, главный зал которого был огромен; здесь обитательницы гарема могли прогуливаться, не рискуя быть увиденными. Слева от зала располагался коридор, ведущий в бани. По левой стороне коридора находились шесть комнаток – каждая с собственной маленькой передней для евнуха или рабыни. Окна каждой из этих шести комнат смотрели в отдельный уединенный садик. Уже было решено, что управление домашними делами возьмет на себя Сира, которой должны были помогать Зулейка с Фирузи – до тех пор, пока не появится специально обученная невольница, которой и передали бы эту работу. Амара и Ирис по-прежнему распоряжались домашними слугами, а Сарина царствовала в садах. В один прекрасный день по дороге, заново вымощенной гравием, галопом проскакал всадник. Его немедленно препроводили к госпоже Рефет. – Принц Селим будет здесь к вечеру, – сообщил солдат. Услышав новость, девушки принялись за дело. Сарина отправилась в сад. Фирузи бросилась на кухню, дабы сообщить поварам, что ужин сегодня должен быть безупречен. Амара с Ирис приказали слугам немедленно вычистить и проветрить покои принца. А Сира с Зулейкой бегали повсюду – чтобы следить за приготовлениями во всем дворце. Наконец, вернувшись к себе, все девушки дружно проследовали в бани. Госпожа Рефет усмехнулась про себя. «Интересно, как долго продлится мир и покой во дворце теперь, когда принц возвращается?» – спрашивала она себя. И вот Селим прибыл и, к своему восторгу, увидел прекрасный уютный дом и юных красавиц, робко ему улыбавшихся из-за прозрачных вуалей. – Ну как, племянник, нравится ли тебе твой дом? – спросила госпожа Рефет, показывая принцу обновленный дворец. – Если честно – я поражен! – воскликнул Селим. – Уезжая, я никак не ожидал, что по возвращении найду дворец столь прекрасным! Даже сады выглядят так, будто были такими всегда. Во имя Аллаха – как тебе это удалось? – Но я-то сама ничего не делала, – с усмешкой ответила Рефет. Принц недоверчиво взглянул на тетушку, а та продолжала: – Племянник, разве ты забыл? Ты ведь оставил Сиру распоряжаться здесь. Именно она и прочие женщины твоего гарема создали это чудо! Если тебе понравился сад, поблагодари Сарину. А если мы угодили тебе с приготовлением блюд, – так это заслуга Фирузи. Ирис и Амара обучали невольников. Зулейка придумала обстановку и тайно дважды побывала в Константинополе, чтобы выбрать мебель в запасниках сераля. И за всем этим приглядывала Сира, которая правила твердой, но доброй рукой. Ты действительно благословлен Аллахом, раз у тебя такой гарем! – И вправду, они, по-видимому, очень умны, – заметил молодой принц. – Однако… как насчет другого? Согреют ли они мою постель? – О, дорогой племянник!.. – со смехом воскликнула госпожа Рефет. – Я прожила в Турции почти всю жизнь, поэтому могу сказать: если тебе недостает ума понять, каким сокровищем ты обладаешь, – тогда твоя глупость не имеет пределов! Твои девушки прошли отличное обучение и по части этого «другого». Не сомневаюсь, что ты останешься доволен. Все вы, мужчины, одинаковы. Поверь, никакие плотские утехи не порадовали бы тебя, если бы ты нашел вместо этого прекрасного дворца свинарник! Селим тоже рассмеялся. – Ох, тетя!.. – выдохнул он, утирая слезы с глаз. – Моя мать всегда говорила, что из вас, близнецов, ты – более деятельная и серьезная. – С этими словами принц обнял тетушку и поцеловал ее в щеку. Госпожа Рефет фыркнула и с лукавой улыбкой проговорила: – Годами ты, Селим, – взрослый мужчина, но проделками подобен мальчишке! Принц снова засмеялся и спросил: – Ты разделишь со мной ужин сегодня вечером? – Ах да, чуть не забыла! – воскликнула тетя. – В общем, твои девушки спрашивали… если ты не обессилел после дальнего пути, – не угодно ли тебе сегодня вечером отужинать в гареме? Действительно, Селим, пойди к ним. Девушки столько трудились, чтобы тебе угодить, а ведь они тебя почти не знают. – Очень хорошо, тетя. Почти месяц я провел исключительно в мужском обществе. Пора мне познакомиться с моими красавицами. Скажи им, что я приду. Госпожа Рефет низко поклонилась племяннику и вышла. В этот вечер Селим сидел во главе стола и в искреннем восторге смотрел на девушек, что его окружали. Они напоминали цветы в его саду – Амара была в бледно-голубом, как рассветное небо, Сарина – в ярко-зеленом, Ирис – в персиковом, Зулейка – в бирюзовом, Фирузи – в тускло-розовом, а Сира – в бледно-фиолетовом. И все они были прекрасны – каждая по-своему! Селим почувствовал, что в нем просыпается желание. Больше месяца он обходился без женщины на своем ложе, – если не считать одной девушки-дикарки из кочевого племени, которую он по случаю осчастливил на охоте. Подобно всем османским принцам, Селим обладал здоровым и неуемным мужским темпераментом. Улыбнувшись, Фирузи спросила: – Можно ли мне спеть для тебя, господин, песню моей родины? Сира изучала мой родной язык и сможет перевести тебе слова. Селим кивнул, и рабыня принесла лютню. Фирузи тронула струны. Песня была веселой, и девушка с серебряными волосами оказалась прекрасной певицей и музыкантшей. Сира же заговорила тихим голосом, переводя принцу слова, время от времени краснея в самых неприличных местах. Селим смеялся от души. Потом Фирузи завела нежную и романтическую персидскую песню любви. Тут поднялась со своего места Сарина и начала танцевать, чувственно извиваясь своим гибким телом в такт мелодии. Селим взглянул на остальных девушек. Решительно в эту ночь ему необходима женщина! Но он знал точно – знал с того самого дня, когда сидел возле водоема рядом с Сирой, что именно эта девушка будет первая на его ложе. О Сира!.. Сдержанная, рассудительная – и столь желанная! Шесть девушек оживленно щебетали, обмениваясь мнениями о сегодняшнем вечере. Они могли гордиться собой. Все прошло как нельзя лучше, и принц Селим явно был доволен. Они даже не заметили отсутствия госпожи Рефет, пока та внезапно не появилась снова. – Мой племянник желает, чтобы одна из вас пришла к нему сегодня ночью, – сказала пожилая женщина. Болтовня тотчас же стихла. Все девушки молча переглядывались. – Сира, у тебя всего час, чтобы подготовиться, – проговорила госпожа Рефет. – Иди же – и сделай все, что нужно. Глава 13 Остальные пять девушек смотрели на Сиру во все глаза, когда госпожа Рефет вывела ее к ожидавшим носилками. Долгие месяцы все они готовились к тому моменту, когда одну из них призовут к ложу господина. Но, как ни странно, сейчас все они радовались за Сиру, хотя конечно, каждая в душе немного завидовала рыжеволосой шотландке. Проворно подхватив носилки, рабы побежали по коридору, ведущему в покои принца. Через несколько минут, когда рабы опустили носилки на пол перед резной дверью, сопровождавший их евнух, взглянув на девушку, шепотом приказал: – Иди. Наш господин ждет часа наслаждений. Сира на дрожащих ногах выбралась из носилок и, нерешительно толкнув резную дверь, очутилась в личной спальне принца. Это была средних размеров комната с выложенной изразцами печью в углу, в которой горел огонь. Стены были завешены толстыми персидскими коврами в синих, зеленых и красных тонах. Начищенные до блеска бронзовые светильники распространяли вокруг мягкое сияние. Ноги девушки, которые, казалось, превратились в ледышки, осторожно ступали по ковру. Спальня принца была обставлена весьма скромно, но поражала роскошью отделки. Слева, на беломраморном возвышении помещалось квадратное ложе под балдахином из золотистого бархата. Возле двери стоял большой деревянный сундук, обитый позолоченной кожей. В дальнем углу располагался низкий круглый столик в окружении множества разноцветных шелковых подушек. Возле постели высокая серебряная курильница источала аромат горящего алоэ. Прямо напротив Сиры находилась дверь, ведущая в сад, откуда открывался вид на море. И голос принца донесся как раз из сада: – Иди ко мне сюда, Сира. Войдя в сад, девушка пала на колени, коснувшись лбом земли. Принц поднял ее и осторожно поцеловал в висок. – Впредь никогда не падай ниц передо мной, – сказал он. – Это годится для ничтожного раба, но не для образованной женщины. – Благодарю, господин. Он подвел ее к балюстраде над морем. – Моя голубка, сияние луны, отраженной в морской воде, не в силах соперничать с твоей красотой. – Благодарю, господин. Он устремил на нее внимательный взор: – Клянусь бородой пророка, тебя постарались закутать как следует, не так ли? – Да, господин, – ответила девушка. Улыбнувшись, принц приподнял ее вуаль. Когда же она вздрогнула, он спросил: – Тебе холодно? – Да, господин. – Хм… неудивительно. Эти одежды предназначены для того, чтобы соблазнить, а не для того, чтобы согреть. – Принц тихо рассмеялся. – В ногах постели лежит шерстяной халат. Завернись в него. Отступив в спальню, Сира сняла часть своих покрывал и набросила на плечи халат из мягкой белой шерсти. Одеяние застегивалось как раз под грудью; причем халат оказался ей впору настолько, как будто был шит специально для нее. Собираясь снова выйти в сад, она вдруг увидела, что принц стоит в дверях и наблюдает за ней. На нем также был длинный шерстяной халат. – Так теплее? – спросил он. – Да, господин. – За весь вечер ты трижды сказала «да, господин» и дважды – «благодарю, господин». Прежде ты была более красноречива. – Простите, господин, – прошептала Сира, уже готовая заплакать. Некоторое время принц молча ее разглядывал. Лукавый огонек вдруг сверкнул в его глазах, и он протянул к ней руки. Заплакав, Сира бросилась бежать, но тотчас остановилась, услышав его смех. – Так я и думал, – заявил Селим. – Ты по-прежнему меня боишься. Но успокойся, моя милая Сира. Не в моих привычках брать женщину силой – хотя однажды такой соблазн был очень велик. – О-о, господин, мне так стыдно!.. Умоляю, простите меня! Подойдя к ней, принц осторожно обвил рукой ее стан. – Сядь рядом со мной, юная дева. – Он увлек ее на гору подушек и продолжал: – А теперь послушай. Знаешь ли ты, почему я уехал после нашей встречи возле пруда? – Я думала, что вызвала ваше неудовольствие. – Нет, я вовсе не сердился. Я испугался. Я боялся, что забуду свое обещание и возьму тебя силой, если останусь с тобой рядом. Слышишь, как благоухает алоэ, моя маленькая? Видишь, как полная луна заглядывает в наше окно? Разве я не обещал тебе, что так и будет? Глупышка, я не из тех мужчин, что в ослеплении страсти готовы брать силой. – Я… не знала этого, господин. – Не знала?… Но это совсем на тебя непохоже, дорогая. – Тут он вдруг пристально посмотрел на нее и, заглянув ей в глаза, проговорил: – Сира, взгляни же на меня. Она в смущении подняла взгляд, и принц был ослеплен сиянием ее глаз. «О, Аллах! – мысленно взмолился он. – О, Аллах, дай мне силы не наброситься на нее прямо сейчас!» Склонив голову, Селим поцеловал девушку в губы. – Ты не упала в обморок! – воскликнул он в шутливом удивлении. – Смею ли попробовать еще раз? Из горла девушки вырвался нервный смешок. – Да, господин, – ответила она. – Когда ты так осторожен, мне не страшно. Тут он сжал ее в объятиях, и их губы встретились. Однако же, вопреки его первоначальному намерению, поцелуй получился долгим и невероятно страстным. И в тот же миг Селим почувствовал, как руки Сиры обвили его шею, а ее язычок скользнул по его зубам. Принц отстранился и, вздрогнув всем телом, пробормотал: – О, юная дева, юная соблазнительница, если ты не остановишься, я уступлю твоим чарам. – Боюсь, господин, что я всего лишь слабая женщина, – последовал ответ. – О, дитя, ослепленный твоей красотой, я едва не забыл, каким пугающим для девушки может быть первый опыт любви. Несомненно, тебе вбили в голову, что ты обязана быть покорной, дабы угодить мне, а также внушили мысль, что в случае неудачи твоя жизнь будет кончена. Селим снова привлек Сиру к себе, касаясь губами ее благоуханных волос. Аромат свежести, который источала эта девушка, близость ее тела зажгли в нем желание, но он решительно сказал себе: «Я не должен ее торопить, ни в коем случае не должен». Тут она подняла к нему лицо, и их губы снова встретились. Обвивая руками шею принца, Сира прильнула к нему всем телом, и тот, глухо застонав, подхватил девушку на руки и понес на ложе. Когда же он уложил ее на подушки и лег рядом, Сира приподнялась на локте, впиваясь взглядом в его губы. А принц яростно сжимал и разжимал кулаки, противясь желанию наброситься на нее. Наконец, наклонившись, он осторожно провел языком по ее губам. И тут же, не в силах устоять, потянулся к ее груди. Девушка вздрогнула, когда его нетерпеливые пальцы щелкнули застежкой ее халата и коснулись нежной плоти. Когда же он провел ладонью по ее бедру, у нее невольно вырвалось: – Нет-нет! Селим замер, устремив взгляд на длинные стройные ноги девушки. Тихо вздохнув, пробормотал: – Ах, Сира, если бы звезды могли видеть тебя сейчас, они бы погасли, стыдясь собственного уродства. Девушка шевельнулась, пытаясь запахнуть полы халата. – Лежи спокойно, – сказал принц. – Мне нравится на тебя смотреть. Сира в испуге побледнела, а затем густо покраснела. Селим же рассмеялся и провел ладонью по ее груди. Он чувствовал, как нежный сосок отвердевал под его большим пальцем. И чувствовал, как бешено стучало сердце девушки. – Назови меня по имени, – велел он. – Я никогда не слышал, как ты произносишь мое имя. – Селим, – прошептала она. – Еще раз. – Он снова провел ладонью по ее бедру. – Селим. Протянув руку, принц распустил волосы девушки, и они, пламенея, точно солнце на закате, упали ей на плечи. – Как ты красива… – прошептал он с улыбкой. – Я знал многих красавиц, но никогда не встречал подобной тебе. Юная дева, я хочу тебя. Если я должен ждать, чтобы завоевать твое сердце, я буду ждать. Но если бы я посмел, – клянусь Аллахом, овладел бы тобою прямо сейчас! – Да, мой господин, – прошептала Сира, потянувшись к нему. Селим в задумчивости посмотрел на нее, а девушка нежно ему улыбнулась. В следующий миг она оказалась под ним, и он услышал, как она прошептала: – Только осторожно. «Только осторожно» – слова эти гремели в его ушах, когда он вонзил в нее свой возбужденный ствол. Наткнувшись на преграду ее девичества, Селим почувствовал, как она напряглась, и остановился на миг, чтобы нежно ее поцеловать. Когда же тело девушки расслабилось, он резко вошел в нее, мгновенно пробив барьер. Но Сира не вскрикнула и не закрыла свои прекрасные зеленые глаза – напротив, глаза ее сделались огромными от удивления, и казалось, она мысленно воскликнула: «Ах, какая сладкая боль!» И она удивилась еще сильнее, когда, услышав тихий стон удовольствия, внезапно поняла, что он вырывался из ее собственного горла. И в тот же миг Сиру словно подхватил вихрь восторга; ее стройное маленькое тело выгнулось дугой навстречу мужчине, а юные груди с торчащими отвердевшими сосками прижимались к мужской груди. С самого начала она отчетливо чувствовала ритм его движений, а потом, когда боль отступила, Сира ринулась в жаркий водоворот головокружительного наслаждения. И внезапно, едва не рыдая, она выкрикнула имя принца, и по ее щекам заструились слезы. А он зарылся лицом в ее волосы и, не в состоянии более сдерживаться, излился в нее, сотрясаясь всем телом. На какую-то долю секунды их души, казалось, соединились, и у него возникло чувство, что теперь он принадлежал Сире навеки. Да-да, он обожал ее и не мог ею насытиться! И почему-то у него возникло ощущение, что отныне он сделался рабом этой женщины. Луна закатилась, и Селим взглянул на спавшую Сиру. Она лежала на боку, лицом к нему, лежала, подложив ладонь под щеку. Он наслаждался зрелищем ее обнаженного тела – влажным перламутровым глянцем кожи, коралловыми сосками грудей, угольно-черным частоколом ресниц на фоне белой щеки и золотисто-рыжей гривой спутанных волос, разметавшихся по подушке. Селим даже задрожал от желания – ужасно захотелось снова обладать ею. Но вспомнив, что бутон ее девичества был вскрыт им только что, он поднялся с постели и, подойдя к двери, приказал рабу принести горячей воды, льняных салфеток, прохладного питья и сладких пирожных. Когда все, что требовалось, было доставлено и сложено в ногах постели, Селим бережно перевернул спавшую на спину. Окунув мягкую ткань в ароматную воду, он осторожно стер с ее бедер засохшую кровь. Это полагалось бы сделать рабыне, но он не хотел, чтобы кто-то посторонний вторгался в волшебную сказку, созданную их любовью. Закончив, он отставил таз в сторону и, набросив легкое покрывало на спавшую, вышел на террасу. Сделал глубокий вдох, наслаждаясь прохладным воздухом. И вскоре способность размышлять вернулась к нему. «Я влюблен!» – воскликнул он мысленно и нисколько не смутился при этом. Никогда прежде Селим-хан не заводил настоящих отношений с женщиной, хотя женщин у него было предостаточно. Да, у него их было много, но не хватало одной-единственной, – и вот теперь… А она его очаровала, эта маленькая колдунья! Никогда еще не знал Селим чувств, одолевавших его сейчас. Любовь… Нежность… Желание защитить!.. Но как удалось юной невинной девушке овладеть мыслями и сердцем взрослого мужчины? Покачав головой, принц вернулся в спальню. Ему захотелось поговорить с Сирой, услышать ее чудесный голос и убедиться, что и она испытывала то же самое. Взяв в руку чашу с фруктовым соком, он сел на постель, а другой рукой легонько провел по стройному девичьему телу, наслаждаясь его чувственными изгибами. Она что-то тихо промурлыкала во сне – и вдруг, потянувшись, раскрыла глаза. Селим подал ей чашу с соком, и она с жадностью сделала несколько глотков. После чего вдруг спросила: – Долго ли я спала, господин? И как же хорошо я отдохнула… – Несколько часов, любовь моя, – ответил Селим, не в силах отвести от нее глаз. Под его пристальным взглядом Сира густо покраснела и, поставив чашу на столик возле постели, тихо проговорила: – Если ты будешь так смотреть на меня, мой Селим, я вспыхну, как пламя, и от меня останутся одни угольки. Он промолчал, а она с улыбкой спросила: – Сумела ли я доставить тебе удовольствие, господин? Глаза принца сияли, когда он в ответ прошептал: – Ты была несравненна, моя дорогая. Сира, смутившись, отвернулась и рассмеялась. Принц же вскочил с ложа – и вдруг тоже рассмеялся. И оба смеялись так громко и весело, что рабы, дежурившие за дверями, в недоумении переглянулись, – мол, неужели первая икбал господина сразу же оказалась настолько мудрой, что сумела так быстро ублажить принца? Тут Сира, схватив Селима за руку, привлекла его к себе, а он с ласковой улыбкой проговорил: – Если расскажешь кому-нибудь об этом фарсе, я велю тебя удушить, любимая. Сира тихонько рассмеялась в ответ. – О, господин, я ведь знаю, какое положение ты занимаешь, – прошептала она. И принц понял, что она никому не расскажет об их легкомысленной игре – ведь это была тайна, связавшая их двоих. Но неужели она любила его хотя бы немного? Обнявшись, они вели тихую беседу, пока не уснули. Сира проснулась, когда кто-то коснулся ее плеча. – Госпожа, скоро рассвет, – сказала рабыня. Кивнув, она медленно поднялась. – Куда ты уходишь, Сира? – послышался голос принца. – Скоро рассвет, господин Селим. Обычай требует, чтобы я вернулась на женскую половину. – Но ты придешь снова? – В его глазах были любовь и обожание. – Да. Когда мой господин меня позовет. – Сегодня вечером? Она ответила ему сияющей улыбкой. – Но господин должен вызвать меня официально. – Тебя позовут. – Принц встал, подхватил Сиру на руки и понес к ожидавшим ее носилкам (лица изумленных рабов оставались бесстрастными, пока они бежали по холодным безмолвным коридорам). Сира вспомнила, как боялась всего несколько часов назад. А теперь ее сердце переполняли радость и счастье. Носилки доставили девушку в гарем, где ее ждала госпожа Рефет. Сира бросилась к пожилой даме. – О, мадам, я так счастлива! – Так и следует, – с улыбкой ответила госпожа Рефет. – А теперь – за дело. Тебя ждет баня, и я приказала явиться мастерице массажа. А потом спать, дитя мое! Служанка вымыла Сиру ароматной водой, а искусная массажистка убаюкала ее возбужденное тело. Когда же с этим закончили, перед Сирой снова появилась госпожа Рефет. – Идем же, дорогое дитя. Я провожу тебя в твои новые покои. – А я что, не вернусь в мою прежнюю комнату, госпожа? – Не приличествует икбал принца Селима спать в комнате для рядовых гедикли, – ответила пожилая женщина. – По приказу моего племянника слуги втайне от всех трудились несколько недель, обустраивая твои новые покои. Они обставлены и украшены так, чтобы понравились именно тебе. – Но его так долго здесь не было… А вернулся он только сегодня… – За время отсутствия принца гонец несколько раз привозил от него письма, – с улыбкой ответила Рефет. – Но откуда он знал, что первой буду именно я? – Сира, он знал это с самого начала. Понимаю, что европейцам трудно поверить в то, что восточный принц, окруженный множеством прекрасных дев, может искренне полюбить, – но тем не менее это случилось. И неужели ты считаешь, что твоя первая ночь с принцем была обычным удовлетворением плотской страсти? – О нет! – вскричала девушка, густо покраснев. – Это было прекрасно и так искренне, что… – Она умолкла, не в силах подобрать нужные слова. Госпожа Рефет ласково улыбнулась. – Ничего больше не говори, – сказала она, погладив девушку по плечу. – Однажды я тоже испытала это. – Пожилая женщина распахнула двери в дальнем конце коридора, и они вошли в приемную нового жилища Сиры. Стены тут были выложены ярко-синими изразцами с геометрическим узором из ярко-желтой смальты, а прямо перед ними стоял маленький фонтан темно-красного полированного камня. И в обоих торцах комнаты имелись двери. – Там расквартированы евнухи, которые станут тебя охранять, – пояснила госпожа Рефет, указывая на дверь слева. – А там будут находиться твои служанки-невольницы. – Она указала на правую дверь. Пол под ногами был из того же темно-красного полированного мрамора, что и фонтан. А в стене, за фонтаном, находились еще две двери. Первая была узкой и низенькой, а вторая – большой двустворчатой, резного дерева с позолотой, и отсюда можно было попасть в огромный и шикарный зал. Сира с восторгом разглядывала все вокруг. В желтых мозаичных стенах были утоплены массивные деревянные балки, расписанные яркими цветами – красными, синими, зелеными и золотыми; росписи панельного деревянного потолка повторяли узоры на стенных балках, а пол был из молочно-белого мрамора. В центре комнаты находилась круглая печь, выложенная красной и желтой плиткой, а над печью висел конической формы колпак из начищенной до блеска меди. Наполняя салон теплом, в печи весело горело пламя, яркие отблески которого играли в оконных стеклах в дальнем конце комнаты. Собственно, вся стена состояла из маленьких стеклянных панелей, маскирующих небольшую дверку, через которую можно было выйти на крытую террасу с множеством колон, а затем – в обнесенный высокой стеной садик, нависающий над морем. Выйдя в прохладу раннего утра, Сира огляделась по сторонам. Сад был разбит идеально. Меж клумб петляли узкие тропинки. Тут были цветущие деревья и кустарники – сейчас их почки дремали в ожидании весны. Росли здесь хвойные деревья, похожие на ели, которые напомнили Сире о детстве, проведенном в родной Шотландии. Девушка прошла по одной из тропинок и набрела на бассейн с маленьким водопадом – казалось, сама природа устроила здесь этот водопад. И вдруг до нее дошло, что сад этот был очень похож на Глен Рэ – любимый сад ее детства, о котором она так часть рассказывала госпоже Рефет. Горячие слезы тихо покатились по ее щекам, и Сира поспешила их утереть. – Дорогая, мы хотели доставить тебе радость, – послышался голос за ее спиной. – Если же воспоминания твои слишком горьки, то сад можно переделать! – Нет, мадам. Ничего переделывать не нужно. Я плачу оттого, что поняла, какой любовью меня окружили. У меня не осталось сожалений. Сад… прекрасный! – Что ж, очень хорошо. Тогда пойди и взгляни на то, как турецкий вкус моего племянника украсил твою шотландскую горную долину. – Госпожа Рефет повела свою подопечную прочь от бассейна и указала на изящную беседку из бледно-розового мрамора в дальнем углу сада. – Селим назвал ее «беседкой рассвета». Как только встает солнце, его лучи, отражаясь в куполе, зажигают его всеми красками утренней зари. Тебе нравится? Сира кивнула, не в силах вымолвить ни слова. А госпожа Рефет улыбнулась и добавила: – Позже у тебя будет время все хорошенько осмотреть. Но сейчас пора отдыхать. Они вошли в салон, и Сира снова восхитилась окружавшей ее роскошью – тут были толстые многоцветные ковры на полу, сверкающие медные и бронзовые светильники, мебель из полированного дерева, разноцветные шелка и бархат драпировок и подушек. Госпожа Рефет подошла к стене и проговорила: – А здесь потайная дверь, за которой находится твоя спальня. Пожилая женщина легонько нажала на едва заметное возвышение на резной панели, и стена плавно отошла в сторону. Госпожа Рефет вошла в образовавшийся проем и, поманив за собой Сиру, продолжала: – Никому не говори об этой двери и пользуйся ею лишь в случае крайней необходимости. Спальня оказалась маленькой копией салона. Возле одной из стен, на позолоченном возвышении, находилась постель под зеленым шелковым балдахином, а в ближайшем углу располагался выложенный плиткой камин. Госпожа Рефет хлопнула в ладоши. Когда перед нею появились две красивые невольницы, она пояснила: – Это Фекрие, а это Зала, и они – твои личные служанки. Обе девушки поклонились и, ни слова не говоря, стали раздевать Сиру, чтобы переодеть в одежду для сна. – А теперь, дорогая, я оставляю тебя наслаждаться чудесными снами. Не сомневаюсь, что они будут счастливыми. – Поцеловав первую икбал племянника в лоб, женщина вышла из спальни. – Госпожа, когда вас разбудить? – спросила Зала. – За час до полудня, – ответила Сира, на которую вдруг навалилась невероятная усталость. Рабыни поклонились и оставили хозяйку одну. Сира легла, однако же, как ни странно, беспокойно ворочалась с боку на бок, затем, наконец, встала, достала из сундука накидку и вышла в сад. Небо уже алело и начинался рассвет, когда она добралась до беседки. Здесь, наедине с собой, она попыталась успокоиться и собраться с мыслями. Принц Селим влюблен в нее – в этом она была уверена. Ведь только влюбленный мужчина мог быть таким нежным… Да, конечно, она молода и неопытна, – но не настолько же глупа, чтобы не видеть, каким страстным желанием горели его глаза! Принц был господином, а она – его рабой, однако он забыл об этом, чтобы ей понравиться. Интересно, а как бы он повел себя с другими? Может, точно так же?… Нет-нет, таким нежным он мог быть только с ней. От остальных девушек принц ожидал бы покорности – ведь именно этому их учили в гареме его отца. Сира была потрясена, осознав, какая власть шла к ней в руки. Но ей следовало действовать осторожно, потому что Селим не из тех мужчин, которые позволят женщине верховодить – как бы ни были глубоки его чувства. И если она не подарит ему сына прежде, чем это сделает другая… Что?… Другие?! Ревность вонзилась кинжалом в сердце Сиры. О, ведь принц мог послать за любой из девушек, когда ему заблагорассудится! Пусть не сразу, но потом, когда она понесет, он точно не станет ждать. Селим-хан – здоровый и темпераментный молодой мужчина, и Сира не хотела себя обманывать. Однако сейчас, в эти мгновения, ей ужасно хотелось вернуться в его постель и снова стать любимой. А потом сидеть напротив него и говорить с ним, говорить, говорить… «Но неужели я тоже влюблена? – раз за разом спрашивала себя Сира. – Или я просто бесстыдная девка?» Ответа на этот вопрос она так и не нашла. Наконец, поднявшись, девушка пошла обратно в спальню. «Мне нужно поспать, – думала она. – А если я не высплюсь, то сегодня вечером буду выглядеть ужасно… О, Аллах, побыстрее бы наступил вечер!» Глава 14 Вызов последовал уже в полдень, а с ним прибыли и дары от Селима его возлюбленной в честь первой ночи, что они провели вместе, – а также в знак того, что он был ею доволен. Маленький гарем собрался в покоях Сиры. Сначала девушки робели, однако новая фаворитка, хоть и сознавшая силу своего положения, была все той же Сирой, которую они любили. Вскоре комнаты наполнились веселым шумом оживленной болтовни и взрывами смеха время от времени. Им как раз подали шербет, свежие фрукты и кофе, когда вошла рабыня и шепнула Сире несколько слов. – Пусть войдет, – кивнула девушка. Обратившись к подругам, она пояснила: – Это посланник от принца. В комнате воцарилась тишина, и тотчас же вошел евнух. Положив перед Сирой сложенный конвертом традиционный шелковый платок, посланник проговорил: – Прекраснейшая и достойнейшая из женщин, я принес тебе привет от нашего господина, принца Селим-хана, да живет он тысячу лет! Принц посылает тебе дары в знак своей любви и просит тебя явиться к нему в десятом часу сегодняшнего вечера. – Передай нашему благородному господину, что его рабыня благодарит за подарки, – ответила Сира. – Я подчиняюсь приказу и буду у него в десятом часу сегодняшнего вечера. Низко поклонившись, евнух вышел. Сира же разглядывала платок. В Эски-серале ей приходилось слышать о подарках султана Баязета. «Чем богаче вышивка на платке, – говорили ей, – тем выше похвала». Квадратный кусочек ткани нежнейшего голубого цвета был со всех сторон украшен золотой каймой, а также речным жемчугом, кораллами и бирюзой. Девушка дотронулась до него с благоговением. – О, во имя Аллаха!.. – внезапно воскликнула Сарина. – Открывай же скорее – или мы умрем от любопытства! На сей раз все согласились с заносчивой испанкой. Сира осторожно расправила прихотливые складки платка, и ее взгляду открылась изысканная кашмирская шаль цвета весенней травы. Кроме того, тут было ожерелье с серьгами из оправленной в золото бирюзы. И еще – кольцо с рубином в форме сердца, а также несколько очаровательных золотых браслетов, покрытых цветочным узором, – их Селим изготовил сам (подобно всем османским принцам, Селим обучался ремеслу и был искусным ювелиром). Щедрость принца лишила Сиру дара речи. Зато ее товарки восторженно заахали. Заметив состояние подруги, Фирузи тихо сказала: – Сира, это еще не все… – Но что же еще?! – изумилась девушка. – С евнухом был раб, и он оставил вот это. – Фирузи указала на большую шкатулку из слоновой кости, стоявшую у ног Сиры. В шкатулке обнаружились традиционный мешочек с золотыми монетами и два отреза ткани, один – шелковый, цвета павлиньего пера, а второй – из однотонного золотого газа. И, наконец, Сира достала из шкатулки обитый темно-зеленой кожей маленький ящичек, в котором нашла две золотые щетки для волос, а также черепаховые и золотые гребни. Кроме того, была крохотная хрустальная коробочка с черепаховыми заколками для волос, усыпанными жемчугом, четыре хрустальных флакончика с духами и зеркало настоящего венецианского стекла в оправе чеканного золота. – Ты явно сумела угодить принцу, – лукаво заметила Сарина, трогая пальчиком шелк. Госпожа Рефет подняла голову от вышивания и окинула взглядом своих подопечных. Сира же, пожав плечами, пробормотала: – Я не знаю, почему он выбрал меня первой… Я-то сама не сомневалась, что первой станешь ты, Сарина. Вчера вечером ты сразила нас всех танцем. А Фирузи, между прочим, замечательно пела… – Оставь эти свои дипломатические уловки, Сира! – воскликнула Сарина. – Разумеется, я тебе завидую. Все мы завидуем. Ведь ты – избранная! Я могла бы танцевать до упаду, а Фирузи петь, пока не охрипнет, – и все равно господин наш Селим выбрал бы тебя. И мне, увы, приходится смириться с этим. – Испанка рассмеялась и добавила: – Однако он позовет одну из нас, когда ты понесешь ребенка, – и тогда настанет твой черед ревновать! – Твое желание омрачить счастье Сиры отвратительно и достойно презрения, – с возмущением заявила Фирузи. – Нет-нет. – Сира покачала головой. – Сарина просто хочет заставить нас всех взглянуть правде в глаза. В конце концов и для каждой из вас придет время разделить ложе с нашим господином. И тогда вы тоже познаете счастье, которое уже познала я. Такова наша судьба, и мы не должны допускать, чтобы низкая зависть превратила наш дом в змеиное гнездо наподобие султанского гарема. Все мы – маленькая семья и поэтому должны быть счастливы ради нашего господина. Госпожа Рефет снова склонилась над своим рукоделием. «Поразительная мудрость в столь юные годы, – подумала она. – Хвала Аллаху – и зоркому глазу Хаджи-бея!» – Надеюсь, скоро у Сиры будет ребенок. Тогда она станет баш-кадин, – заметила Фирузи. – Так и будет, – сказала Зулейка, пристально глядя на Сарину. – Родится мальчик. Испанка же сверкнула глазами и воскликнула: – Чему быть – то случится по воле Аллаха, а не твоей, Зулейка! – И все же… – продолжала китаянка. – Говорю вам, не пройдет и года, как Сира успеет зачать сына. Он родится под знаком льва и, подобно льву, станет воином. Европа с Азией будут содрогаться при звуках его имени! Любимый своим народом, он будет править с величайшей мудростью! – Помолчи, Зулейка, – с укоризной в голосе произнесла госпожа Рефет. – Не следует дразнить Сарину! – Я не собираюсь ее дразнить, госпожа. Все это я увидела! Я знаю!.. – Где же ты могла это видеть, дитя мое? Зулейка расстегнула замочек тонкой золотой цепочки, что обвивала ее шею. С цепочки же свисал огромный опал каплевидной формы. – Его дала мне мать, когда я покидала Китай. Она сказала, что с его помощью я смогу заглянуть в будущее, если придет такое желание. Нужно только освободить ум от всех до единой мыслей и пристально смотреть на опал. – Но тогда, – не сдавалась Сарина, – почему же ты не смотрела в него по дороге к шаху и почему не узнала, что тебя ждет? – Я посмотрела – и увидела себя в окружении роскоши с мужчиной, который меня любит. Я никогда не видела шаха и, естественно, предположила, что это был именно он. Но то был принц Селим! Вчера вечером, когда он позвал Сиру к себе на ложе, я снова заглянула в мой опал. Я увидела, что Сира будет очень счастлива, а еще я увидела ее сына, которому суждено стать великим султаном. – Но что ты увидела для каждой из нас? – Сарина, я не смотрела. Мой опал – не игрушка! Не следует расспрашивать его по пустякам! – А вот это – слова зрелой женщины, – одобрительно заметила госпожа Рефет. – А теперь, мои юные дамы… День идет, а вы еще не покончили со своими повседневными обязанностями. Сиру же я сегодня освобождаю, поскольку ей нужно отдохнуть. Все девушки послушно поднялись, хотя и с неохотой, и Сира осталась наедине с госпожой Рефет. – Я не смогу заснуть, – пробормотала она со вздохом. – Тебе необходимо научиться держать себя в руках, Сира, – сказала пожилая женщина. – Баш-кадин моего племянника придется нести большую ответственность. Будучи матерью нашего султана, ты станешь править всеми нашими женщинами. Многое тебе придется делать против собственной воли, но к этому следует привыкнуть, поэтому главное для тебя сейчас – твердость характера, которую ты должна выработать в себе. – Ты веришь Зулейке? – спросила девушка. – Ведь она сказала это, чтобы разозлить Сарину, верно? – Может, и для этого. – ответила пожилая женщина. – Но я все равно верю Зулейке. В нашем мире действуют невидимые силы, неподвластные логике и нашему пониманию. Тем не менее они существуют. Умение заглянуть в будущее – одна из таких сил. – Это колдовство? – Это божий дар. Ты сейчас говоришь точно невежественная крестьянка. Неужели среди твоего народа нет провидцев? Хорошо известно, что кельты и шотландцы обладают незаурядной силой духа. Не сомневаюсь, что ты обладаешь этой силой. Разве не спрашивала ты себя, отчего прекратила сопротивление, попав в плен? Ты оставила сопротивление, потому что некий внутренний голос сказал тебе, что это – твоя судьба! Что же касается Зулейки… Видишь ли, ее народ знает толк в таких вещах. А люди твоего племени, воспитанные в христианской религии, приучены бояться того, что не прописано или одобрено вашей строгой верой! Это невежество самого дурного сорта. Однако ты не бойся, моя милая. С каждым днем ты все больше становишься турчанкой, и очень скоро ты забудешь свои детские суеверия. А теперь ступай. Тебе все-таки нужно отдохнуть. Позже я загляну к тебе. Сира встала и направилась к себе в спальню. Слова госпожи Рефет озадачили ее и не давали покоя. Она кивнула своим рабыням, и те раздели ее, омыли теплой ароматной водой и накинули на нее легкий просторный халат. Отпустив служанок, Сира растянулась на кушетке, обдумывая то, что сказала ей тетка Селима. Когда через несколько часов пожилая дама заглянула в ее спальню, Сира крепко спала, и на лице ее было счастье и умиротворение. Глава 15 Шли месяцы, но к ложу Селима требовали одну лишь Сиру. О, как трогательно они были влюблены друг в друга! И даже почти не скрывали, что постоянно желали только одного – остаться наедине. Конечно, принц был щедр и к остальным девушкам своего гарема, но все же они не могли не чувствовать, что ими пренебрегали. Они не роптали в открытую лишь из-за любви к дорогой Сире; к тому же, обнадеживала новость, доставленная одной невольницей: оказалось, что у Сиры уже второй месяц не было крови. И было ясно: вскоре ей придется сказать об этом принцу – и тогда настанет черед одной из них. Но девушки очень удивились бы, узнай они, что Селим с Сирой далеко не все вечера проводили в любовных утехах; иногда они просто подолгу разговаривали – говорили обо всем на свете и, конечно же, о будущем. Но Сира, разумеется, ни словом не обмолвилась о том, что знала о планах аги и госпожи Рефет, собиравшихся в один прекрасный день сделать Селима султаном. Она прекрасно понимала: несмотря на любовь принца, ей следовало быть предельно осторожной. Она решила, что откроется ему лишь тогда, когда окончательно завоюет его доверие. И в какой-то момент принц Селим, у которого никогда еще не было настоящего друга, с удивлением обнаружил, что таким другом сделалась для него Сира – именно это отличало ее от остальных девушек и ставило в особое положение. Но при этом гарем и его хозяин жили одной семьей; почти каждый вечер все ужинали вместе, что в турецком обществе было делом почти неслыханным. Случалось и так, что по вечерам устраивались развлечения. Однажды к ним явился индийский факир, который своей магической силой поднимал канат в воздух, карабкался по нему и исчезал, чтобы через минуту снова возникнуть из ниоткуда – да еще с букетом цветов, который он преподносил затем госпоже Рефет. В другой раз у них были дрессированные животные, а однажды – египтянин с группой танцовщиц. Селиму они очень понравились, а вот его гарему – нет. Мало-помалу принц узнавал свой гарем все лучше и лучше. Он, например, довольно быстро понял, что надменная Зулейка на самом деле была очень застенчива, а за наивной веселостью Фирузи скрывался острый проницательный ум. Амара с Ирис были именно теми, какими казались – милыми и покорными. Пылкая и острая на язык Сарина на деле оказалась доброй и искренней, – однако как же она боялась быть отвергнутой!.. Селиму нравились все его девушки, и он почитал себя счастливцем. Однако лишь Сира владела всеми помыслами молодого принца; и он по-прежнему не мог насытиться ею. А юная шотландка с огненно-рыжими волосами по-прежнему купалась в любви своего господина, но не кичилась своим счастьем и удачей, поэтому в гареме царили мир и согласие. Однако в начале февраля Сира была вынуждена признать, что ее тело больше не следовало лунному циклу. Итак, она зачала дитя. Сначала эта новость привела ее в восторг, но затем она залилась нервными слезами. А госпожа Рефет тихо посмеивалась и говорила: – Не беспокойся, дорогая, со мной было то же самое, когда я поняла, что у меня будет ребенок. – О, все кончено! – рыдая, восклицала Сира. – Я больше не могу к нему приходить, а он зовет меня к себе и сегодня ночью! – Именно сегодня ты можешь пойти к нему, Сира. Но ты обязана все ему сказать. Услышав новость, мой племянник с ума сойдет от радости! Но девушка топнула ногой и пробурчала: – Эти предрассудки просто смешны! Почему я не могу быть с ним и после?! – Это не предрассудки, моя дорогая. Даже в Европе образованный мужчина не станет спать со своей беременной супругой. Иначе может случится выкидыш. Или ты хочешь потерять ребенка? Неужели собственные удовольствия для тебя важнее, чем сын моего племянника? По лицу девушки покатились слезы. – Нет, я не хочу потерять ребенка. Но я не хочу также терять Селима. Ведь в тот вечер, когда я не пойду к нему – пойдет другая. Он полюбит ее и забудет меня. А я этого не вынесу! – Ты меня удивляешь! – с укоризной воскликнула пожилая дама. – Неужели ты так плохо знаешь моего племянника, неужели думаешь, что он может тебя бросить? – Она крепко обняла девушку и ласково добавила: – Вот так, дитя мое, поплачь, поплачь… Это просто из-за твоей беременности. Через несколько недель пройдет. – Мне так стыдно!.. – рыдая, воскликнула Сира. – Но вы совершенно правы. Я этого ждала. И я счастлива, правда. И еще горда тем, что ношу сына нашего любимого господина. Тетка Селима вскинула брови. – А ты уверена, что это – именно сын? – Зулейка сказала, что я понесу сына. И я чувствую, что так оно и есть. – Тогда утри слезы, моя милая. Не то к вечеру твои глаза распухнут и покраснеют. В тот вечер Сира постаралась быть особенно красивой. Из зеленой, как морская волна, парчи – то был подарок Селима – она велела сшить накидку, которую надела поверх шаровар и корсажа, сшитых из золотистого шелкового газа, также преподнесенного ей Селимом (и Сира по-прежнему была стройна, как тростинка; а ее положение выдавал лишь слегка округлившийся живот). Шею обвивало ожерелье из оправленной в золото бирюзы, и бирюзовые же серьги были вдеты в мочки ушей. Волосы она убрала так, как особенно нравилось Селиму – прямой пробор разделял их роскошную массу на две половины. Подобранные серебряными лентами, они свободно ниспадали, одна – вдоль спины, а другая закрывала правую грудь. В урочный час она села в знакомые носилки, и ее понесли коридорами дворца на половину принца. Сира бросилась к дверям; а рабы улыбались во весь рот, видя нетерпение прелестной икбал. Селим вышел ей навстречу и воскликнул: – Я истосковался по тебе, свет моих очей! – А я истосковалась по тебе, мой господин! Ты охотился или снова уезжал в Константинополь? – Сира, а что тебе известно о моих поездках в столицу? – спросил принц, крепко схватив ее за руку. – Господин, ты делаешь мне больно. Что же до твоего вопроса… Достаточно сказать, что я знаю: в один прекрасный день ты станешь султаном. Он выпустил ее руку. – Откуда ты это знаешь? – От Хаджи-бея, господин! И мы все это знали. С самого начала! – Какого начала? И кто такие «мы»? – Зулейка, Фирузи и я. В ночь перед прибытием в Константинополь Хаджи-бей объяснил нам, как обстоят дела, и посвятил в свой план – сказал, что намерен сделать тебя султаном. Думаешь, это лишь случайность, что твой отец ни разу не увидел нас среди своих гедикли? Нас намеренно держали подальше от его глаз. Берегли для тебя! Так задумала твоя мать. Она отправила Хаджи-бея найти трех девушек – умниц и красавиц, которые смогли бы помочь тебе, сделавшись твоими кадин. – Значит, тебя и твоих подруг купили, обещав богатство и власть? – спросил Селим, помрачнев. Зеленые глаза Сиры вспыхнули гневом. – Да, господин, нас именно купили! Но вовсе не обещаниями! Поверь, каждая из нас, сгорая от стыда, стояла обнаженной перед толпой вожделеющих негодяев, которые еще смели называть себя мужчинами! Некоторым даже достало наглости требовать доказательства нашей девственности! Разве Фирузи просила, чтобы ее вырвали из объятий жениха в самый день свадьбы? А Зулейка, которой предстояло стать женой шаха, – разве хотела она, чтобы ее завлекла в коварную ловушку обыкновенная наложница? И разве она хотела, чтобы ее выставили на продажу на невольничьем рынке в Багдаде? А как насчет моего нареченного, Рудольфо ди Сан-Лоренцо? Неужели мы с ним предполагали, что для меня все закончится вот так? Наша судьба и воля Аллаха решили дело. Осмелишься ли ты оспаривать волю Аллаха? Или посмеешь обвинить нас в продажности? Не полюби мы тебя с первого взгляда, господин, – мы могли бы предать тебя давным-давно! Селим с изумлением смотрел на разгневанную девушку. Он знал, что у нее есть характер, но подобного взрыва никак не ожидал. – Итак, моя «Огненная»… Знаешь, ты и в самом деле огонь. Но скажи, как бы ты меня предала, если б захотела? – Отправила бы письмо госпоже Бесме. Она заплатила бы целое состояние – только бы добыть доказательства того, что ты замышляешь предать ее сына! – А как бы ты отправила подобное письмо? – допытывался принц, еще больше помрачнев. – Через одного из ее доносчиков, господин. Во дворце их несколько. – Что?… – Лицо принца вытянулось. – Откуда ты знаешь? Кто они? – Их знают только Хаджи-бей и госпожа Рефет. – Я завтра же отправлюсь к нашему аге и заставлю назвать имена тех, кто осмеливается шпионить в моем доме, – заявил принц. – А потом я покончу с ними! – О, мой господин, ты сущее дитя! Не позволь Хаджи-бей внедрить в наш дом соглядатаев злодейки Бесмы, – это дало бы пищу для подозрений. Бесма бы задалась вопросом – а почему? Поэтому мы должны делать вид, что ничего не знаем, понимаешь? – Сира тихо рассмеялась и добавила: – О, как же неискушен ты в женском коварстве… Селим снова нахмурился, но тут же невольно рассмеялся – смех Сиры оказался слишком уж заразительным. – Клянусь Аллахом, я болван! – воскликнул он. – Ты простишь меня, Сира? Как я мог усомниться в тебе и других девушках? – Мне не за что тебя прощать, господин. Ты так долго жил с ощущением опасности, что, естественно, привык всех подозревать. Но ты не должен бояться меня и остальных девушек. Поверь, мы преданы тебе. – Положив огненно-рыжую головку на плечо Селима, Сира прильнула к нему и тихо добавила: – У меня вспыльчивый нрав, господин мой Селим. Простишь ли ты свою никчемную рабу? – сказав это, она подняла на него глаза. Ее угольно-черные ресницы трепетали. Принц снова рассмеялся и воскликнул: – Но тебе придется поплатиться за свою вспыльчивость, моя малышка! Пусть я не искушен в женском коварстве, но женщин-то я все-таки знаю. – Запустив руку под покров отороченной мехом пелерины, он начал ласкать знакомое тело. Губы его нашли нежное углубление между шеей и плечом Сиры, а ее тихий голос, раз за разом повторявший его имя, еще больше возбуждал молодого принца. Наконец, подхватив Сиру на руки, Селим понес ее на ложе. И в ту ночь они любили друг друга так нежно, как никогда больше им не доводилось. Казалось, в те чудесные мгновения соприкасались их души, и Сира в конце концов расплакалась от счастья. А ночью она долго лежала без сна, рассматривая лежавшего рядом с ней мужчину в смутном освещении спальни. Во сне все его страхи и заботы отступили, и теперь принц казался беззащитным мальчиком, – а ведь он был одиннадцатью годами ее старше! Зимний ветер и солнце сделали его кожу еще более смуглой. И сейчас, когда его серые глаза были закрыты, густые черные ресницы казались мазками сажи на щеках. Нос у него был прямой и горделивый, а тонкие губы, что прикрывали ровные белые зубы, казались, однако же, необыкновенно чувственными. В отличие от братьев, Селим не носил бороды – вернее, отрастил было бороду, однако она придавала ему столь царственный вид, что мать заставила ее сбрить – дабы не привлекать к себе ненужного внимания. И Селим поклялся никогда больше не носить бороды – до того самого дня, пока не сделается султаном. Внезапно принц пошевелился во сне и вытянулся во весь рост. А потом тишину вдруг нарушил его голос: – Почему ты не спишь, моя маленькая гурия? – Я слишком счастлива, мой господин. Он зарылся лицом в ее душистые волосы, а она тихо, почти шепотом, добавила: – Но я не смогу больше приходить к тебе, Селим. Он резко приподнялся и сел. Сира же с улыбкой сказала: – Мой любимый господин, я жду ребенка. Глаза принца расширились – и сон мгновенно покинул его. – Ты уверена? – спросил он шепотом. Она кивнула. – А когда? – В конце лета. Когда созреет пшеница, созрею и я. Зулейка говорит, что будет мальчик и что он родится под знаком Льва. А еще она говорит, что он станет великим султаном. – Значит, сын?… – в задумчивости пробормотал принц. И вдруг радостно воскликнул: – Слава Аллаху, сын! – Он сжал Сиру в объятиях и спросил: – Кто еще знает? – Только госпожа Рефет. – Никто больше не должен знать до тех пор, пока… – О, Селим!.. – Сира тихонько рассмеялась. – До тех пор, пока я не приставлю к тебе двоих телохранителей и специального человека, который будет пробовать твою еду. Бесма ни перед чем не остановится, если узнает, что ты ждешь ребенка. Известно, что она не раз пользовалась ядом. Сира побледнела, и Селим поспешно продолжал: – Но ты не бойся, любимая. Ни тебе, ни ребенку никто не посмеет причинить вред. Утром я сам отправлюсь в Константинополь и куплю рабов. – Селим, пусть тебе поможет Хаджи-бей! У него безошибочное чутье. На рассвете я могу отправить Хаджи-бею записку. Он будет ожидать тебя в Константинополе. Принц внимательно посмотрел на жену. – Что, Сира, еще одна тайна? Она тихо рассмеялась. – Видишь ли, у нас в голубятне есть несколько почтовых голубей – подарок от Хаджи-бея… Выпусти их, и они полетят прямо в дворцовую голубятню. – Клянусь бородой Пророка, мой кызлар-ага – хитрейший из смертных. Хорошо, отправь ему записку. – Улыбнувшись, принц увлек Сиру на ложе добавил: – Ведь сегодня – наша последняя ночь, не так ли? – Пока не родится наш сын… – Тогда не будем терять времени. Когда я вернусь из столицы, мне придется заняться ужасно скучным делом – лишить девственности и обучить любви еще одну робкую девицу. Сира ухватила его за прядь темных волос и с силой дернула. Принц взревел в притворном гневе, а она прошипела: – Животное, сын безгорбого верблюда… Селим со смехом сжал ее запястье, а затем, поцеловав надутые губки, воскликнул: – Воистину – изумительно! Как же хорошо ты обучилась турецкому языку, любимая! Тая в его объятиях, Сира прошептала: – Люби же меня быстрее, люби меня, господин мой Селим, ведь нам отпущено так мало времени… Глава 16 Госпожа Рефет строго посмотрела на племянника, уже вскочившего в седло. – Не нравится мне это, Селим! – воскликнула она. – Совсем не нравится! Принц улыбнулся тетке и ответил: – Тем не менее, тетушка, таково мое желание. Мы вернемся через четыре дня. Береги же как следует мои сокровища! – Дернув поводья, он кивнул мальчику в тюрбане, который тоже вскочил на коня, и направился в сторону Константинополя. За ним тотчас же последовал его татарский эскорт. Оказавшись на главной дороге, принц повернулся к своему юному спутнику и с улыбкой спросил: – Ну, Фирузи, как тебе наше приключение? – Мне очень нравится, господин, – ответила девушка, сверкнув глазами из-под своего огромного тюрбана. – Однако я не понимаю, почему… – Сира ждет ребенка, – пояснил принц. – Но об этом не знает никто, кроме моей тети. И никто не должен знать, пока я не предпринял меры к ее безопасности. – Бесма, да?! – воскликнула девушка. – Вот именно, – ответил принц. – В Константинополе мы должны встретиться с Хаджи-беем в доме Давида бен Кира. Этот человек тайно продает рабов важным господам. Я куплю телохранителя и раба, который будет пробовать пищу. – Но зачем тебе я, господин? Ты играешь с огнем. Ведь если слух о нашей выходке дойдет до ушей наших врагов, разразится ужасный скандал. – Ах, Фирузи, я хочу купить для Сиры особенный подарок. И ты поможешь мне его выбрать. Ты – женщина и, наверное, лучше знаешь ее вкусы, чем я. И поверь, никто не обратит на тебя особого внимания, раз ты переодета мальчиком. – Уж и не знаю, сумею ли потом оттереть эту коричневую краску с лица, – со вздохом пробормотала девушка. – Если твои служанки не сумеют справиться с подобной задачей, моя жемчужина, мы попробуем сделать это вместе – ведь в нашем распоряжении будут долгие ночи! Фирузи ахнула в изумлении и пробормотала: – А как же Сира?… – Сира прекрасно понимает: чем раньше я возьму новую икбал, тем меньше она будет страдать. Я не хочу причинять ей боль. – Принц внимательно разглядывал скакавшую рядом девушку. Маскарад удался на славу. Лицо ее казалось смуглым под слоем краски, волосы скрывал тюрбан, а полные груди были туго перетянуты под плотным слоем одежды. – Ты очень красива, дорогая. Я уже с нетерпением жду момента, когда мы, наконец, покончим с нашим делом в Константинополе. Фирузи робко посмотрела на принца из-под ресниц и ничего не ответила. Проведя целый день в седле, они ненадолго остановились возле городских стен, а после утренней молитвы въехали в иудейский квартал. Спешившись перед домом Давида бен Кира, Селим предупредил девушку: – Говори поменьше и называй меня «хозяин». – Да, хозяин, – кивнула Фирузи. Принца и его спутницу встретил сам Давид бен Кир, приветствовавший их низким поклоном. – Ты делаешь огромную честь моему бедному дому, принц Селим! Прошу, сюда! Кызлар-ага ожидает в моих личных покоях. Хаджи-бей поднялся при их появлении. – Селим, сын мой! Ты прекрасно выглядишь. Однако зачем понадобилось покупать новых рабов, да еще – так срочно? Неужели во дворце недостаточно слуг? – А Сира еще не сообщила?… – В ее записке было лишь сказано, что ты желаешь купить раба для охраны и еще одного – чтобы пробовал пищу. – Меры предосторожности, – отозвался Селим. – Видишь ли, Сира уже носит ребенка… Когда эта новость дойдет до злокозненной кадин моего отца – а Сира уверена, что дойдет, – у нее, возможно, возникнет соблазн поскорее с ней расправиться. У Ахмеда нет детей, и Бесме не понравится, что я стану отцом. – Я восхищен твоей удачей и вижу мудрость в твоих действиях, весьма предусмотрительных, – ответствовал Хаджи-бей. Повернувшись к Давиду бен Киру, он спросил. – Ты можешь предоставить нам таких рабов? – Конечно, господин ага. У нас прекрасный выбор. Торговец хлопнул в ладоши, сказал несколько слов на ухо тотчас подбежавшему слуге, а через несколько минут дверь распахнулась, и в комнату вошли с десяток молодых мужчин. Селим внимательно осмотрел вошедших. Его внимание привлек высоченный негр с темно-коричневой кожей и короткими курчавыми волосами; причем вид у него был самый разбойничий. Давид бен Кир набросился на своего надсмотрщика над рабами и закричал: – Дурак, – он указал на раба, которого заметил Селим. – Уведи этого дикаря! Рабы нужны принцу, а не лавочнику из глухой провинции!.. – Погоди, Давид, – перебил принц. – А что не так с этим негром? Мне кажется, что из него получится отличный телохранитель. – Нет, ваше высочество. У Арслана – помутнение рассудка! Он чуть не убил прошлых своих хозяев. Я намерен продать его в каменоломни. – Арслан, шаг вперед, – приказал Селим, и великан стал перед принцем. – Это правда? – Да, господин. Селим отметил, что глаза чернокожего светились умом. – Арслан, а почему? – Потому что это были очень жестокие люди, господин. Я попал в рабство еще пятилетним ребенком и с тех пор видел только жестокость. А ведь раньше в моей жизни были и любовь, и сострадание! Мне невыносимо видеть, как мучают невинных юных девушек лишь из-за того, что они слишком напуганы, или бьют добрых жен, лишь потому, что те состарились и лишились былой красоты. И если это называется помрачением рассудка, – то да, тогда я безумен! – Я не бью своих женщин, – ответил Селим, – но мне очень нужен сильный и преданный человек, который мог бы беречь как зеницу ока самую драгоценную из жемчужин – мою жену. Она носит ребенка. – Если купишь меня, я не спущу с нее глаз. Но господин, если ты жесток, то я не отвечаю за свои поступки. Селим вопросительно взглянул на Хаджи-бея, и старый ага тихо произнес: – Доверься своему чутью, сын мой. Утвердительно кивнув, принц повернулся к Давиду бен Киру. – Я его беру, – сказал он. – И не надо так удивляться, друг мой, мне нужен как раз такой евнух. Он будет предан одной лишь Сире, и никто не сможет его подкупить. – Очень хорошо, господин. Будь по-твоему. – Торговец подал знак Арслану, и тот отошел в сторону. Остальных же рабов увели прочь. – А теперь, принц… Видишь ли, мы с Хаджи-беем уже выбрали того, кто будет пробовать пищу. Это египтянин с таким прекрасным обонянием, что способен учуять любой яд – даже такой, что не имеет вкуса. А еще он может сделать тебя неуязвимым к любым ядам. Это очень дорогой раб, но он стоит своих денег. – Тогда дело наше сделано, Давид. – Но вы не можете уйти, не подкрепившись, господин. У меня есть девушка-рабыня, которая готовит шербет, достойный уст самого Пророка. – Работорговец хлопнул в ладоши, и появились две невольницы, одна из которых несла поднос. Девушка с подносом – невысокая и некрасивая – споткнулась о столик и вскрикнула: – О, лорд Ламерей! Стол стоит там, где полагается быть скамеечке для ног! – Знаете, господин, – прошептала Фирузи на ухо принцу, – не могу придумать для госпожи подарка лучшего, чем девушка-невольница, которая говорит на ее языке. Поверьте, вы очень ее порадуете. – Ты прав, парень, – улыбнулся принц. – Давид, сколько стоит эта девушка? – Вот эта? Пять динаров, господин. Но она – совершенно никчемная. Я пытался научить ее подавать блюда, но она упряма как осел. И вообще, бед от нее больше, чем пользы. – Когда от женщины одни неприятности, значит – тут замешан мужчина, – многозначительно заметил Хаджи-бей. – Твоя правда, – согласился Давид. – И в данном случае этот мужчина ее муж. Замечательный молодой человек! Он ученый и говорит, пишет и читает на нескольких европейских языках, а вдобавок – на турецком и персидском! Из него вышел бы отличный секретарь, однако же… – Сколько за всех четверых? – перебил принц. – За четверых, господин?… – Ты слышал, что я сказал. – Хм… дайте подумать. Пятьдесят динаров за Арслана, господин. Сотня – за египтянина. И это – специальная цена, только для тебя, господин. И еще… Сотня за секретаря и пять динаров за его бестолковую жену. Всего двести пятьдесят пять золотых динаров, мой господин. – Нет-нет, Давид, – возразил принц. – Сотня – за египтянина, двадцать пять – за Арслана, плюс пятьдесят за секретаря и его жену. И того – сто семьдесят пять динаров, согласен? – О, господин, ты доведешь меня до нищеты! – воскликнул торговец. – Двести тридцать – и никак не меньше! – Хорошо, двести. Больше я дать не могу. – Идет! – воскликнул Давил бен Кир. – Я добавлю еще повозку и кучера, чтобы довезти их до твоего дворца. Ведь они нужны тебе сегодня, да, господин? – Да, сегодня. Но никакой повозки, Давид. Одолжи мне четырех лошадей. Один из моих рабов вернет их тебе в мой следующий приезд в столицу. Повозка едет слишком медленно, а путь долог, так что я доберусь до дома не раньше завтрашнего дня, да и то лишь к вечеру. Давил бен Кира встал и проговорил: – Я распоряжусь немедленно. Все будет готово к отъезду через полчаса. – А ты, парень, – обратился к Фирузи Селим, – скажи этой женщине, что ее муж тоже едет с нами. Фирузи подошла к молодой женщине, которую звали Мэриан, и, коснувшись ее руки, ласково проговорила: – Не бойся, мой хозяин купил тебя, чтобы ты прислуживала его жене. Он также купил и твоего супруга, который станет его секретарем. Ты увидишь его через несколько минут. А теперь иди с Давидом бен Киром. – Поблагодари своего хозяина от моего имени, – ответила Мэриан. И, всхлипнув, добавила: – Я бы умерла, если бы меня разлучили с Алланом! И если уж нам суждено прожить всю жизнь в рабстве, то мы будем усердными слугами вашему господину. – С этими словами она выбежала из комнаты. Фирузи повернулась к Селиму и тихо сказала: – Исполнено, хозяин. Девушка благодарит вас. С ней не будет неприятностей. – Из тебя вышел очаровательный мальчишка, моя маленькая бирюза, – сказал Хаджи-бей. – Значит, ты догадался?! – изумилась девушка. – А я-то радовалась, думала, что сумела всех провести. – Ты могла бы меня обмануть, если б не твои необыкновенные глаза. – Ага повернулся к Селиму. – Очень опасная игра, сын мой. Зачем ты взял ее с собой, переодев в мальчишку? Если об этом узнает Бесма, – непременно попытается сыграть против тебя, уж будь уверен! – Фирузи должна была помочь мне выбрать для Сиры особенный подарок, и она блестяще справилась с этой задачей, – ответил принц. – К тому же, никто не знает. Никто, кроме госпожи Рефет. Отсутствие Фирузи пройдет незамеченным – всем скажут, что она больна и у нее жар. Так что все продумано, опасности никакой. – Да, возможно… – в задумчивости протянул ага. – Ведь из рабынь гарема только одна доносит Бесме. – Кто, Хаджи-бей? Назови ее имя! – Ах, Селим, Селим!.. Если ты узнаешь, – непременно не выдержишь и выдашь себя. Поверь мне, эта рабыня очень невысокого ранга. Она не причинит беды ни одной из твоих девушек. – Ладно, хорошо, друг мой, – кивнул принц. – До сего дня ты руководил мною безошибочно. Остается положиться на твое суждение и сейчас. – Ты взял других икбал, Селим? – Нет. Но когда мы вернемся во Дворец Лунного Света, Фирузи тоже пройдет по Золотому Пути. Не так ли, юный паж? Фирузи густо покраснела, так что румянец стал заметен даже под слоем краски, что покрывала ее щеки. – Да, господин, – прошептала она. – А остальные? – допытывался ага. – Нравятся ли они тебе? Принц просиял и ответил: – Когда я смотрю на них, мне кажется, будто я долго постился, а потом мне вдруг поднесли блюдо с пирожными, причем одно слаще другого. Глупец проглотил бы их все за один присест. Но мудрец будет пробовать не спеша, чтобы полностью раскрыть вкус каждого из них. – Хорошо сказано, Селим, и выбор твой был великолепен, хотя девушка-испанка все еще внушает мне опасения. – Моя Сарина с ее острым, как бритва, язычком? Но у нее доброе сердце, друг мой, и Сира очень быстро это поняла. К тому же, в руках у Сарины все растет и цветет. Мы сделали ее владычицей в наших садах, и она правит ими заботливой, но твердой рукой. – Вот и хорошо, – улыбнулся ага. Взглянув на появившегося в комнате торговца, он спросил: – Давид бен Кир, все ли готово для того, чтобы мы могли отправиться в путь? – Да, господин. Новые рабы принца собрались во дворе. Они уже в седлах и ждут. Все встали и вышли во двор. Селим вложил в руку иудея кошель. – Твои деньги. А еще – небольшой талисман в знак моей благодарности. – С этими словами принц протянул торговцу огромный желтый алмаз. Работорговец, ахая, принял драгоценность. – О, мой господин принц!.. Какая щедрость!.. Если мои услуги понадобятся еще… – Я запомню эти твои слова, Давид бен Кир, – с улыбкой перебил принц. – Прекрасный поступок, сын мой, – шепнул Хаджи-бей. – А теперь, – продолжал он громко, – я прощаюсь с тобой. – Забравшись в свои носилки, ага вскинул руку в прощальном приветствии, а затем отдал приказ носильщикам. Через несколько минут носилки скрылись за аркой ворот. Под предводительством принца Селима и его «пажа» отряд, состоявший из татарских воинов и новых рабов, отправился в путь, и город вскоре остался далеко позади. Ночью они разбили лагерь возле древних руин, и у Фирузи появилось время, чтобы перевести дух. Ее первое путешествие во Дворец Лунного Света заняло три дня, поэтому сейчас она была изумлена скоростью, с которой продвигался их отряд. Девушка была очень рада возможности побыть одной – без подруг – и отдохнуть от строгих дворцовых порядков. Она выросла в горах Кавказа и не раз ночевала под звездным небом, в компании отца и братьев. И вот сейчас, всматриваясь в небо и прислушиваясь к ночным звукам, девушка могла хотя бы ненадолго вообразить себе, что внезапно очутилась дома. Она в испуге вздрогнула, почувствовав чье-то прикосновение к своему плечу. Обернувшись, оказалась лицом к лицу с принцем. – О чем мечтаешь, Фирузи? – Я вспоминаю свою родину, господин. Мы с отцом часто ночевали под открытым небом. – Тебе тяжело в плену, моя маленькая горянка? – Наверное, да, господин. Немного… – Скоро у тебя появятся иные заботы, и прошлое с его тяжкими воспоминаниями поблекнет и уйдет в небытие. – Рука принца легла ей на плечи. Девушка улыбнулась и тихо ответила: – Да, господин. – Ты любишь меня, Фирузи? – Нет, господин. Я ведь тебя не знаю… И, возможно, не полюблю даже после того, как узнаю. Однако ты мне нравишься. Ты хороший человек и добрый господин. Если захочет Аллах, я с гордостью стану носить твоих детей и буду всегда тебе верна. Склонив голову, принц торжественно поцеловал девушку в лоб. – О большем я и не прошу, дорогая Фирузи. Однако ты полюбишь меня, уверяю тебя, сокровище мое. – Может быть, господин. – Она рассмеялась, глядя на него снизу вверх. – Однако же… Полагаю, нам пора вернуться в лагерь, иначе твои татары сделают неверные выводы, причислив тебя к тому же племени, что и брата твоего Ахмеда, который, по слухам, предпочитает девушкам мальчиков. – Однажды я велю высечь тебя за дерзкий язык! – воскликнул принц, рассмеявшись. – Да, господин, – с улыбкой ответила девушка. Селим внимательно взглянул на нее, затем снова рассмеялся. – Дорогая, твоя дерзость просто ужасает! На следующее утро, едва забрезжил рассвет, принц и его отряд были уже в пути, а к месту назначения они прибыли сразу после полудня. Селим тотчас передал новых рабов Али, главному над своими евнухами. Вот только с английской супружеской четой вышла заминка. Рабов-супругов можно было встретить нечасто, и присутствие нормального мужчины в гареме было недопустимо. Но сообразительный Али быстро нашел решение, указав принцу на домик в дальнем углу сада, где могли бы поселиться молодые супруги. Принц отдал приказ, и очень скоро этот домик сделался пригодным для жизни. – В свободное от служебных обязанностей время, – сказал принц секретарю, – вы с женой можете жить здесь. И вы получите турецкие имена. Ты, Аллан, теперь станешь Юсуфом. А твое имя, Мэриан, менять незачем – у турок есть похожее, так что мы умеем его произносить. Юсуф научит тебя турецкому языку. – Я уже немного говорю по-турецки, господин. Муж учил меня. – Когда же это?… – Аллан… то есть Юсуф должен был отправиться в Турцию, чтобы служить в торговом доме одного нашего друга. У его отца есть небольшая торговая фирма в Лондоне, и он хотел, чтобы Аллан узнал Восток. Отец моего супруга считает, что будущее за теми, кто наладит торговые связи с Востоком. Юсуф начал учить меня турецкому несколько месяцев назад, когда узнал, что приедет сюда. Сам видишь, господин, что мой турецкий пока что хромает, но теперь станет гораздо лучше – ведь я буду практиковаться каждый день. – Похоже, купив вас с мужем, я приобрел очень ценных слуг, Мэриан, – заметил принц. – Если будешь хорошенько заботиться о моей жене, тебе не придется ни о чем жалеть. – Обещаю, господин. Я никогда не забуду, что только благодаря твоей доброте я и мой муж остались вместе. Если бы ты нас не спас, нас бы разлучили навеки. Принц милостиво кивнул супругам и обернулся к Фирузи. – Не забудь, моя маленькая драгоценность, очень скоро я пришлю за тобой. Беги побыстрее во дворец через потайной вход и проследи, чтобы с тебя смыли всю краску. Сегодня вечером я самолично осмотрю твое прекрасное тело. Покраснев, девушка убежала. Принц же некоторое время стоял, погруженный в свои мысли, и на его чувственных губах блуждала улыбка. Селим представлял, с каким восторгом примет подарок его возлюбленная Сира, которая, увы, пока что не сможет посещать его ложе. Глава 17 Незадолго до наступления вечера женщины гарема собрались вместе в Главном зале женской половины дворца. На окнах в дальнем конце зала задвинули тяжелые занавеси, а в центре комнаты, на возвышении, весело горел огонь. Госпожа Рефет тихо председательствовала на этом собрании – с неизменным вышиванием в руках и едва заметной улыбкой на устах. Амара с Ирис вместе трудились над тканым гобеленом. Сарина, сидевшая на полу, обложилась кусками пергамента и набрасывала планы первого из летних садов. А Сира, Зулейка и Фирузи, сев в кружок возле камина, затеяли «игру в слова». Каждая из девушек по очереди указывала на какой-нибудь из предметов обстановки, называя его по-турецки, а две другие девушки должны были назвать его на другом языке, – но не на своем родном. Подруги были очень способны к языкам и таким образом совершенствовали свои познания. И вот сердце Сиры екнуло – в зале появился посланник принца. Вспомнив, каково теперь ее положение, она тяжко вздохнула. Которая же из девушек займет ее место? И как же принц торопится взять новую икбал! Это же неприлично!.. А посланник остановился возле Фирузи, вспыхнувшей как маков цвет, а затем побледневшей. – Счастливейшая из дев, – проговорил евнух, – я счастлив сообщить, что наш господин принц Селим, да живет он тысячу лет, просит тебя явиться к нему в девятом часу. – Слушаю и повинуюсь, – тут же ответила белокурая красавица с дрожью в голосе. Низко поклонившись, посланник вышел. И все молча переглянулись. Молчание нарушила Сарина. – Итак, нашему господину наскучили зеленые глаза! – воскликнула язвительная испанка. – Но и по твоим желтым он не соскучился, – парировала Зулейка, крепко сжав руку Сиры. – У тебя язык – что жало пчелы. Решив разрядить обстановку, Сира тихо проговорила: – Мне не пристало посещать ложе нашего господина, пока я ношу под сердцем его сына. Дружно ахнув от изумления, девушки окружили Сиру. – Тихо! – со смехом воскликнула она. – Если вы будете говорить все разом, как же мне отвечать на ваши вопросы? – Все тут же стихли, и Сира продолжала: – Мой сын родится в конце лета. Я не говорила вам об этом раньше, потому что хотела сначала узнать наверняка. А потом, когда сообщила господину, он приказал мне держать все в тайне до своего возвращения из Константинополя. Фирузи тихонько заплакала, и Сира, обняв подругу за плечи, проговорила: – Дорогая сестра, я знаю, о чем ты думаешь. Не надо… Ведь ты не забыла все, чему нас учили? – Сира, а ты на меня не сердишься? – Ну… конечно, мне это не нравится. Но такова наша судьба. И раз уж наш господин Селим должен взять другую… Фирузи, я счастлива, что ею станешь именно ты, а не какая-нибудь интриганка, готовая поссорить нас всех. – Значит, ты прощаешь мне мою глупость? – Ох, я и забыла об этом… Не хочешь ли сегодня надеть мою парчовую пелерину? Она почти того же цвета, что и твои глаза. Тебе очень пойдет. Я велю Фекрийе укоротить подол. Фирузи кивнула и с робкой улыбкой проговорила: – Знаешь, я такая глупая… Мне почему-то вдруг сделалось так страшно. Взяв подругу за руку, Сира отвела ее в укромный уголок. – Сядем и поговорим, – предложила она, опускаясь на подушки. – Не бойся, Фирузи. Не надо бояться. Поверь, Селим – самый обходительный и ласковый из мужчин. – Но ведь ты его жена!.. – Я его икбал, – поправила Сира. – И через пять месяцев стану его кадин, если на то будет воля Аллаха. Только умоляю, не говори мне, что все еще живешь по принципам европейской морали. Было бы очень глупо с твоей стороны… Мы в Турции, а не в Европе. Если повезет, через год мы обе станем нянчить сыновей, которые будут расти вместе, связанные преданнейшей дружбой – как мы с тобой. Разве не ты говорила мне эти слова год назад, на Крите? Фирузи с улыбкой кивнула. – Да, верно, говорила. И ты права – мне следует радоваться. Какая из девушек не завидует мне, какая из них не желала бы поменяться со мной? Идем же! – Вскочив на ноги, она потянула Сиру за руку. – Помоги мне выбрать наряд для вечера. Ты ведь лучше всех нас знаешь вкусы господина… И девушки поспешили в комнату Фирузи. – Можно подумать, она родилась на Востоке, а не на Западе, – тихо заметила Зулейка, обращаясь к госпоже Рефет. – Сира – очень храбрая, – ответила пожилая дама. – И она очень любит моего племянника, поэтому ей сейчас нелегко. Улучив момент, принц Селим навестил свой гарем. Он вошел без предупреждения и сразу направился к тетке. Поцеловав ее в лоб, поинтересовался: – А где Сира? Я приготовил ей подарок. – Немедленно приведи госпожу Сиру, – приказала госпожа Рефет стоявшей рядом рабыне. – Скажи, что здесь принц. Сира явилась незамедлительно. За ней шла Фирузи. – Приветствую тебя, мой господин, – сказала она и низко поклонилась. – Здравствуй, возлюбленная моя, – прошептал принц, лаская ее взглядом. Затем, вспомнив, где находится, он заговорил громче: – Любимая, я привез тебе подарок из Константинополя. Тут Селим хлопнул в ладоши, и Али, главный над евнухами, впустил в зал четверых невольников. Селим вывел вперед единственную среди них женщину. – Дорогая, это Мэриан, и она – твоя. Поздоровайся со своей хозяйкой на родном языке, Мэриан! – Я буду служить вам верой и правдой, миледи, – сказала молодая женщина. Глаза Сиры радостно вспыхнули. – О, Селим, она ведь с границы! Как чудесно!. Но где же ты ее отыскал?! – При чем тут граница? Мэриан сказала, что она – англичанка. Сира весело рассмеялась. – О, прости, господин, так и есть. Разумеется, она англичанка, но родом – с самого севера Англии, где проходит граница моей родной страны. Что англичане, что шотландцы, живущие на границе, – выговор у них похожий. Вот если бы ты привез уроженку Лондона, тогда бы мне было трудно ее понимать. – Разве англичане и шотландцы говорят на разных языках? – удивился принц. – Видишь ли, жители Магнесии говорят по-турецки, – но разве их выговор не отличается от того, что ты слышишь в Константинополе? – Ясно, – кивнул Селим. – Так она тебе нравится? – Да, господин. Как известно, шотландцы враждуют с англичанами, но вдалеке от родины все мы очень рады видеть уроженцев Британии. Правда, Мэриан? – Да, миледи. Следующим Селим отделил от группы невысокого мужчину. – А это – Юсуф. Он супруг Мэриан. Я против того, чтобы покупать женатых рабов-христиан, но его все же купил, потому что он – ученый. Полагаю, из него выйдет прекрасный секретарь. Юсуф поклонился, и Сира улыбнулась ему в ответ. Она догадалась, почему Селим купил обоих супругов-англичан; сам познав счастье любви, принц понял, как страдала бы разлученная пара. – Я распорядился, – продолжал принц, – чтобы они поселились в домике на краю сада. Так они смогут жить вместе. Однако Мэриан может уходить туда лишь на то время, пока не нужна тебе. Птолемей!.. Вперед выступил пожилой египтянин. – Любовь моя, а это – Птолемей. Он искушен в искусстве распознавания ядов и станет пробовать твою пищу. Теперь, пока не попробует он, тебе нельзя есть ничего, даже засахаренные фрукты. Он будет и есть, и пить, прежде чем ты сама сможешь есть и пить. А теперь – твой телохранитель. Его зовут Арслан, и он чуть не убил своих хозяев за то, что те были жестоки к своим женщинам. Полагаю, рядом с ним ты будешь в безопасности. – Селим улыбнулся. – Ну, что думаешь о моих подарках, любимая? – О, они чудесны! И ты слишком щедр, мой принц. Благодарю тебя!.. – воскликнула Сира. Принц внимательно посмотрел на нее, затем провел пальцем по ее щеке и тихо сказал: – Сегодня я буду ужинать один. – Затем, резко развернувшись на каблуках, он вышел из зала. Юсуф с Птолемеем тотчас последовали за ним. Сира невольно вздохнула. Потом, осмотревшись, позвала: – Зулейка, Фирузи! Идите сюда! – Она села возле госпожи Рефет, и подруги, а также новая невольница последовали ее примеру. Взглянув на нее, Сира спросила: – Ты понимаешь турецкий язык, Мэриан? – Да, миледи. – Тогда расскажи нам о себе. Сколько тебе лет? – Девятнадцать, миледи. Как вы уже знаете, я родом из английского приграничья. – Значит, ты часто встречалась с шотландцами? – Да, миледи, много раз. И совсем недавно, перед самым нашим отъездом, мы оказали весьма радушный прием этому мерзавцу лорду Босвеллу, посланцу короля Якова! – Да уж!.. – рассмеялась Сира. – Я отлично его помню! А Мэриан между тем продолжала: – Я – дочь преуспевающего фермера. Год назад я вышла замуж за моего кузена Аллана Брауни. Он младший сын одного лондонского торговца, и ему покровительствовала графиня Уитли. Несколько месяцев назад графиня решила, что Аллан сможет разбогатеть, представляя ее торговые интересы в Леванте. – Графиня, которая занимается торговлей? – удивилась Сира. – Она не родилась графиней, миледи. Она была единственной дочерью богатого ювелира. Граф, ее покойный супруг, нуждался в деньгах, а отец девушки хотел, чтобы его дочь носила титул. Она очень красива. Сира кивнула. – Продолжай. – Мы покинули Англию на одном из принадлежавших графине кораблей. Плавание было спокойным и приятным. Мы вышли из Ла-Манша и взяли курс на юг. Но, увы, не прошло и двух дней в Средиземном море, как нас атаковали пираты. – Они надругались над тобой? – Нет-нет! Я сказала, что ношу ребенка, и они сказали, что рабыня с доказательством своей плодовитости стоит гораздо дороже. Поэтому меня оставили в покое. – А что с твоим ребенком? – Ох, я потеряла его еще до того, как мы доплыли до Константинополя, миледи. Грустный рассказ англичанки вызвал всеобщее сочувствие. – Что ж, теперь ты в безопасности, – заключила Сира. – И ты, и твой Аллан. Тут вошла невольница, которая принесла легкий ужин, и дамы после треволнений сегодняшнего дня с жадностью набросились на еду. Даже Фирузи успокоилась и ела с аппетитом. Когда же с ужином было покончено, Сарина подсела поближе к Сире и спросила: – Не желаешь ли взглянуть, как я придумала спланировать наш летний сад? Сира в недоумении взглянула на девушку. Затем, улыбнувшись, сказала: – Да, конечно. Приходи ко мне в девять. Устроим вечеринку – только ты и я. У меня есть те медовые пирожные с кунжутом, которые ты так любишь. Зулейка прошипела на ухо Сарине: – Попробуешь сказать ей хоть одну гадость своим змеиным языком – и я собственноручно перережу тебе горло. – Отчего ты решила, что кроме тебя с Фирузи у нее нет больше подруг? – прошептала в ответ Сарина. – Разве у меня нет глаз, разве я не вижу, как она страдает?… В девятом часу вечера носилки из золотой парчи ожидали возле ведущих на женскую половину дверей. Фирузи провожали госпожа Рефет и Сира, едва сдерживавшая слезы. Поцеловав Фирузи, она шепнула: – Желаю тебе познать счастье, дорогая подруга! Через несколько секунд носилки скрылись за углом коридора, и Сарина, обняв рыжеволосую подругу, проговорила: – Но где же те пирожные, что ты мне обещала? Только подумаю о них – и мой рот наполняется слюной! Дружелюбие испанки глубоко тронуло Сиру. Кто бы мог подумать, что Сарина окажется так добра? Ведь она, Сира, была фавориткой, возлюбленной принца Селима, которой, к тому же, посчастливится стать матерью его ребенка. И если Зулейка не ошибалась, то она должна была произвести на свет сына и сделаться баш-кадин. То есть у нее, Сиры, было все – и с момента пленения ее только и делали, что баловали и лелеяли. Сарина же была всего лишь одной из гедикли принца, и все же она посочувствовала фаворитке и решила хоть как-то отвлечь ее от грустных мыслей, предложив посмотреть план сада. Сарина лишь однажды побывала в личных покоях Сиры, да и то не засиделась надолго. Тем приятнее было Сире показывать испанке роскошно обставленные комнаты, пушистые ковры, резную мебель и подушки всех цветов радуги. Затем Сарина расстелила на низком столике тщательно нарисованные планы и принялась подробно объяснять, что и где она собиралась посадить. – Разумеется, – говорила испанка, – теперь, когда эти покои принадлежат тебе, придется заново спланировать сад по твоему вкусу. – И что же ты придумала? – спросила Сира. – Розы. Золотые розы из Офира. – Великолепно! Это мои любимые! Лучше не придумаешь! – радостно воскликнула Сира. Сарина улыбнулась. – Тебе правда понравилось? Или снова дипломатические уловки? – Какие уловки?! Мне кажется, что желто-золотистые розы – это прекрасно. Ты замечательная садовница. Мне бы такое терпение, как у тебя! И ты по-настоящему любишь цветы и всякие растения, правда? – Когда я была маленькой, то ходила по пятам за отцом, который работал в саду у герцога. Я многому у него научилась. – Ты тоскуешь по отцу? – Он умер, – со вздохом ответила Сарина. – Умер за год до того, как я попала в Константинополь. Моя мама, братья и я с сестрами – все мы вернулись в деревню, откуда родом наша мать. Деревня эта находится на берегу моря, поблизости от города Малага. Королева Изабелла и король Фердинанд почти изгнали мавров с нашей земли, однако мавры часто устраивают разбойничьи набеги на прибрежные области и берут людей в плен, чтобы продать в рабство. Эти разбойники оставляют после себя только пепелища. Скот, который не могут забрать с собой, просто режут. Жители нашей деревни, устав от набегов и страданий друзей и родных, выстроили каменную башню на вершине холма, нависающего над городом. Мы несли непрерывный дозор. Если на горизонте появлялись корабли мавров, страж звонил в колокол, предупреждая людей об опасности. Однажды колокол зазвонил, и мы убежали в горы, взяв с собой все, что могли. Мы были на полпути к нашему убежищу, когда я поняла, что пропал мой котик. Я решила, что у меня достаточно времени, чтобы его поймать и вернуться к своим. До дому я добралась благополучно, поймала кота… но на выходе из дома меня схватили. Сначала отвезли в Алжир, там продали константинопольскому работорговцу, а потом снова продали – уже евнуху из султанского дворца. – Они не надругались над тобой? Сарина помотала гривой вьющихся каштановых волос. – О, нет, пресвятая Дева! Ведь красивая девушка стоит в два раза дороже, если она девственница. Сира решила сменить тему. Пусть она счастлива теперь, но воспоминания о том, как она сама попала в Турцию, по-прежнему причиняли боль. – Неужели ты так сильно любишь кошек? – Да, – ответила Сарина. – Хотя, как видишь, я попала в рабство именно из-за кота. И все равно я их люблю. Сира подозвала Мэриан. – Принеси сюда корзинку, что стоит возле моей постели. Рабыня поспешила исполнить приказание и через минуту вернулась с тростниковой корзинкой, которую поставила на стол. Сарина же, восхищенно ахнув, выхватила из корзины маленького мяукающего котенка. – Селим подарил мне кошку, – пояснила Сира, – а несколько недель назад киска осчастливила меня пятью котятами. Прошу, выбери себе двух – какие понравятся. Я отдала угольно-черного Зулейке, а вот остальные… – О-о, спасибо! – вскричала испанка. Выбрав полосатого, как тигренок, котенка и второго, пушистого и серого, она прижала каждого к щеке – слева и справа. – Какие милые! Думаешь, госпожа Рефет позволит мне держать их в гареме? – Конечно. Ведь кошки были любимыми животными Пророка. Так мы теперь подруги? – Да, конечно, – прошептала испанка; в ее глазах стояли слезы. – Знаешь, мне тут было так одиноко!.. Ты, Зулейка и Фирузи – вы с самого начала были подругами. А Амара с Ирис понравились друг другу с первого взгляда. Знаю, я остра на язык, но я вовсе не злюка. Слова просто вылетают у меня сами собой… Ты меня прощаешь? Сира радостно улыбнулась. – Ну конечно же! Теперь мы с тобой подруги. Я ведь знаю, что ты не держишь зла, когда говоришь колкости. Сарина встала, прижимая к груди котят, и проговорила: – Что ж, уже поздно. И тебе нужно отдыхать, особенно теперь. Можно, я приду еще? – Приходи в любое время. И спасибо тебе. – Сира снова улыбнулась. Оставшись одна, она позвала Мэриан, которая помогла ей подготовиться ко сну. Потом, отпустив невольницу, которой, конечно же, не терпелось побежать к мужу, Сира легла на свою широкую постель, и горячие безмолвные слезы заструились по ее щекам. Глава 18 Хотя Сира и не делила ложе с Селимом, она по-прежнему проводила с ним много времени. Утро принца было отдано делам, связанным с управлением провинцией. Кроме того, он раз в неделю заседал в суде, куда местные жители приходили со своими бедами, прося его о помощи. Сознавая тот факт, что ребенок в ее чреве был наследником империи и что ей, возможно, суждено стать валиде-султан, Сира часто приходила на такие заседания, чтобы видеть мусульманское правосудие в действии. Наглухо закутанная в феридже и чадру, она сидела за резной ширмой, позади трона принца Селима. С нею были Мэриан и верный Арслан. Ей были интересны все перипетии судебного разбирательства, но больше всего поразило Сиру отношение мусульман к женщинам. По сравнению с христианской Европой, местные судьи казались в этом вопросе и более просвещенными, и более справедливыми. Однажды перед Селимом предстала женщина лет сорока. Преклонив колени перед троном, она стала излагать свое дело. – Меня зовут Серви, господин. Когда мне было пятнадцать, отец выдал меня замуж за молодого купца по имени Рази Абу. Я родила ему двоих сыновей и дочь. Все эти двадцать пять лет я была верной и послушной женой. Но четыре месяца назад Рази Абу развелся со мной, чтобы жениться на танцовщице, которую увидел в таверне. Я подчиняюсь воле моего мужа, господин. Однако он вышвырнул меня на улицу без гроша в кармане. Он не хочет возвращать полученный за меня выкуп, и теперь мне приходится умолять о корке хлеба. Я взываю к справедливости, господин. Выкуп принадлежит мне по закону. – Это правда, – ответил принц. – Но разве тебе не к кому обратиться за помощью? Ведь у тебя есть сыновья и дочь? – Моя дочь замужем и живет в Константинополе. А что до сыновей, принц Селим, то они также женаты и вместе с женами и детьми живут в отцовском доме. Они бы с радостью помогли мне, да отец запретил им это. Принц кивнул и спросил: – А присутствует ли в суде сам Рази Абу? – Рази Абу! – крикнул распорядитель суда. – Подойди сюда! Толпа безмолвствовала. Тогда принц Селим повернулся к начальнику стражи и приказал: – Отправляйся в дом купца Рази Абу и приведи сюда его самого, его жен и всех детей. А заодно проводи госпожу Серви в особую комнату позади зала заседаний, где она сможет спокойно дожидаться разрешения своего дела. Толпа загудела в предвкушении скандала. Силим же, обернувшись к Сире, тихо произнес: – Проследи, чтобы женщину накормили. У нее такой вид, будто она умирает от голода. – Да, господин. Может быть, мне также дать ей новую одежду? Та, что на ней, уже превратилась в лохмотья. – Добрая девочка. Так и поступи, – одобрил Селим. Покинув свое убежище, Сира тотчас отправилась на женскую половину. Арслан же тем временем привел к ней Серви, которая в страхе предстала перед супругой принца. – Не бойся, – ласково сказала ей Сира. Впрочем, на страх времени не оставалось, потому что женщину тут же повели в баню, где ее мыли и массировали невольницы Сиры. Потом ей подали восхитительный обед – горячий рисовый плов, бараньи кебабы и пирожные из меда и миндаля. Наконец ее переодели в чистую одежду. Взяв женщину за руку, Сира повела ее коридорами дворца в потайную нишу, находившуюся позади трона Селима. – Тебя вызовут, когда придет твой муж и выступит по этому делу, – сказала Сира. – А мы отсюда все увидим и услышим. Купец, однако, не появлялся, и Селим начал рассматривать следующее дело. Ответчиком был некий ювелир, который держал несколько лавок в Константинополе, но жил в большом имении в провинции Селима. И ювелир этот не желал платить налоги. – Ваше высочество, я являюсь жителем Неаполя! – воскликнул он. – Ты владеешь землей здесь? – Нет, господин. – Ты ведешь здесь дела? – Нет, господин. – Ты платишь налоги там? Ювелир медлил с ответом, но Селим устремил на него суровый взгляд, и он, наконец, ответил: – Нет, господин. – Когда ты был там в последний раз? – Я там родился, господин. Когда мне было два года, родители привезли меня в Константинополь. – Но все-таки, – когда ты был там в последний раз? – Ни разу с тех пор, как мне исполнилось два года. В толпе послышался смех. – Значит, – продолжал Селим, – ты не видел родного города с тех пор, как тебе было два. Здесь же ты не владеешь землей, не ведешь дел и не платишь налогов. И при этом заявляешь, что являешься жителем Неаполя. Скажи, а на тамошнем языке ты говоришь? – Немного, – буркнул ювелир, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. – Клянусь Аллахом, ты мошенник! – вскричал Селим. – А теперь послушай меня, Карло Джованни. Коран гласит, что человек, не следующий закону истинной веры, обязан платить и подушный, и земельный налог. Твой отец, пока не умер три года назад, платил и тот, и другой налог. А теперь, как неверный, живущий в мусульманской стране, обязан платить и ты! Я мог бы забрать у тебя твои лавки и прочую собственность, оставив нищим, однако я хочу быть милосердным. Ты должен уплатить налоги задним числом, да еще – и штраф в три тысячи динаров золотом, которые ты под моим присмотром раздашь беднякам моей провинции. И не говори, что не можешь заплатить. Я-то знаю твои возможности. И если до моих ушей дойдет, что ты снова пытаешься обмануть меня… Имей в виду, тогда я пожалею о своей снисходительности и сурово покараю не только тебя, но и всю твою семью. Побледневший ювелир склонился в низком поклоне и, поцеловав край одежды принца, поспешил покинуть суд. А затем дверь зала снова открылась, и вошел начальник охраны, сопровождавший Рази Абу и его семейство. – Дерзкая тварь! – внезапно прошипела Серви. – Смотрите, на ней драгоценности из моего приданого! Рази Абу – это был упитанный коротышка с глазами, как ягоды черной смородины – приблизился к трону принца. На нем был наряд из тончайшей парчи, а в его белоснежном шелковом тюрбане красовался сапфир размером с персиковую косточку. Ухоженная бородка благоухала розовым маслом, а толстые пальцы были унизаны тяжелыми перстнями. Взгляду стороннего наблюдателя этот человек мог бы показаться воплощением благополучия. Но Селим, вглядевшись повнимательнее, заметил тонкие синие прожилки в его мясистом носу, что указывало на тайное пристрастие к спиртному. Поклон же толстяка никак нельзя было назвать почтительным. – Ты знаешь, зачем тебя сюда привели? – спросил принц. – Нет, господин. – Госпожа Серви, с которой ты развелся, утверждает, будто ты отказываешься вернуть ей выкуп, будто ты выбросил ее на улицу без гроша и даже запретил сыновьям помогать бедной женщине. Священный Коран запрещает все это. – Господин, старуха растратила свою долю давным-давно. Она не помнит, так как от старости у нее помутилось в голове. Одна из закутанных в покрывала женщин презрительно фыркнула. – Но почему, – продолжал Селим, – ты запретил сыновьям помогать матери? – Они бы ей помогли, если б захотели, – с невозмутимым видом заявил купец. И снова – презрительный смешок. – Кто там фыркает? – осведомился принц. В ответ – молчание. – Женщина, если ты промолчишь, то как смогу я рассудить дело по справедливости? Поверь, тот, кто скажет правду, будет под моей защитой. Закутанная с головы до ног женщина выступила вперед и проговорила: – Господин, я Дипти, вторая жена Рази Абу. Он лжет, мой господин! Серви не потратила свою свадебную долю. Он отдал и эти деньги, и выкуп за меня, а также выкуп за двух младших жен… он все это отдал вон ей. – И Дипти указала на высокую фигуру в дорогом шелковом феридже цвета лаванды. Селим отметил, что на прочих женах Рази Абу были бедные неказистые черные феридже из грубой шерсти. – Кроме того, – продолжала Дипти, – он пригрозил сыновьям Серви, что лишит их наследства, если они вздумают помогать матери. Что им оставалось делать, господин? Они со своими семьями живут в нашем доме. Они работают на отца и ничего своего не имеют. Принц нахмурился и проговорил: – Рази Абу, это серьезное обвинение. Что скажешь?… – Все они просто завидуют моей драгоценной Босфор, господин мой принц! Она – мой весенний цветок, с ней я узнал счастье на старости лет. Сама любовь и нежность, вот она кто! – Ха!.. – снова фыркнула Дипти. – Послушай меня, господин. Ради этой нежной и любящей Босфор он обобрал нас всех. Прежде чем она явилась в наш дом, у каждой из нас, как велит закон, были собственные покои, собственная утварь и постель, а также – собственные рабы. А теперь я, Хатидже и Меджи вынуждены ютиться в двух комнатушках, потому что покои Серви оказались недостаточно просторными для Босфор. И Рази Абу даже затеял перестройку женской половины, чтобы ей угодить! У нас забрали всех наших рабов, оставив одну старуху на всех. И у нас прежде были драгоценные украшения, а потом они вдруг исчезли, чтобы появиться на этой особе. Но мы не смеем жаловаться, иначе останемся на улице – как бедняжка Серви. – Может ли кто-нибудь подтвердить твои обвинения, госпожа Дипти? – спросил принц. Вперед тотчас же выступили Хатидже и Меджи. – Мы подтверждаем, господин, – сказала одна из них. А затем перед принцем предстал молодой человек. – Господин, я Джафар, сын Серви и старший из сыновей Рази Абу. Господин, эти женщины говорят правду. С ними обращались очень дурно, но хуже всех – с моей матерью. С отцом всегда было трудно, но раньше он, по крайней мере, уважал свое семейство – пока не повстречал эту Босфор. Мы бы не возражали, если бы он просто сделал ее своей наложницей. Но на беду она вошла в нашу семью! Отцу доносят обо всех мыслимых и немыслимых оскорблениях в ее адрес, и «оскорбителя» жестоко наказывают, поэтому все мы боимся… – Поклонившись принцу, молодой человек отошел, вернувшись к своим братьям. Селим отыскал глазами Босфор и подал ей знак, чтобы приблизилась. – Я желаю послушать, что можешь сказать ты, – проговорил он сурово. Облаченная в сиреневое фигура плавно скользнула к подножию трона и грациозно опустилась на колени. Затем женщина медленно подняла на принца свои томные карие глаза. – Вот сучка, – шепнула Сира. – Она смеет с ним заигрывать! Лицо женщины закрывала прозрачная вуаль. Протянув руку, Селим сдернул вуаль и увидел улыбающееся искусно накрашенное лицо – лицо шлюхи. На вид ей было лет семнадцать. Селиму она показалась отвратительной – он терпеть не мог распутных женщин. Впрочем, чувств своих он не обнаружил. – Прекрасный принц, – заговорила она низким и чувственным голосом, – все эти обвинения – всего лишь бредовые измышления завистливых старух и их жадных до наследства сыновей. – Скажи, Босфор, почему ты не захотела удовольствоваться ролью избалованной наложницы? – осведомился принц. – Ведь ты не могла не знать, что Рази Абу, дабы жениться на тебе, обязан был развестись с одной из своих верных жен? Мне кажется, что это – крайнее бессердечие. – Я порядочная женщина, господин, – ответила Босфор. – Ха!.. – вновь презрительно фыркнула Дипти. Босфор тотчас обернулась к ней и закричала: – Старая ведьма, ты поплатишься за манеру везде совать свой нос! Я скоро подарю моему господину сына!.. – Выходит, к прочим своим преступлениям ты добавляешь еще и супружескую неверность? – с усмешкой проговорила Дипти. – Всем молчать! – крикнул принц, строго взглянув на зал. И тотчас воцарилась тишина. – Госпожа Дипти, ты выдвигаешь серьезные обвинения. По закону такое обвинение должны подкрепить четыре свидетеля. Если ты не сможешь представить доказательства, мне придется приговорить тебя к восьмидесяти ударам кнутом. Может, ты хочешь отозвать свое обвинение? Босфор ухмыльнулась, глядя на соперницу. – Нет у нее никаких доказательств! И она облила грязью мое доброе имя! Ее следует наказать, мерзкую старую сплетницу! – Доказательство есть, – решительно заявила Дипти. – Дело в том, что Босфор вошла в наш дом четыре месяца назад, когда Рази Абу развелся с Серви. Хотя жениться-то он смог всего месяц назад. Но все четыре месяца к ней не приходила кровь. Принц в смущении улыбнулся. – Госпожа Дипти, иногда ведь страстные любовники делом скрепляют брак, не дожидаясь соблюдения формальностей. Не случилось ли так с Босфор и Рази Абу? В потайной нише за троном принца Серви стиснула руку Сиры. – О-о, Аллах… – прошептала женщина. – Бедный Рази Абу… Если уж Дипти разгневается, ее язык уже не остановится. Сейчас она выложит все… Сира взглянула на купца, лицо которого постепенно приобретало болезненный зеленый оттенок. Ей вдруг стало жаль беднягу, и она прошептала, обращаясь к Селиму: – Прикажи очистить зал суда, господин, иначе купец будет унижен публично. Не так уж велико его преступление. Кивнув, Селим отдал приказ. В зале остались только Рази Абу и его семейство. Привели также госпожу Серви. И тут Дипти, сделав глубокий вдох, выпалила: – Господин принц, Рази Абу не может более действовать своим мужским орудием – не может последние пять лет! Его сгубила жестокая лихорадка. Он ничем не лучше евнуха. Но это еще не все. Через несколько недель после того, как Босфор поселилась в нашем доме, мы, женщины, решили ее урезонить. Подойдя к двери ее спальни, мы услышали мужской голос. Заглянув же внутрь, увидели, что эта бесстыдница лежит голая в постели с мужчиной. С тех пор мы следили за ней. Так вот, тот же самый мужчина приходил к ней еще два раза. Селим повернулся к Рази Абу. – Правда ли то, что она говорит? Торговец печально кивнул. – Значит, ты выгоняешь верную жену ради того, чтобы взять замуж эту женщину, которая изменяет тебе с другим мужчиной под крышей твоего же дома и собирается рожать тебе ребенка, зачатого с другим? Рази Абу, почему? – Я этого не знал, пока не сделал ее своей женой! – Купец, казалось, был готов разрыдаться. – А потом, узнав о ее беременности, я хотел ее выгнать, однако она пригрозила, что расскажет всем о моей немощи. – Но это не оправдывает твою жестокость по отношению к госпоже Серви. Поэтому вот мой приговор! Во-первых, ты вернешь ей ее свадебный выкуп. Во-вторых, возместишь ей ущерб – в десятикратном размере от этой суммы – и позволишь вернуться домой, чтобы она смогла взять личное имущество и драгоценности. В-третьих, ты отпишешь сыновьям две трети своей торговли. И, наконец, я приговариваю тебя к одному году тюрьмы за грубое нарушение законов Корана. Будь ты помоложе, я бы сослал тебя на галеры. Ты безмозглый себялюбец, Рази Абу! Надеюсь, за тот год, что тебе предстоит провести в тюрьме, ты обдумаешь свои грехи. И через год вернешься домой новым человеком – добрым и сострадательным. Разгневанный Рази Абу повернулся к Босфор. – Нет! – взвизгнула она. – Ты не посмеешь! Иначе мой сын родится незаконным! Но старый купец отчетливо произнес: – Я с тобой развожусь. Я с тобой развожусь. Я с тобой развожусь. – По закону, Босфор, ты теперь разведенная женщина, – подытожил Селим. – И теперь выслушай, какое наказание ты понесешь согласно Корану. Доказано, что ты изменяла супругу. Поэтому отсюда тебя следовало бы отвести на городскую площадь, там раздеть догола и дать сотню ударов плетью. Однако я человек милосердный, а плод твоего греха невинен и не сделал ничего дурного. Поэтому я откладываю исполнение приговора, пока ребенок не родится. До этого времени ты будешь содержаться в городской тюрьме. – Господин, я умоляю тебе о сострадании! Ведь сто ударов плетью меня убьют! Что станется тогда с моим ребенком? – Его отдадут бездетным супругам. – Селим подал знак страже. – Уведите их всех. Суд закончен. Поднявшись с трона, Селим благосклонно выслушал благодарность Серви и ее семьи, после чего скрылся за резной ширмой. Коснувшись лба Сиры легким поцелуем, он взял ее за руку и повел в свои покои. Сира вытянулась на диване, а слуга тем временем снимал с принца тяжелое одеяние, предназначенное для официальных мероприятий, а также тюрбан. Облаченный в белые шальвары, схваченные завязками на лодыжках, и свободную шелковую рубашку с широкими рукавами и открытым воротом, он сел возле Сиры. Безмолвные рабы внесли вазу с фруктами и крошечные фарфоровые чашечки с густым сладким кофе, над которыми поднимался пар. Но Сира, с гримасой на лице, оттолкнула свою чашку. – Холодной воды, – попросила она. – С соком мандарина. Ей тотчас принесли требуемое, и Селим отпустил слуг взмахом руки. Сира же, глядя на него с восхищением, воскликнула: – Благодарю тебя, господин! Благодарю за то, что пожалел эту женщину, Босфор!.. – Но я слышал, как ты ахнула, когда был вынесен приговор. – О, бедный малыш! Ведь его мать умрет. – Возможно, порка ее не убьет, – с усмешкой заметил принц. – Да, возможно… Если ее будут стегать птичьим пером, – со вздохом проговорила Сира. – Послушай, дорогая, это был вполне справедливый приговор. Коран очень справедлив в вопросах супружеской неверности. Если бы она назвала имя того мужчины, его подвергли бы такой же экзекуции. Но она промолчала, и поэтому я верю, что в ней еще сохранились ростки добра. Именно это подвигло меня к милосердию. – Когда ты произносил приговор, наш сын пошевелился, и я впервые почувствовала, как он двигается во мне, – пробормотала Сира. Селим радостно улыбнулся. – Следовательно, он одобрил мое решение. И еще… – Принц подвел Сиру к большому квадратному столу, на котором лежала географическая карта. – Вот здесь – Европа, – сказал он, хлопнув ладонью по карте. – И поверь, однажды моя империя поглотит ее до самых дальних пределов – даже тот остров, который твоя Шотландия делит с Англией. И многих людей я обращу в истинную веру! – Покажи, где Шотландия, – попросила Сира. Принц указал на небольшой закрашенный красным кусочек суши на острове в океане. – Совсем маленькая! – воскликнула Сира. – А где Сан-Лоренцо? Палец Селима передвинулся на участок, закрашенный желтым. – Еще меньше, чем моя родина, – вздохнула Сира. – Хотела бы я знать, как поживает отец. А также Адам и бабушка Мэри… – Твой отец и его семья вернулись домой, – ответил принц после некоторого молчания. – Он был в страшном горе, когда ты пропала. Глаза Сиры наполнились слезами, но она все же сдержала их и тихо сказала: – Так оно лучше, Селим. Отцу никогда не нравилось в Сан-Лоренцо. Он скучал по своему поместью. Заметив невысказанный вопрос в глазах Сиры, принц мысленно улыбнулся. Уверенный в ее любви и преданности, Селим понимал: она ни о чем не спросит, потому что не захочет вызвать его неудовольствие. Однако Сира сгорала от любопытства, поэтому он продолжал: – Рудольфо ди Сан-Лоренцо женился на принцессе Марии-Елене Тулузской. Вопреки его ожиданиям, Сира вдруг расхохоталась. – О-о, нет… – проговорила она сквозь смех. – О, бедный Руди!.. – И от ее смеха в комнате, казалось, стало светлее. Затем, увидев замешательство Селима, Сира взяла себя в руки и принялась объяснять: – Однажды, когда летний зной сделался невыносимым, мы вместе сбежали в горы, в деревню, известную своими источниками. Принцесса Мария-Елена тоже была с нами. Она несколькими годами старше нас с Руди. Толстая и со смуглой кожей… А все лицо – в родимых пятнах! Принцесса только и делала, что объедалась все дни напролет. И еще жаловалась, что у нее нет подходящей компании. – Действительно, бедняга Руди! – со смехом закивал принц. – Чуть не женился на тебе, а в итоге получил принцессу-толстуху! Сира снова принялась рассматривать карту. – Как ты ее читаешь? – спросила она. – Разные страны обозначены разными цветами, и на каждой написано, как она называется, – пояснил принц. – Отмечены также столицы. – А вот и Турция! – радостно воскликнула Сира. – И Константинополь! Но где же находимся мы?… Палец Селима указал на точку к северо-востоку от города. – А все это зеленое – это твоя империя? Селим кивнул. – Клянусь Аллахом, она огромная! – Не такая уж, – возразил Селим. – После того, как мой дед взял Константинополь, мы не присоединили ни одной новой территории. Более того, мы даже кое-что потеряли, когда султаном стал мой отец. Киликия сейчас находится под властью египетских мамлюков, а Венеция захватила Кипр. Но придет день, когда я верну потерянные земли – и завоюю новые. – Но господин, разве твой отец позволит тебе идти на войну? – Моего отца больше интересует красота, нежели власть. Он мог бы стать великим воином, если б захотел. Но он предпочитает сидеть в Константинополе, расширяя дворец и сады Ени-сераля. Помоги нам Аллах, если христианам вдруг взбредет в голову пуститься в очередной крестовый поход! Сира рассмеялась. – Терпение, господин мой Селим. Твои страхи напрасны. Французский король Карл Восьмой по горло увяз в Италии. Генрих Седьмой Английский снова пытается покорить ирландцев. В Испании Изабелла и Фердинанд просто разрываются – у них там и Инквизиция, и мореплаватель Христофор Колумб, и изгнание мавров! А Его Святейшество, папа Александр Шестой, по слухам, обеспечил себе сей высокий пост путем подкупа, а теперь занят тем, что набивает золотом сундуки своих незаконных отпрысков. Где уж ему воевать за веру! Эта речь Сиры изумила принца. – Любовь моя, для заточенной в гареме супруги восточного принца ты слишком хорошо осведомлена о европейских делах! Сомневаюсь, что во всей Западной Европе найдется такая ж, как ты! Скажи, в чем твой секрет? – Нет никакого секрета, господин. Просто я интересуюсь политикой. И Хаджи-бей, зная об этом, постоянно поставляет мне сведения. Как еще смогу я помочь тебе, если не стану твоими ушами? У тебя ведь так много дел. Принц обнял Сиру за плечи и, проводя другой рукой по карте Европы, проговорил: – Если бы я тебе позволил, ты бы надела латы и бросилась в битву бок о бок со мной, не так ли? Как милостива судьба, раз послала мне такую умную и храбрую возлюбленную! – Это было предопределено задолго до нашего рождения, Селим. – Клянусь Аллахом, как же я тебя люблю! – с чувством воскликнул принц. – Ни одна женщина не сравнится с тобою! Подхватив Сиру на руки, он принялся с жадностью ее целовать. – Наш сын уже стал у меня на пути, – прошептал он, зарываясь лицом в ее душистые волосы. – О, господин, а разве Фирузи не насытила твой любовный голод? – проговорила Сира. – Ведь она искренне любит тебя. – Фирузи – очаровательная конфетка. Она очень мне дорога. Но я ищу настоящей пищи, а не сладостей. Кроме того, прекрасной бирюзе, возможно, недолго осталось делить со мной ложе. Подозреваю, что она уже зачала ребенка. Сира окинула Селима лукавым взглядом. – А которая из девушек будет следующей, господин? – Дорогая, ты дерзишь! – Принц изобразил возмущение. – Просто я трезво смотрю на вещи, и поэтому… Ой, твой сын опять брыкается – да так грубо! Селим рассмеялся и проговорил: – Мальчик хочет, чтобы ты знала свое место, женщина! Сира сложила руки на округлившемся животе и прошептала: – Послушай, сын мой, что бы ни случилось дальше, я всегда останусь твоей матерью, а ты всего лишь моим сыном, ясно? Селим же смотрел на нее глазами, полными восхищения. – Какой бы из тебя получился прекрасный султан, любовь моя! – А какой султан получится из тебя, мой Селим!.. Глава 19 Этой весной природа словно поцеловала Турцию. Никогда еще дожди не были такими ласковыми, а пастбища – такими зелеными и сочными. Собравшись в мечетях, правоверные благодарили Аллаха за щедрость – ведь Всевышний ниспослал им мудрейшего султана! Все в стране способствовало расцвету торговли и ремесел, и Османская империя заботами султана Баязета поднялась на невиданную доселе высоту. К середине июня – к восторгу Фирузи и радости Селима – белокурая девушка с Кавказа удостоверилась, что действительно ждет ребенка. Поспешили послать за Хаджи-беем – втайне, разумеется. Он прибыл в одну прекрасную лунную ночь. Его тут же провели в личный сад Сиры, где возле синего мозаичного фонтана сидели Сира, Селим и его тетка, наслаждавшиеся ароматом впервые распустившихся офирских роз. – Приветствую тебя, дочь моя, – молвил ага, рассматривая Сиру, явно находившуюся на последних сроках беременности. – Вижу, дела твои идут хорошо. – Наверное, я вполне могу еще немного потерпеть атаки этого маленького варвара, – ответила Сира, поглаживая свой огромный живот. – Атаки? – Он брыкается, Хаджи-бей! Дерется и брыкается что есть силы, нисколько меня не жалея! – Значит, ты уверена, что это именно сын? – О да! Разве девочка-турчанка благородной крови станет вести себя подобным образом? Нет, это крупный и дерзкий мальчишка! – Она цветет точно роза, не правда ли, Хаджи-бей? – подал голос Селим. – Но разве бывает такое, чтобы женщина, и без того бесподобно прекрасная, становилась день ото дня все краше? Ага улыбнулся. – Твоя радость делает меня счастливым, мой дорогой Селим. Однако я уверен, ты звал меня вовсе не для того, чтобы поделиться радостью. – Это я послала за тобой, – подала голос госпожа Рефет. – Ты должен нам помочь, пока этот молодой проказник не погубил нас всех. Меньше чем через два месяца у Сиры родится ребенок. А четыре месяца спустя родит еще и икбал Фирузи. Бесма придет в ярость, когда узнает. – Бесма уже знает, – ответил Хаджи-бей. – И теперь она снова попыталась нашептать в ухо султану свои наветы. К счастью, в его уме и сердце еще жива память о смерти матери Селима, да и я не позволю ему забыть. Через три дня султан устраивает прием, и я уже приготовил ему изысканный подарок – юную девушку-черкешенку, твою, госпожа Рефет, соотечественницу. Я зову ее Кесем – как звали твою сестру. Более того, внешне она поразительно похожа на первую Кесем. Я прятал ее, специально приберегая на такой случай. И голову даю на отсечение, что султан в нее влюбится. Так что у него не останется времени на Бесму с ее жалобами и клеветой. – Хвала твоей предусмотрительности! – воскликнула госпожа Рефет. – Однако, – продолжал кызлар-ага, – я советовал бы тебе, Селим, съездить на несколько недель поохотиться и не брать новую икбал, пока не родится ребенок Сиры. – Дорогой племянник, ты мудро поступишь, если последуешь совету Хаджи-бея, – тут же проговорила Рефет. – Но мне не хочется охотиться, – возразил принц. – Тем не менее ты поедешь на охоту! – вскричал ага. – Не для того мы с твоей тетей все эти годы продумывали наши планы, чтобы твой каприз эти планы погубил! За собственную жизнь я не боюсь. Но что станет с твоей тетей, или с Сирой, или с Фирузи, или с твоими еще не рожденными детьми, если султан начнет что-то подозревать? Нет, сын мой, поезжай на охоту. Отправляйся в горы. Возьми с собой нескольких верных татар, но основной отряд оставь здесь – для охраны дворца. Через два-три дня ты якобы случайно повстречаешь Бали-агу и его янычар. Этот молодой человек примерно одних с тобой лет пользуется большим влиянием в войсках. Я могу удерживать Бесму вдали от султана, однако империя будет в руках того, кто сумеет завоевать преданность янычар. Янычары не знают, как хорошо ты управлял Магнесией. Они помнят тебя лишь маленьким испуганным мальчиком – и уж Бесма постаралась вбить этот невзрачный образ в янычарские головы. Твой единокровный брат деградирует день ото дня. Мать заставляет его спать с женщинами, однако он по-прежнему предпочитает мальчиков. Однако сыновей у него по-прежнему нет, и Бесма, похоже, замышляет дворцовый переворот, чтобы посадить на трон своего сына. – Но я должен успеть назад вовремя, чтобы видеть, как родится мой сын, – сказал принц. – О, это я тебе обещаю, – успокоил его ага. – Однако запомни, Селим… твой сын родится наверняка, а вот будешь ли ты править после своего отца – это еще неизвестно. При этих словах старого аги Селим поморщился. Но он прекрасно понимал, что Хаджи-бей прав, поэтому не стал возражать. На следующее утро принц Селим в сопровождении нескольких татарских воинов покинул Дворец Лунного Света. Лошади галопом понесли их в холмы, где им предстояло охотиться – и «случайно» познакомиться с молодым предводителем янычар. Бали-ага, тридцати лет от роду, отличался высоким ростом и манерами прирожденного командира. В отличие от многих янычар, которые, будучи европейцами по происхождению, красили волосы в черный цвет, Бали с гордостью носил свою косматую шевелюру цвета спелой пшеницы. Он рано понял, что его золотистые локоны делают его весьма привлекательным в глазах женщин. У него было квадратное лицо, высокий лоб, короткий нос и пронзительные темные глаза, настороженно смотревшие из-под кустистых бровей. Подбородок же покрывала светлая борода. Бали-ага строго следил за дисциплиной, и под его командованием янычары становились все сильнее с каждым днем – к ужасу своих врагов. Он и его воины были преданы Баязету, однако Бали-ага считал нелишним заглядывать также и в будущее, а в будущем ему виделись три возможных султана – или принц Ахмед, или принц Коркут, или принц Селим, причем последний – преданный вере мусульманин, образованный правитель и храбрый воин. Османская династия дала Турции двух замечательных султанов – Мехмеда II, завоевателя Константинополя, и его сына Баязета II. Именно при них империя добилась небывалого могущества. Но если Турция хотела сохранить свою силу и власть, то Баязету должен был наследовать сильный султан. А Бали-ага прекрасно знал, что Ахмед и Коркут – вовсе не те, кто требовался империи. И поэтому, пользуясь своим высоким положением, он начал осторожно интересоваться мнением своих подчиненных. И вскоре выяснилось, что почти все янычары считали принца Селима наиболее достойным, о чем Бали-ага и сообщил должным образом Хаджи-бею. Конечно, янычары не собирались предпринимать какие-либо действия, покуда султан Баязет был жив и сохранял способность править империей. Но вот потом, когда наступит время… Бали-ага и его люди были намерены поддержать принца Селима. Глава 20 Наступило жаркое лето, обрушившее на людей свой испепеляющий зной. В отсутствие принца его домочадцы вели тихую и лишенную особых событий жизнь. Однако татарские воины Селима пристально наблюдали за тем, что происходило вокруг. Эти преданные принцу люди стерегли дом и семью своего господина с неусыпным вниманием и рвением. И, конечно же, они не питали любви ни к Бесме, ни к ее сыну и страстно желали видеть наследником султана Баязета его младшего сына Селима. Однажды в середине августа солнце встало над Черным морем, точно раскаленный огненный шар. К десяти утра розы, посвежевшие от ночной росы, снова склонили головки, изнемогая от жары. Сира сидела в своем саду на краю мозаичного фонтана, опустив в воду распухшие ноги. Даже при обычных обстоятельствах жара показалась бы ей невыносимой, но сейчас, когда подходили сроки… О, временами ей казалось, что она вот-вот умрет. В сад вошла Мэриан и бросилась к хозяйке. – Вы сошли с ума, миледи Сира? Полощете ноги в холодной воде?! Да вы же простудитесь! – Только не в такую жару, – со вздохом пробормотала Сира. – К тому же, холод, возможно, разбудит моего сына. Что-то он совсем разленился… – Разленился? Что вы хотите этим сказать? Все лето вы только и делаете, что жалуетесь – говорите, что он немилосердно брыкается. – Да, знаю, – Сира снова вздохнула. – Но вот уже два дня я совершенно не чувствую. Мэриан, ты ведь не думаешь, что он умер? О, я этого не перенесу! – Нет-нет, миледи, не волнуйтесь! Я как-то слышала, как моя старенькая бабушка говорила: если ребенок вдруг затихает, значит, время пришло. У вас уже были схватки? – Нет, ничего не было. Я чувствую себя… странно безмятежной. И в то же время мне хочется действовать! Посмотрю-ка, все ли готово для родов. Подай, пожалуйста, полотенце, чтобы вытереть ноги. Вода хорошо меня освежила. – Полотенце, чтобы вытереть ноги госпоже! – приказала Мэриан ожидавшей рядом служанке. Та быстро повиновалась, и Мэриан, опустившись на колени, обсушила Сире ноги и надела на ее распухшие ступни шлепанцы из зеленой кожи. Войдя в салон, Сира велела, чтобы ей принесли сундучок из древесины кедра. В который уже раз за последние два месяца она откинула крышку и принялась перебирать крошечные детские рубашечки и пеленки. Внимательно осмотрев каждый предмет, она любовно укладывала его назад в сундук. Одежки были совсем маленькие – точно на куклу. Это изумляло ее и одновременно пугало. Неужели человеческое существо может быть столь крошечным? В полдень Сира перекусила фруктами и мягким белым хлебом с тонким ломтиком сыра. Она еще не покончила с едой, как явился гонец, который сообщил, что принц Селим вернется еще до наступления ночи. Сира кликнула слуг – следовало поспешить, чтобы подготовить дом к возвращению господина. Когда день уже клонился к вечеру, небо внезапно померкло – надвигалась гроза. Увидев, что лихорадочная суета утомила Сиру, госпожа Рефет велела ей лечь и отдохнуть. В тишине своей спальни Сира тотчас же провалилась в сон, но вскоре ее разбудил раскат грома. Она встала и побрела к окну, чтобы впустить в комнату свежего грозового воздуха и разогнать жаркую духоту. Внезапно по ногам ее потекла теплая вода. Она в испуге стала звать на помощь Мэриан. К счастью, та сразу же все поняла, подвела Сиру к дивану и уложила, подложив подушки ей под ноги. – Это ребенок, – сказала Мэриан. – Так я и думала… Ваше беспокойство в последние дни предвещало роды. А теперь лежите смирно, а я пока сбегаю за госпожой Рефет. Заодно позову Фекрие и Залу – пусть составят вам компанию. – Но мне не больно, – заметила Сира. – Всему свое время, миледи. Бывают младенцы, которые прокладывают путь в этот мир болью, другие – водой. Моя мама рожала не раз; и у нее бывало по-всякому. Уж я-то насмотрелась… – Мэриан, пусть Юсуф немедленно отыщет гонца принца Селима. Отправьте принцу сообщение – пусть поторопится. Гонец знает, по какой дороге обычно ездит мой господин. Пусть скажет Селиму, что его сын готов появиться на свет. – Будет исполнено, миледи. Не сомневаюсь, что наш господин помчится так, что обгонит грозу, – со смехом ответила англичанка. Оставшись одна, Сира лежала, почти не дыша. «Завтра, – думала она, – завтра в это время мой сын уже родится, и я смогу взять его на руки». Потом она вдруг вспомнила свою мать. Мег умерла при родах. И мать Адама – тоже. Сиру сковал панических страх, и она прошептала: – Аллах… Боже, не дайте мне умереть. Я не хочу умирать. Хочу жить, хочу снова лежать в объятиях моего Селима… – Она вдруг умолкла. «Разве можно говорить такое Богу? – промелькнуло у нее. – О Боже, пойми, прошу тебя», – снова зашептала Сира. Тут в комнату ворвалась госпожа Рефет, за ней бежали Зала и Фекрие. – Я уже послала за повитухой. Тебе больно? Сира отрицательно покачала головой, и тетка Селима помогла ей встать. Женщины проворно сняли с нее шаровары и блузку, обмыли настоем трав и завернули в легкое просторное одеяние. Затем Фекрие и Зала приготовили постель со свежим бельем, и госпожа Рефет уложила роженицу. Через пять минут явилась повитуха по имени Фатима. Осмотрев Сиру, она сказала: – Ждать еще несколько часов. Но для первенца это совсем неплохо. Эта женщина сложена так, чтобы рожать! Грустно усмехнувшись, Сира вспомнила, как сама когда-то, будучи еще невинной девочкой, говорила отцу: – Но папа, бабушка Мэри говорит, что мне самой природой предназначено рожать детей. Вернулась Мэриан и сообщила: – Гонец уехал, миледи. Он обещал скакать во весь опор – как если бы его преследовали все семь джиннов! Вздохнув с облегчением, Сира вдруг ощутила судороги в пояснице. – Кажется, у меня схватки! – воскликнула она. – Подождем несколько минут, госпожа, и посмотрим, повторится ли. Тогда мы будем знать наверняка, что роды начинаются, – заявила Фатима. Боль появлялась с неизменной регулярностью, однако в течение нескольких часов не происходило ничего, кроме кратких судорог. Но потом боль усилилась, и приступы участились. Часы ползли со скоростью улитки, а принц все не приезжал. Поднялся ветер, гремели раскаты грома, но дождя по-прежнему не было. Но небесный свод вдруг разорвала яркая молнии, озарившая все вокруг зловещим светом. – Я умру, – прошептала Сира. – До меня умерла моя мама, и я тоже умру. И я никогда больше не увижу Селима. – Она заплакала. Госпожа Рефет обняла ее, пытаясь успокоить. – Разумеется, ты не умрешь. Все идет так, как следует. – Ах, тетя, боль просто ужасная! Наверное, я больше не вынесу! И мне очень страшно… – Ба! – воскликнула повитуха. – Это пустяки, птичка моя, боль только начинается. Я видела девушек, которые вопили и визжали – вот это была боль! А у тебя все идет хорошо. Роды обещают быть легкими. Тебе страшно, потому что с тобой это впервые. Но слова повитухи были слабым утешением. Наконец наступила ночь – и вдруг послышался стук копыт. Несколько минут спустя в комнату ворвался Селим. – Любимая! – Принц крепко обнял Сиру. – О, Селим! – Она расплакалась, затем, улыбнувшись сквозь слезы, проговорила: – Вот я и увидела тебя в последний раз. Теперь можно продолжать. Принц вздрогнул. Потом повернулся к тетке, ожидая объяснений. – Все в порядке, племянник, – успокоила его госпожа Рефет. – Просто Сира немного боится. Но роды протекают именно так, как положено. – Мне следовало привезти лекаря из Константинополя! – с беспокойством вскричал принц. Фатима громко фыркнула и проговорила: – Все, что может лекарь, – все это могу и я. Да будет тебе известно, ваша светлость, что я самая лучшая повивальная бабка во всей провинции! Но лекарь наверняка даст ей опиум, она заснет, и сын ее явится в этот мир ослабленным и вялым. Смерив повитуху гневным взглядом, Селим повернулся к Сире. – Возьми меня за руку, – сказал он. – Когда станет больно, хватайся за меня как можно крепче. Я разделю с тобой страдания. И я увижу, как родится мой сын-первенец. Принц оставался подле роженицы до конца, отказываясь от еды и питья. Время приближалось к полуночи, когда Сира вдруг громко застонала. – Показалась головка! – вскричала повитуха. – Я вижу головку младенца! Госпожа Рефет шепнула Селиму: – Я должна привести свидетелей. – Она быстро вышла из комнаты и вскоре вернулась в сопровождении Зулейки, Сарины, телохранителя Арслана, евнуха Анбера и невольницы из гарема, которая, как было известно, состояла на жалованье у Бесмы. Тут Сира снова пронзительно закричала, и Фатима тотчас же принялась за дело. А через несколько минут, когда пробило полночь, небеса внезапно разверзлись, и на землю хлынул настоящий потоп. Оглушительно грянул гром, сотрясавший дворец, а затем наступила странная тишина, которую прорезал вопль новорожденного. – Хвала Аллаху и Мухаммеду, пророку Его! Это мальчик! – возвестила Фатима, передавая орущего младенца Мэриан и снова возвращаясь к Сире. Мэриан проворно обтерла маленькое тельце оливковым маслом, завернула в теплое одеяльце и подала принцу. Селим в немом благоговении смотрел на крошечный сверток в своих руках. Синие глаза младенца смотрели надменно и, казалось, говорили: «Отчего же я так мал и беспомощен, если мне предстоят великие дела?» Сира едва заметно улыбнулась и прошептала: – Дайте мне сына. Фатима молча кивнула принцу, и он вложил новорожденного в протянутые руки жены. – Мэриан, помоги мне сесть, – сказала Сира. Молодая женщина осторожно приподняла хозяйку, и та, развернув одеяльце, внимательно посмотрела в лицо новорожденного сына. – У него дедушкин нос, – заметила она, снова улыбнувшись. А потом вдруг воскликнула: – Смотрите! Смотрите на его ладони! На левой запечатлелась молния, а на правой – крошечная чешуйка! Селим и его тетка нагнулись над младенцем. – Она права, племянник! Это знак. Зулейка сказала, что он станет великим воином и мудрецом. Как ты его назовешь? – Великий воин и вдобавок мудрец?… – в задумчивости протянул Селим. – Его имя Сулейман, – заявила Сира. Какое-то время Селим пристально смотрел на жену. Затем лицо его осветила улыбка, и он, кивнув, проговорил: – Да, его будут звать Сулейманом. Глава 21 Проснувшись на следующее утро, Сира сначала не помнила о том, что произошло накануне. Солнечные зайчики играли на листьях растений в саду, фонтан весело журчал, а воздух был свеж и прохладен – точно в горах. Но затем, опустив глаза и окинув взглядом свою фигуру, к которой вернулась былая стройность, она радостно улыбнулась. Повернувшись, чтобы позвать Мэриан, молодая мать увидела возле своей постели детскую колыбельку. – Хвала Аллаху и Мухаммеду, пророку Его! – радостно воскликнула она. – Это мальчик! Мой сын! Мой сын Сулейман! – Сира внимательно посмотрела на спавшего младенца. Его сжатые в кулачки крошечные ручки обнимали подушку. И у него уже были волосы – курчавые и черные. Подняв одеяло, которым был укрыт новорожденный, она убедилась, что тельце у него крепкое и розовое. Сын, однако, был тонок костью. – Ты проснулась?! – послышался голос принца, вошедшего в комнату. – О, Селим!.. Скажи, что ты думаешь о Сулеймане? Разве он не прекрасен? Разве это не самый чудесный ребенок на свете? Принц ласково улыбнулся жене. – Конечно, голубка моя. Он прекрасен, но это потому, что он пошел в мать. Сира весело рассмеялась. – Глупец! Он выглядит как настоящий Осман, хвала Аллаху! Он с головы до пят твое повторение. – Я люблю тебя, Сира! Люблю не только потому, что ты подарила мне сына, но и потому, что ты самая храбрая и самая восхитительная из женщин! – Вчера я была не такой уж храброй… Я до смерти испугалась, господин! Однако сегодня сияет солнце, и все страхи мои позади. Теперь я знаю, что мой страх был от неизвестности. Во второй раз я не позволю себе бояться! – Я принес тебе подарки, любимая. – Принц протянул ей плоский, обтянутый кожей футляр. Сира взяла футляр и, открыв, в изумлении ахнула. На бархатной подкладке лежало изумрудное ожерелье, а также серьги из прекраснейших изумрудов. Каждый камень ожерелья был подобран безупречно, а в продолговатых серьгах из золотой филиграни сверкали изумруды помельче. – Какая красота… – прошептала Сира. – Они подходят к твоим глазам. Их подарил Баязет моей матери, когда родился я. Я хочу, чтобы они принадлежали тебе. Но я принес и еще кое-что… – Принц подал ей тонкую золотую цепочку с круглым медальоном. Одна половина медальона была выполнена из золотой сетки, а вторая – из чеканного золота. Сира осторожно провела пальцем по изящной чеканке, и под золотой сеткой зазвенели крошечные бубенчики. – Я сам сделал это для тебя, Сира. – Это великая честь для меня, господин. Медальон станет для меня особенной драгоценностью, поскольку его создали твои искусные руки. – Ты моя баш-кадин, и обычай велит, чтобы я в знак уважения преподнес тебе особый дар. Однако я должен поговорить с тобой о моей тете. Поскольку теперь ты официально становишься старшей в гареме, ты, возможно, захочешь, чтобы она вернулась в Константинополь. – О-о, нет, Селим! Прошу, оставь все так, как есть. Я полюбила госпожу Рефет и не смогу без нее обойтись. Кроме того… Ведь если мы отправим Рефет обратно, то Бесма превратит ее жизнь в ад. – Зато ты сделала меня счастливым, любимая! Но будь по-твоему. Ребенок вдруг захныкал, и молодые родители в испуге переглянулись. – Что это с ним?! – воскликнула Сира. Но тут Селим рассмеялся и сказал: – Кажется, юный принц Сулейман проголодался. – Взяв из колыбели ребенка, он подал его жене, и та поднесла его к груди. С улыбкой поглядывая друг на друга, счастливая молодая чета прислушивалась к чмоканью сына, сосавшего материнское молоко. ЧАСТЬ III. Кадин, 1501–1520г. Глава 22 Стояла осень. Возле моря воздух был еще теплым, но на вершины дальних гор уже лег снег. Виноградники, а также сады, изобильные урожаем, источали чудесные ароматы яблок и винограда. Среди цветов поздней осени жужжали пчелы, а сады Дворца Лунного Света звенели от детских голосов. Шестеро мальчиков от двух до шести лет устроили бурную возню в траве. – Сулейман!.. – крикнула молодая рыжеволосая красавица. – Сулейман, осторожнее с младшими братьями! Помни, мой лев, они еще маленькие! – Да, мама, – откликнулся высокий, стройный и черноволосый мальчик. Сира обернулась к подругам. – Иногда он забывает, что Абдулла и Мурад – совсем еще малыши. Зулейка рассмеялась и воскликнула: – Ничего страшного! Абдулла прекрасно может о себе позаботиться. Он такой толстый, что я иногда даже удивляюсь, глядя на него. – Мурад еще толще, – заметила Сира. – Поросенок наел такой живот, что не видит собственных ног. С девочками у нас такой беды не было, правда, Фирузи? – Мои девочки – само совершенство. – Фирузи окинула взглядом белокурых двухлетних девочек, казавшихся ее маленькими копиями. Они играли, сидя в траве. – Я рада, что мои дочери – близнецы. Будь у меня всего одна дочка, ей, наверное, было бы одиноко. И Селим очень обрадовался, когда они появились на свет – после шести-то сыновей! – Конечно, обрадовался, – согласилась Сира. – И он обожает их баловать. Три молодые женщины с улыбками переглянулись. Проведенные в плену восемь лет почти не изменили их. Конечно, рождение детей сказалось на их фигурах, но они не позволяли себе распускаться, поэтому и сохранили стройность и изящество. Более того, их сияющие лица стали еще прекраснее – ведь теперь они были по-настоящему счастливы. И все же кое-что изменилось за годы, что пролетели с тех пор, как они впервые переступили порог Дворца Лунного Света. Две их товарки отбыли на черных верблюдах смерти – Ирис, которая произвела на свет мертвое дитя, и Амара, сраженная жестокой лихорадкой на вторую зиму пребывания во дворце (миниатюрная уроженка знойных равнин Индии так и не привыкла к превратностям турецкого климата). А вот острая на язык, но наделенная добрым сердцем Сарина так и не смогла стать матерью. Селим часто брал испанку на ложе, но зачать она не сумела. Дети подруг ее обожали, и она отвечала им любовью и баловала сверх меры. Прекрасной испанке было всего двадцать четыре года, так что надежда оставалась. – Отец! Отец! – Прохладный воздух зазвенел от восторженных воплей – через лужайку к ним шел Селим. Мальчики тотчас окружили отца, и он с ними заговорил, находя особые слова для каждого. Потом погладил по головке младших и наградил ласковыми шлепками старших. Малышки Гузель и Хале поспешили за братьями. Заметив девочек, Селим подхватил их на руки. – Как поживают сегодня мои маленькие гурии? – спросил он. Девочки-близнецы залились смехом и, пряча прелестные личики в ладонях, подглядывали на отца сквозь крошечные пальчики. – Они с каждым днем все больше напоминают свою обольстительную маму, – с улыбкой сказал принц. Фирузи залилась очаровательным румянцем, а ее супруг обратился к старшему сыну: – Сулейман, отыщи тетю Сарину и передай ей, что я желаю ее видеть. Потом иди на урок. Поклонившись отцу, мальчик поспешил в дом, гордый тем, что исполняет приказ отца. А тот осмотрелся и крикнул: – Мэриан! – Невольница выросла перед ним словно из-под земли. – Мэриан, уведи детей и скажи воспитателям, чтобы заняли их чем-нибудь. Женщина поспешила повиноваться. Селим был добрым хозяином, но все знали, что его приказы должны исполняться незамедлительно, иначе наказание могло быть суровым. Когда же в саду появилась Сарина, Селим вновь заговорил: – Мне только что доставили известие – Бесма, наконец, добилась своей первой цели. Моего единокровного брата Ахмеда вернули в столицу, и султан обещал больше никуда его не посылать. Ахмеду выделили часть дворца, где он сможет держать свой двор, и подарили двенадцать прекрасных гедикли из отцовского гарема. – Двенадцать?! – изумилась Сира. – Да, голубка моя. И это – маленький укол мне. Как младший сын, я мог получить только шесть девушек, а Ахмед, являясь наследником, получил в подарок вдвое больше. – Помоги им Аллах… – пробормотала Зулейка. – Да, мой цветок далекого Востока. Помощь Аллаха им понадобится. Однако у нас есть беда посерьезнее. Завтра вечером принц Ахмед прибудет к нам с кратким визитом. А мастера пока заканчивают отделку его покоев в Эски-серале. – Чья это затея? – спросила Сира. – Уверен, что это придумала Бесма. Полагаю, она надеется, что брат начнет мне завидовать, увидев, как я живу в окружении любящих жен и сыновей, каждый из которых будет обладать правом преимущества на трон перед любым из сыновей, которых, возможно, еще сумеет породить Ахмед. – Что же нам делать, господин? – Ничего, Сира. Будем вести себя так же, как обычно. Впрочем, Ахмед завидует мне с самого детства… Однажды он отнял у меня игрушку, хотя был уже слишком взрослым, чтобы играть в игрушки. И он наверняка будет сгорать от зависти, видя моих жен и сыновей. Так что старайтесь не попадаться ему на глаза. Когда же вам все-таки придется бывать в его обществе, – будьте радушны, но не более того. Женщины кивнули в знак согласия. – И ему будет позволено разгуливать по всему дворцу – везде, где заблагорассудится? – Кроме гарема, Сира, – ответил принц. – Но Сулейман и Мехмед теперь ночуют в собственных покоях, господин. Вдруг он проберется туда и обидит их? Все знают, какую слабость питает он к мальчикам. – Все обойдется, любовь моя. Я уже приказал Арслану охранять сыновей – и твоего, и Фирузи. На то время, что мой брат будет у нас в гостях, охрана удвоит бдительность. – Благодарю, господин. – А сегодня вам придется потрудиться, мои дорогие. Проследите, чтобы в доме все было готово. Да наденьте свои лучшие наряды. Поклонившись, женщины в задумчивости покинули залитый послеполуденным солнцем сад. – Что же, котел закипает, – пробормотал Селим себе под нос. – И с помощью Аллаха я обязан доказать, что лучше преуспел в поварском ремесле. Любезный братец, наслаждайся моим гостеприимством, пока можешь. Потому что очень скоро мы сойдемся на поле битвы. На следующий день мнимый наследник прибыл во дворец Селима. Внешне братьев связывали самые сердечные отношения. Разумеется, Бесма регулярно вливала в уши сына изрядные порции яда, оговаривая Селима, но Ахмед был не так уж глуп; когда он жил вдали от матери, то прекрасно понимал, что младший брат ничем ему не навредил. А сейчас Селим постарался устроить брата со всеми удобствами. В первый вечер визита обеденный зал с его куполом и нарядной колоннадой был ярко освещен. В конце сентября ночи стояли холодные, и наполненные докрасна раскаленным углем жаровни распространяли приятный жар. В углу зала музыканты аккомпанировали гибкой танцовщице, которая, извиваясь, кружила по мраморному полу. А принц Селим, восседая на мягких подушках за низким столиком, занимал единокровного брата разговором. С ними была и госпожа Рефет, поскольку возраст и положение позволяли ей почтить гостя своим присутствием. Наконец девушка-танцовщица поклонилась и выбежала из зала. Вышколенные невольники убрали со стола последние блюда и принесли мужчинам кальяны. – Твое гостеприимство выше всяких похвал, брат мой Селим, – проговорил гость. – Но, насколько мне известно, твой гарем полон красавиц. Почему же я еще не видел твоих женщин? – Дорогой брат, сладости всегда подают в конце трапезы. Принц Ахмед рассмеялся. – Хорошо сказано, Селим! Принимаю упрек. Моя мать всегда говорила, что у меня грубые манеры. Сделав знак евнуху, Селим снова повернулся к брату. – А теперь, Ахмед, я представлю тебе своих жен. Встав из-за стола, братья поднялись на мраморное возвышение с разбросанными на нем подушками, а госпожа Рефет села на обтянутую кожей скамеечку неподалеку. Двое невольников широко распахнули двери, и в зал плавной походкой вошла женщина в чадре и бледно-зеленом кунтуше, отороченном золотом. Она приблизилась к помосту, и рабы сняли с нее кунтуш, под которым обнаружились шаровары в широкую зеленую и золотую полоску, корсаж из затканной золотом ткани поверх простой белой сорочки и туфельки зеленого шелка. Золотисто-рыжие волосы ниспадали на плечи и на спину красавицы. И казалось, что эти волосы горели огнем в свете многочисленных ламп. На шее у нее сверкало изумрудное ожерелье, и изумрудные же серьги покачивались в ушах. Опустившись на колени перед Селимом, женщина поднесла край его одежды сперва ко лбу, потом к губам. – Встань, – приказал Селим. – Ахмед, это Сира, моя баш-кадин. Любовь моя, перед моим братом Ахмедом ты можешь убрать вуаль. И тотчас же поднялась тонкая украшенная кольцами рука красавицы, осторожно убравшая с лица полоску зеленой ткани. – Добро пожаловать во Дворец Лунного Света, принц Ахмед. Желаю тебе счастливого пребывания в нашем доме, – проговорила женщина, и взгляд ее зеленых глаз был холоден и невозмутим. Ахмед долго смотрел в глаза красавицы, потом, окинув взглядом ее стройную фигуру, проговорил: – О, брат мой, я отдал бы отцовское наследство за одну ночь на ее ложе! Селим засмеялся и ответил: – Благодарю, дорогой брат, но я предпочитаю скромную жизнь в глуши, так что твоей империи ничто не угрожает. Сира, сядь подле меня. Тут в дверях появилась вторая женская фигура. На ней также был шерстяной кунтуш, отделанный золотом по подолу, но только цвета персидской лазури. Когда рабы сняли с женщины верхнее одеяние, Селим увидел, что ее наряд в точности повторял наряд Сиры, за исключением цвета – голубого с золотом. Отливавшие серебром волосы были зачесаны назад, что создавало обманчивое впечатление высокого роста. И на ней было ожерелье из сапфиров. Преклонив колени, женщина покорно сняла вуаль и одарила принца Ахмеда ослепительной улыбкой. – Это моя вторая кадин госпожа Фирузи, – представил жену Селим. – Она восхитительна! – воскликнул гость. Когда же Фирузи села рядом с Сирой, в зале появилась Зулейка. Остановившись перед своим господином, китаянка позволила рабу снять с нее отороченный золотом алый шерстяной кунтуш, под которым обнаружились алые с золотом шаровары, парчовый корсаж поверх белоснежной сорочки и алые шелковые туфельки. На шее китаянки ослепительно сверкало ожерелье из огненных рубинов, а ее блестящие волосы цвета воронова крыла были забраны назад и заплетены в толстую косу, змеившуюся по спине. Селим окинул взглядом наряды Сиры, Фирузи и Зулейки и, едва заметно улыбнувшись, проговорил: – Это моя третья кадин госпожа Зулейка. Китаянка сдернула вуаль и, удостоив принца Ахмеда надменным кивком, заняла место рядом с Фирузи. – Первые три кадин ослепляют своей красотой, – заметил гость. – Я, пожалуй, начну ревновать, если и следующие три окажутся такими же красавицами. – Ахмед, у меня только три кадин и одна икбал. Две мои женщины умерли. Тут в зале появилась четвертая фигура – в белом с золотом одеянии. – Ах, Сарина, моя роза с шипами, подойди поближе! – прокричал Селим. Его не удивило, что белый с золотом наряд Сарины вторил нарядам подруг. Вот только в ее ожерелье не было драгоценных камней, поскольку изысканные украшения трех кадин были получены ими от Селима в знак благодарности за первых трех сыновей. Сарина пала на колени, и каштановые кудри обрушили свою роскошную массу ей на плечи. Затем она встала и сняла вуаль. – Моя икбал госпожа Сарина, – представил ее Селим. – Но разве икбал заслуживает обращение «госпожа»? – удивился Ахмед. – В этом доме – да, – кивнул младший брат. – Без Сарины мое счастье было бы неполным, хотя Аллах пока не благословил ее детьми. Сарина одарила своего господина взглядом, исполненным благодарности и любви, и заняла место рядом с Зулейкой. – Завтра, когда выйдешь в сад, вспомни про Сарину, – продолжал Селим. – Именно она ухаживает за нашими садами с тех пор, как мы поселились в этом дворце. И теперь слава о моих садах идет по всей провинции. – Смею ли надеяться, что твое гостеприимство зайдет настолько далеко, чтобы одна из этих прекрасных гурий согревала мое ложе на время визита, братец? – осведомился гость. Казалось, госпожа Рефет, вот-вот упадет в обморок. А молодые женщины в испуге вздрогнули. Причем Сира увидела едва заметную гримасу гнева, сковавшую на миг лицо Селима, прежде чем он с любезной улыбкой обратился к брату: – Ты, разумеется, шутишь, Ахмед. Как будущий султан, ты, конечно же, прекрасно знаешь, что законы нашей религии запрещают подобное… Однако я позаботился о твоем удобстве. Хаджи-бей прислал нам трех девушек из твоего гарема. И сегодня же вечером ты найдешь их в отведенных тебе покоях. – Дорогой брат, твоя забота и предусмотрительность лишают меня дара речи! Селим многозначительно улыбнулся и добавил: – А теперь, прежде чем ты удалишься на ночь, я хочу познакомить тебя с твоими племянниками и племянницами. – Он кивнул главному евнуху, и тот, выскользнув в боковую дверь, вскоре вернулся с детьми. Подойдя к помосту, дети низко поклонились отцу и матерям. На мальчиках были длинные желтые одеяния, а на девочках – крошечные зеленые пелеринки. И все они выстроились перед Селимом в шеренгу – в соответствии с возрастом. – Это Сулейман, старший сын моей баш-кадин, – сказал Селим. – Ему семь лет. – Ах, да… – усмехнулся Ахмед. – Мой наследник. А знаешь ли ты, племянник, что в один прекрасный день станешь султаном? – Если будет на то воля Аллаха, мой господин дядя. Да проживешь ты тысячу лет. Ахмед с любопытством разглядывал племянника. Сулейман же смотрел на дядю, не отводя глаз. – А вот сын Фирузи, мой второй сын Мехмед, – продолжал Селим. – Ему шесть с половиной. – Мальчик поклонился. – Сын Зулейки Омар. Ему пять. А эта маленькая обезьянка – сын Сиры Касим. Ему четыре. Вот второй сын Зулейки Абдулла, которому три года. И, наконец, мой младший, Мурад. Он также сын Сиры, и ему два года. – Весьма впечатляет, брат мой. Прекрасные мальчики. Отрадно сознавать, что линия Османов продолжится! – Ахмед указал на девочек-близнецов. – А кто эти красавицы? – Дочери Фирузи. Гузель и Хале. – Хале, что значит «лунный ореол», и Гузель – то есть «красавица»… Очаровательно… – пробормотал Ахмед. – Подойдите-ка, малышки. Сядьте на колени к дяде. Но Хале топнула ножкой и крикнула: – Нет, не хочу. К счастью, Ахмеду выходка девочки показалась смешной. Он сытно поел и был в прекрасном расположении духа. – Я удаляюсь побежденным, брат мой Селим. Твоя маленькая дочь разбила мне сердце. – Гость медленно встал, поклонился госпоже Рефет и гарему брата, а затем покинул пиршественный зал в сопровождении своих невольников. Хале же вскарабкалась на колени к отцу и заявила: – Мне не нравится дядя Ахмед. Он противный. Глава 23 К радости Селима и его семьи визит принца Ахмеда длился очень недолго. Он отбыл, едва было получено известие о том, что его комнаты в Эски-серале уже готовы. И весь следующий год обитатели Дворца Лунного Света жили в относительном покое вдали от интриг. Но, увы, такое не могло длиться вечно. Та часть Эски-сераля, что отвели принцу Ахмеду, оказалась местом весьма неприглядным. И он пока не сделался отцом жизнеспособного сына – его икбал производили на свет мертворожденных младенцев или бесполезных и хилых девочек, а то и вовсе не донашивали. Поэтому у него не было кадин и, как следствие, не было старшей женщины в гареме. Фаворитки же менялись ежечасно – в зависимости от его нестроения, вследствие чего проистекала великая путаница. Икбал Ахмеда были так заняты интригами одна против другой, что у них не находилось времени приглядывать за рабами, а принц, желая избавиться от материнской опеки, не позволял Бесме вести хозяйство. Вот почему в обиталище принца Ахмеда и его женщин царили беспорядок и грязь. Все это было отлично известно Хаджи-бею, но он ничего не сообщал султану. Более того, с его одобрения по империи поползли слухи о неряшливости принца и его дурных наклонностях. Ага выжидал, надеясь, что Селим, как преданный вере мусульманин и отец шестерых здоровых сыновей, наследует трон Баязета и без войны, и без особого кровопролития. Бесма же, обеспокоенная вопиющим контрастом между собственным отпрыском и красивым сыном своей заклятой соперницы, решила нанести визит сыну и его семейству. Войдя на половину Ахмеда, она с отвращением заметила и клочья пыли под мебелью, и разбросанную в беспорядке одежду, и гниющие в вазах фрукты, и отчетливый запах мочи. Спавший на полу раб получил от Бесмы чувствительный пинок. Он поспешно вскочил, и гостья спросила: – Где твой хозяин? Раб указал в сторону сада, и Бесма решительно направилась к широкой двери. Некоторое время она стояла в тени колонны, разглядывая открывшуюся ее взгляду картину. Ее сын, обнаженный до пояса, развалился на диване возле бассейна, в котором плескались несколько совершенно обнаженных девушек и юношей. Годы сильно сказались на облике Ахмеда. Невысокого роста, он всегда отличался склонностью к тучности, но сейчас из упитанного щеголя Ахмед превратился в обрюзгшего толстяка с отвисающими складками жира – жирные груди стекали на огромный живот, нависавший над поясом шаровар. Мусульманский закон запрещал спиртное, но Ахмед втайне пил, хотя тайна эта таковой не являлась – достаточно было увидеть его маленькие, как бусины, налитые кровью глаза и пронизанный синими жилками нос картошкой, который некогда был тонким и орлиным – как у Селима. Седеющие волосы и борода Ахмеда выглядели очень неопрятно – ему срочно требовался брадобрей! В саду находилось еще несколько человек, на которых Бесма смотрела с особым отвращением. Сцена была омерзительная и совершенно недвусмысленная, однако Ахмед, глядя на происходившее, заливался восторженным смехом. Тут Бесма подошла к сыну и, коротко кивнув ему вместо приветствия, обернулась к «живой картине». – Ты забываешься, мама. Здесь я хозяин, – проворчал Ахмед. – Это ты забылся, сын мой! Здесь хозяин Баязет – и во дворце, и во всей империи! Тебе не стоит забывать об этом. – Что тебе нужно? – буркнул Ахмед. – Хочу поговорить о твоем поведении. Учитывая же то, чему я сейчас стала свидетельницей, это давно следовало сделать. В комнатах грязь. Слуги спят на полу, а твои женщины и молодые люди развлекаются самым непотребным образом. К вечеру слух о твоих увеселениях пойдет по всему Константинополю. Ты губишь свою репутацию, а Селим тем временем укрепляет свою. Ты в открытую нарушаешь наши законы, валяешься в грязи, спишь с мальчиками и дурно обращаешься с женщинами. Зато его регулярно видят в мечети, его дом – пристанище радости, а сыновьям несть числа. Можно подумать, что он наследник! – Мама, наследник я. И именно я буду править после отца. Селим всего-навсего младший сын. – Народ любит Селима, глупец! Толпа приветствует его восторженными криками каждый раз, когда он проезжает по городу. Недавно он взял моду возить с собой троих старших сыновей – наследника Сулеймана и принцев Мехмеда и Омара. Народ просто ликует! Выбрался бы как-нибудь из своего свинарника и убедился в этом собственными глазами! – Наследник я, – угрюмо повторил Ахмед. – Да ты просто не доживешь до этого, если не изменишь свою жизнь! А если и сумеешь пережить Баязета, то позволят ли тебе царствовать твои же братья? Лицо Ахмеда пошло красными пятнами. – Что мне делать, мама? – пробормотал он. – Ведь наследник-то я! – Выполнишь в точности то, что я тебе скажу? Принц молча кивнул, и его мать продолжала: – Я пришлю тебе женщину из Приюта Пожилых Женщин – чтобы надзирала за твоими рабами. И еще ты прекратишь пить! Что же до твоих мерзких развлечений… Пусть их будет как можно меньше. Имей в виду, Ага везде имеет уши. И нам он вовсе не друг. Первое, что ты сделаешь, став султаном, – так это отрубишь ему голову. – Это все? – Нет! Я хочу убедить Баязета привезти четверых старших сыновей Селима в Эски-сераль. Сулейману уже девять, а самому младшему из этой четверки, принцу Касиму, шесть. Как твои наследники, они должны содержаться под надежной опекой, а не бегать по лесам и горам, точно простолюдины. В следующем году мы заберем и Абдуллу, а еще через год – Мурада. Здесь все они будут под нашим неусыпным присмотром. – Но разве Селим позволит им приехать? Бесма презрительно улыбнулась. – У Селима не будет выбора, – ответила она. – А если не подчинится приказу отца, то пойдет против него. Пойти же против воли султана – это измена. Так что мы загоним его в ловушку, понимаешь? Но не прошло и нескольких минут, как Хаджи-бей уже узнал о готовившемся заговоре Бесмы. Завести нескольких шпионов среди нерадивых рабов Ахмеда оказалось до смешного просто. Ага быстро продиктовал секретарю письмо, которое затем вложили в маленькую капсулу и прикрепили к ноге почтового голубя. После чего птица немедленно улетела в направлении Дворца Лунного Света. Ага же теперь должен был сделать так, чтобы Бесма не смогла увидеться с султаном. Спустя несколько дней в Константинополь прибыл Селим. Рядом с ним на лошади скакал и юный Сулейман. Они направились прямо во дворец, и ага быстро добился для них аудиенции у султана Баязета, который не видел старшего внука с тех пор, как над мальчиком провели обряд обрезания. Султан с радостью смотрел на свежее лицо стоявшего перед ним юноши. Сулейман был довольно высок для своего возраста и очень строен, но мускулист. У него были серо-зеленые глаза, загорелая кожа и короткие вьющиеся черные волосы. Не было ни малейших сомнений: этот юноша – настоящий Осман. И султан был очень доволен. На мальчике были желтые шаровары, сапожки из ярко-красной кожи, белоснежная рубашка, которую мать украсила вышивкой зеленым шелком, и зеленый же шерстяной плащ, а на поясе – зеленый шелковый кушак, из-под которого торчал небольшой кинжал с рукояткой из чеканного золота, украшенной полудрагоценными камнями. Поклонившись, мальчик приветствовал деда: – Да живешь ты десять тысяч лет, о великий султан, повелитель мира! Внук привел Баязета в восторг, и, заметив это, Селим поспешил завести свою речь. – Я прибыл с приглашением, господин мой отец. Ни разу с тех пор, как я покинул твой дворец, не посещал ты моего дома! У меня шестеро прекрасных сыновей, но тебя знает лишь один из них. Мои жены сетуют – мол, мое гостеприимство пристало лишь нищему, а не принцу, раз не приглашаю отца разделить со мной соль под моей собственной крышей. Конечно же, империя проживет несколько дней без твоей заботы, так что ты сможешь почтить мой дом своим присутствием. – О да, дедушка, – подал голос Сулейман. – Пожалуйста, приезжай! Я возьму тебя на охоту! – Так ты ездишь на охоту, парень? И что ты добыл? – Вот, господин. – Мальчик выложил перед султаном шесть прекрасных горностаевых шкурок. – Прошлой зимой отец брал меня на охоту в горы. Я поймал их в капкан. Это подарок для тебя, дедушка! Султан долго мял в пальцах мех, но не обнаружил следов от капкана. Ласково улыбнувшись внуку с высоты своего трона, он проговорил: – Так ты хочешь, чтобы я приехал к вам в гости, Сулейман? – Да! Да! – энергично закивал мальчик. – Значит, быть по сему, – решил Баязет. – Я отправлюсь с вами сегодня же. Отправлюсь верхом. – С этими словами султан сошел с трона, взял за руку внука и покинул тронный зал. Предполагалось, что султан пробудет во Дворце Лунного Света неделю, но к концу этого срока Сарина, которая, ко всеобщему восторгу, в конце концов сумела зачать ребенка, произвела на свет крепкого здорового мальчика. С дозволения гордого дедушки ребенка нарекли Баязетом. Вот почему султан не спешил покидать дом младшего сына. А однажды, когда султан вышел из своих покоев, к нему подошел Селим. – Пойдем со мной в сад, отец. Я хочу поговорить с тобой, а там нас почти наверняка никто не сможет подслушать. – Что тебя тревожит, сын мой? – Дело касается Сулеймана и его братьев. Они уже миновали свой шестой день рождения и, как наследники трона, должны находиться под твоей опекой и охраной. Думаю, нам нужно об этом договориться, прежде чем ты вернешься в Константинополь. Баязет устремил взгляд в дальний конец сада, где под деревьями сидели три кадин Селима. Шестеро его внуков и две внучки-близняшки, Хале и Гузель, играли неподалеку от матерей. А баш-кадин Сира покачивала люльку с девятимесячной дочкой Нилуфер. Султану было бы отрадно видеть внуков рядом с собой, но он был мудрым правителем, поэтому сказал: – Нет, Селим, они не поедут в Константинополь. Я признаю, что обычай оградительной опеки – это разумно, но твои сыновья слишком счастливы здесь. И растут здоровыми. Будто вернулось прошлое, когда задолго до нас наши предки кочевали по степям Азии. Вдали от столицы они вырастут хорошими людьми. Кроме того… Если будет угодно Аллаху, пройдет еще много лет, прежде чем я передам трон своему преемнику. Подождем, пока сыновья твои не подрастут. Тогда и обсудим вопрос об их переезде в столицу. – Прости, что подвергаю сомнению твое великодушное предложение, отец. Однако обычай требует, чтобы Сулейман, Мехмед, Омар и Касим ехали в Константинополь. Что скажут люди, если они останутся дома? Я не хотел бы подвергать сомнению твою власть – ведь ты был так добр ко мне. Баязет пристально посмотрел на сына. Что за игру они вели?! Ведь Селим вовсе не хотел, чтобы его сыновья жили в столице, и султан прекрасно знал об этом. Однако младший сын всегда был ему предан, поэтому Баязет сделал вид, что попался на удочку. – Люди скажут, что я выжил из ума на старости лет, но никто не посмеет сказать, что я – не султан. По нашим законам о преемственности твои сыновья имеют преимущество перед сыновьями Ахмеда – если у этого идиота вообще появятся сыновья. К тому же, он сильно подрывает здоровье своими развлечениями. Сомневаюсь, что его правление будет долгим – даже если он таки сядет на трон. – Между тобой и троном стоит еще и твой брат – принц Коркут, – продолжал отец. – Мало кто об этом знает, но он никогда не станет султаном. Коркут не желает брать на себя ответственность. Поэтому в один прекрасный день ты станешь султаном, сын мой, и я предвижу это. А после тебя будет править Сулейман, которому к тому времени предстоит войти в полную силу. Но придворная жизнь в столь юном возрасте могла бы ослабить и его тело, и его душу. Я этого не допущу. Вот мое последнее слово. Селим пал перед отцом на колени и проговорил: – Господин, я твой преданнейший слуга. Благодарю тебя от всего сердца. Глаза Баязета наполнились слезами. Поспешив утереть их широким рукавом, он поднял сына на ноги. Долгую минуту они в молчании смотрели друг другу в глаза. Наконец султан заговорил: – Моим преемником должен быть ты, Селим. Резко развернувшись на каблуках, султан направился во дворец, оставив младшего сына в немом изумлении. Прошло еще несколько дней, и султан Баязет с великой неохотой простился с Селимом и его семьей и отправился обратно в Константинополь. Едва он вернулся, как в его покои ворвалась кадин Бесма. – Как тебе жилось во Дворце Лунного Света, господин мой? – начала она, удобно устраиваясь на низком диване. – Ты оставался там дольше, чем мы рассчитывали, и все успели очень соскучиться! – Великолепно. – А принц Селим и его семья?… Все ли у них хорошо? – Да. У него родился еще один сын – как раз во время моего визита. Его назвали Баязетом в мою честь. Бесма скрипнула зубами. – Старшему мальчику уже исполнилось девять, не так ли? Султан молча кивнул, а женщина продолжала: – Давно пора, чтобы он и трое младших его братьев были помещены во дворец под нашу опеку и защиту. Когда нам их ждать? – Они не приедут. Я запретил отнимать их у Селима. Они останутся с ним. Это полезно для их здоровья. – Что?! – Вскочив, Бесма принялась мерить шагами комнату. – Ты что, сошел с ума? Ведь они наследники! Их нужно держать в столице, под нашим надзором. Ахмеда необходимо защитить! – От маленьких мальчиков? – с усмешкой спросил Баязет. – Пусть уж лучше дети будут в безопасности! – Что ты хочешь этим сказать, господин? В безопасности… от кого? – Не думаю, что нам следует вдаваться в подробности, – заметил султан. – О чем ты говоришь?! – взвизгнула Бесма. – О том, что случается всякое. Говори потише, женщина. Я пока еще султан, а ты – моя рабыня. Ты забываешься! Может быть, тебе напомнить кое-что с помощью доброго кнута? Но Бесма не сдавалась. – Боишься, что я могу причинить малышам вред? – проговорила она. – Неужели ты думаешь, что я такая дурная женщина – я, которая родила тебе наследника! – Я не заблуждаюсь на твой счет, – холодно ответил султан. – А наследника родила мне Кесем. Его звали Мустафа. Как ты помнишь, он умер в возрасте двух с половиной лет, и многие уверены, что это ты его отравила. – Бредовые измышления сумасшедшей! После безвременной смерти сына Кесем помешалась! – Это обвинение убитой горем матери, – возразил Баязет. – Обвинение, которому я верю. Кесем никогда не была сумасшедшей, а ее сыновья никогда не были дураками. Бесма судорожно хватала ртом воздух; казалось, она вот-вот задохнется. – Если ты думаешь, что я отравила Мустафу, – почему же тогда ты меня не казнил? – спросила она наконец. Баязет тяжко вздохнул. – Вот уже тридцать два года, как я ежедневно задаю себе этот вопрос. Может, оттого, что Ахмед был еще очень мал и ему нужна была мать. А может, потому, что твоя смерть все равно не вернула бы мне возлюбленного сына. Однако берегись, женщина. Ты еще можешь окончить свои дни в мешке с камнями на дне моря. Ахмеду больше не нужна мать. И ты мне не нужна. При таких словах султана разумная женщина поспешила бы ретироваться, но гнев Бесмы оказался сильнее, чем инстинкт самосохранения. – Ты смеешь называть меня убийцей?! – воскликнула она. – Да, смею. И я слышал, что люди на улицах осыпают тебя страшными проклятиями. Берегись, кадин! Селим и его семья находятся под моей личной защитой. Я собственноручно задушу тебя, если хоть волос упадет с их голов. И брошу твой труп на съедение бродячим псам. Бесма смертельно побледнела; осторожность, наконец, возобладала. Бросив на султана убийственный взгляд, женщина поспешила уйти. Глава 24 Весна 1509 года, поначалу казавшаяся весьма многообещающей, закончилась в мае сезоном очень странной погоды. Утром девятого числа желтое небо отразилось в сумрачных водах тускло-коричневого моря. Ветер стих, и в течение многих часов не пела ни одна птица. Ничто не нарушало мертвенной тишины. Оставалось несколько минут до полудня. Охваченные страхом, рабы во Дворце Лунного Света старались хоть чем-то заняться. Так продолжалось несколько дней, а ночи были ничуть не лучше. Ни единого дуновения ветерка после заката – так что в комнатах и ночью царил удушающий дневной зной. С небес же на землю смотрела зловещая красная луна, и на сияющем белом мраморе дворцовых колонн плясали кровавые блики. Внезапно со стороны холмов, оттуда, где находился Константинополь, послышался низкий рокот, взорвавшийся, наконец, сокрушительным ветром, гнувшим к земле деревья и возносившим к нему водяные валы. Земля застонала, тяжко ворочаясь, точно раненое животное, и дворец содрогнулся до самого основания. Рабы бросились на землю, вопя от ужаса, но земля тотчас же пошла трещинами, становившимися все шире и проглатывавшими все, что оказывалось на их пути. Когда грянул первый удар, Сира сидела в салоне и играла в шахматы с Сулейманом. Вскочив, она закричала: – Сулейман, быстро! Дети!.. Приведи их сюда! Мальчик выбежал из комнаты и в дверях столкнулся с Мэриан – та спешила принести в покои госпожи Михри-хан дочку Сарины, которой едва сравнялось четырнадцать месяцев. За Мэриан следовали семеро старших детей; двое из них вели за руку самых маленьких. – Мэриан, как хорошо, что ты догадалась!.. – А куда же еще могла я их отвести, госпожа? На бестолковых рабов рассчитывать не приходится. Они попрятались кто куда. Дворец опять тряхнуло, и малыши заплакали. Когда все стихло, в салон прибежали госпожа Рефет, Сарина, Зулейка и Фирузи; и дети, жавшиеся друг к другу, бросились к своим матерям. А Нилуфер, шестилетняя дочка Сиры, внезапно выбежала в сад и закричала: – Мама, почему море убегает?! Подбежав к дочери, Сира в ужасе вздрогнула, увидев, что вода в бухте действительно медленно отступала, так что обнажалось дно. И тут раздался взволнованный голос Зулейки: – Я как-то раз наблюдала подобное явление в Китае. Очень скоро вода вернется в виде одной огромной волны! – А она достанет до дворца? – Думаю, да. Так что быстрее!.. Мы должны подняться в обсерваторию Селима! – Увлекая за собой Нилуфер, Сира с Зулейкой побежали обратно в салон. Быстро собрав детей и оставшихся рабов, они поспешили к башне обсерватории, а затем, задыхаясь и хватая ртом воздух, побежали вверх по ступенькам – на спасительную верхнюю площадку башни. Там, наверху, рабы и младшие дети в изнеможении бросились на пол. Но кадин и старшие принцы, стоя у парапета, наблюдали за происходившим внизу, где море прекратило отступать и, собравшись в одну огромную волну, понеслось обратно к берегу. Волна с легкостью накрыла утес, на котором стоял дворец, и пучина поглотила обширное поместье. – Мои сады!.. – простонала Сарина. – Соль все погубит! А розы только начинали зацветать! Сира нервно рассмеялась. Они пережили ужасное землетрясение, их едва не смыла гигантская приливная волна, – а Сарина оплакивала свой сад! – Вода скоро отступит, и тогда мы сможем промыть сады и поля пресной водой, – сказала Зулейка, пытаясь успокоить испанку. И действительно, вода быстро уходила, стекая с утеса огромным водопадом и оставляя после себя трепетавшую на суше рыбу и маленьких крабов, тотчас расползавшихся по саду. Внезапно земля вновь содрогнулась, затем раздался оглушительный гром, и небо стало черным, как ночью. После чего на землю обрушились потоки дождя. – Зала, зажги лампы, – велела госпожа Рефет. – Так, по крайней мере, мы сможем видеть друг друга. Девушка-рабыня поспешила исполнить приказание, но робкие огоньки пламени не могли разогнать ощущение нависшей над ними беды. Земля уже не так сильно вздрагивала, но страх не отпускал. И тут вдруг одна из рабынь начала истерически визжать. Юные принцы смотрели на нее с отвращением, а младшие дети в испуге таращили глазенки. Сира бросилась к невольнице и влепила ей звонкую пощечину. – Сейчас же прекрати, Ферилзе! Это всего-навсего землетрясение! – Голос баш-кадин звучал твердо и уверенно – вот только сердце ее тревожно колотилось, а беспокойные мысли пробегали одна за другой: «Где Селим? Неделю назад он уехал в Константинополь… Там ли он еще?… Жив ли?… Здоров ли?… Как пережила землетрясение столица?…» К счастью, небо наконец-то начало светлеть, и ливень прекратился. А потом вдруг вернулся во всей своей красе чудесный майский день. С гор подул свежий ветерок, а на ясном голубом небе засияло солнце. Сира пала на колени, и все остальные последовали ее примеру. – Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его! Хвала Тебе, о Аллах, хвала за то, что невредимыми провел нас сквозь опасность. – Тут Сира встала и добавила: – Думаю, худшее миновало. Давайте вернемся во дворец. Все спустились по винтовой лестнице башни, а затем побрели к дворцу через залитые водой лужайки. Вскоре выяснилось, что главный портик дворца прорезала трещина. Осмотрев повреждение, Сира сказала: – Трещина неглубокая. Можно будет починить… Добравшись до главного дворика, Сира взяла в руки обтянутый кожей ягненка золоченый жезл и несколько раз с силой ударила в огромный гонг. И, словно вторя гонгу, земля отозвалась гулом. А потом все замерли в молчании. Через несколько минут, мало-помалу, из укрытий начали появляться попрятавшиеся невольники. Баш-кадин сосчитала их. Оказалось, что не хватало двоих. – Кто-нибудь ранен? – спросила она. – А где Шем и Латифе? Вперед выступил главный евнух, который молча поклонился; судя по всему, он не знал ответа на вопрос, но пытался придать себе значительности. Сира нахмурилась и спросила: – Где ты был, когда стряслась беда? Нам, женщинам, пришлось спасать домашних, пока ты где-то прятал свою раскормленную тушу! Не иначе, скрылся в погребе. Итак, двое невольников пропали. Что ты можешь об этом сказать? Коротышка-евнух приосанился и заявил: – Как главный в доме господина моего принца Селима, я… – Как главный в доме принца Селима, – перебила Сира, – ты был обязан сперва позаботиться о нашей безопасности. Но ты этого не сделал. Отправляйся к себе. Главный евнух вытянулся во весь свой невеликий рост и пропищал: – Жалкая женщина… Кто ты такая, чтобы разговаривать со мной подобным тоном? Рабы в изумлении разинули рты. А Сира отчетливо проговорила: – Я баш-кадин нашего господина и мать наследника империи. Немедленно иди в свою комнату, Али. Ты устал и, очевидно, не в себе. Охваченный ужасом, тучный коротышка убежал, расталкивая рабов. После чего вперед нерешительно выступил один из невольников, работавший на скотном дворе. – Госпожа, – проговорил он, – когда земля содрогнулась, я увидел, как Шем бежит на пастбище, чтобы отвязать лошадей господина. Не знаю, что с ним сталось потом. – Я знаю, – сказал другой раб. – Шем добежал до пастбища и освободил лошадей, – но тут земля разверзлась… Он провалился в трещину, и она над ним сомкнулась, прежде чем я успел прийти к нему на помощь. Вперед вышел еще один раб. – Кажется, и Латифе погибла, госпожа. Лампа с потолка упала ей на голову. Она сейчас лежит в коридоре, что ведет из гарема на половину хозяина. Сира отдала приказания тем из рабов, которым надлежало привести в порядок дом, а других отправила проверить, действительно ли несчастная Латифе мертва (к счастью, та оказалась жива). Сарина же, собрав своих садовников, умчалась осматривать свои драгоценные растения. Высокие стены, окружавшие поместье принца, были разрушены, а посадки в полях – полностью уничтожены. Но все строения устояли – за исключением двух амбаров. Было много трещин, но в целом ущерб оказался незначительным. Остались в живых все невольники, кроме Шема. Уцелел и скот, а также лошади из конюшен принца – евнух Анбер сам доставил эту радостную новость Сире и госпоже Рефет. Сира внимательно посмотрела на чернокожего, очень напоминавшего ей Хаджи-бея – тот сам же его и выбрал. – Скажи, Анбер, а где ты был во время землетрясения? – Я собрал всех рабов, кого смог найти, и увел в безопасное место, госпожа кадин. – Ты предан нашему хозяину, Анбер? – Я бы отдал за него жизнь, госпожа. – Думаю, скоро нам понадобится новый главный евнух, – в задумчивости проговорила Сира. На черном лице евнуха сверкнула лукавая улыбка, и он молча кивнул. А Сира добавила: – Ах, нам будет очень не хватать нашего доброго Али. – Я услышал, госпожа. – Евнух снова кивнул. – Но смерть должна казаться естественной, ты понял, Анбер? – Может быть – отвар маковых головок? – подсказала госпожа Рефет. – Бывает, дрогнет рука, отмеряя капли… Все с улыбками переглянулись. И всем было понятно. Когда же Анбер удалился, Сира заметила: – Но на самом деле мы не будем сожалеть об Али. – Это один из соглядатаев Бесмы, – заметила госпожа Рефет. – Я бы не пожалела моей горностаевой накидки – лишь бы посмотреть, какое у нее сделается лицо, когда она узнает о его кончине! – У меня такое чувство, – прошептала Сира, – что для нашего господина близится время торжества. Поэтому, мы должны окружить себя исключительно верными нам людьми. Слишком долго мы потакали шпионам Бесмы! Госпожа Рефет ласково улыбнулась Сире и проговорила: – Дорогая, я благословляю тот день, когда ты впервые появилась у нас. Знаешь, ты больше турчанка, чем я. И так любишь Селима!.. – Преданность и честолюбие бывают не только у турок, дорогая госпожа. Эти качества знакомы также и в Шотландии. А что до того, что я стала турчанкой… Почему бы нет? Ведь больше половины своей жизни я провела в Турции… – Дорогое дитя, мы с тобой только раз поговорили по душам о том времени, когда ты жила со своим отцом, и это было очень давно. Если боль твоя утихла, ответишь ли мне на один вопрос? – Постараюсь, – кивнула Сира. – Тебе никогда не было страшно? Ты, Зулейка и Фирузи – все вы вошли в сераль с таким спокойствием, какого мне никогда не приходилось видеть. Я могла бы ожидать этого от Зулейки, ведь она – дочь Востока. Но ты и Фирузи были христианками… – Моя жизнь переменилась столь внезапно, что все чувства во мне словно умерли, – ответила Сира. – И в тот вечер, в Кандии, когда меня продали с аукциона, я совсем не боялась. Было жарко, но я стояла обнаженная на помосте – стояла, как ледяная статуя. Мой позор длился всего минуту, которая, однако, показалась мне вечностью. А потом меня купил Хаджи-бей. Он завернул меня в свой плащ и привез к себе домой, где мне дали одежду и познакомили с двумя будущими моими подругами. В ту ночь мы поклялись, что будем честными друг с другом – что бы ни уготовила нам судьба. И мы все вместе решили: если нам суждено жить в рабстве, то добьемся, по крайней мере, силы и богатства! А потом… Потом времени на страх уже не оставалось, ибо нам открылся совершенно новый мир. Глупая женщина могла бы рыдать и призывать смерть, оплакивая свой мнимый позор. Мы же выбрали жизнь и все то, что она могла нам дать. Смерть и без того приходит к людям слишком уж скоро… Пожилая дама с изумлением смотрела на свою молодую собеседницу. – Дитя мое, история знает всего нескольких женщин, подобных тебе, – проговорила она наконец. – Как же повезло моему племяннику, что у него есть ты! Когда наступила ночь, рабы зажгли светильники и принесли ужин. Время от времени земля все еще вздрагивала – словно ворочалась в беспокойстве. Поглощенные собственными мыслями, обе женщины ужинали молча – счастливые уже тем, что опасность миновала. Небо было точно темный бархат, и на нем сияла ослепительная луна, и ни единое облачко не заслоняло ее лик, склоненный теперь к безмятежной глади моря. Воздух наполнили привычные звуки – крик совы, которая отправилась на охоту, шуршание ветерка в листве и кваканье молодых лягушек в болоте неподалеку. Отрадно было слышать, как природа возвращалась к прежней жизни. На следующее утро юный Сулейман вошел к матери, когда она еще завтракала. Усевшись напротив и взяв себе фруктов, молодой человек объявил: – Мы с Мехмедом поскачем в Константинополь на поиски отца. – Ничего подобного, – спокойно ответила мать. – Но мы должны его найти! – воскликнул юноша. – А вдруг отец погиб или ранен? Кто о нем позаботится? Или ты думаешь, что эта старая верблюдица Бесма упустит возможность покончить с отцом под предлогом землетрясения? – Помолчи, Сулейман! – воскликнула Сира. – Я доверяю твоему дедушке – уж он-то позаботится о безопасности твоего отца. Кроме того… Султан сейчас находится в Ени-серале, а его гарем, как тебе известно, обитает в Эски-серале. – Сира говорила по-английски, как делала каждый раз, когда не хотела, чтобы понимали слуги. – И вообще-то, сын мой, я уверена, что в эту самую минуту твой отец уже скачет домой. – Но мне почти пятнадцать, госпожа, и я – мужчина, – горделиво заявил юноша. – В отсутствие отца я глава семьи, не так ли? Ведь сам отец всегда так говорит… Так вот, я принял решение взять брата моего Мехмеда и скакать в Константинополь, чтобы разыскать нашего родителя. Какое-то время сын и мать пристально смотрели друг на друга. – Не изображай при мне султана, парень, – сказала, наконец, Сира. – Ты мой сын и останешься им навсегда. Неужели ты думаешь, что твой отец или дедушка простили бы меня, если бы я разрешила тебе подобную глупость и подвергла бы риску твою жизнь? Ведь ты – наследник! Парень, где твоя голова?! Ты что, хочешь оставить без защиты дом, женщин и детей? – Вас будут охранять солдаты, – пробурчал сын. – Но кто поведет их в бой, если потребуется? Неужели мне самой придется надевать латы и скакать на битву, пока ты будешь прохлаждаться в столице? Юноша внимательно посмотрел на свою молодую мать и вдруг рассмеялся: – Не вижу ничего смешного, – сказала Сира. А Сулейман, с трудом сдерживая смех, проговорил: – Дорогая бюльбюль, ты такая красивая… Но знаешь, когда ты гневаешься, я вижу в твоих глазах воинственный дух наших шотландских предков. Могу представить, как ты несешься на коне, одетая в броню! Протянув руку, Сира схватила сына за волосы и с силой дернула. – О-о!.. – воскликнул юноша, пытаясь освободиться. – Итак, ты не уважаешь мать? – со смехом спросила Сира. – Смиренно прошу прощения! – с ухмылкой воскликнул юноша. Мать отпустила его и уже вполне серьезно проговорила: – Наверное, пришло время, чтобы ты узнал правду, Сулейман. Ведь ты уже почти мужчина, хотя я никак не могу к этому привыкнуть. Так вот, после вчерашнего землетрясения я отправила записку в Константинополь. Голуби Хаджи-бея не подведут ни при каких обстоятельствах. Скоро мы получим ответ. Давай спокойно подождем. Согласен? Сын утвердительно кивнул, сознавая, что мать права. А уже через несколько часов в салон Сиры через открытую галерею влетела усталая птица. Подхватив измученного голубя на руки, Сира почувствовала, как лихорадочно билось птичье сердечко. «Храбрый солдат…» – подумала она, снимая с птичьей лапки записку в специальной капсуле. Передав голубя невольнице, она велела как следует его накормить и напоить, прежде чем вернуть в голубятню. Затем села, открыла капсулу и вытащили полоску бумаги. Послание было написано знакомым почерком ага на диалекте его родной страны. Он обучил кадин Селима этому древнему языку, когда они только прибыли в Турцию (именно этим языком они и пользовались для ведения тайной переписки). Письмо было кратким. Селим и все члены семьи султана были живы и здоровы. Дворцы, общественные и правительственные здания были повреждены, но не разрушены. Однако часть столицы лежала в руинах. Огромные волны перекатились через городские стены, и в результате погибли или были ранены сотни людей. Султан и его двор собирались переехать в Адрианополь. И Селим должен был проводить их туда, прежде чем вернуться домой. Сире же и всем остальным ни в коем случае не разрешалось покидать дворец. Сира прочла письмо дважды. Затем положила его в маленькую жаровню и дождалась, пока пламя не превратит бумагу в пепел. Затем вызвала раба и отдала приказание – всей семье надлежало собраться в зале немедленно. Они явились быстро – три женщины и трое старших мальчиков. Сира рассказала им о письме Хаджи-бея, и все вздохнули с облегчением – слава Аллаху, принц Селим был жив и здоров. Затем Сира послала за Али, главным евнухом. Но Анбер уже разнес по всему дому слух, что главный евнух якобы занемог и не может встать с постели. С притворным сочувствием в голосе Сира распорядилась, чтобы бедняге обеспечили самый заботливый уход. Слуги внимали хозяйке с удивлением – как же добра она была к рабу, который осмелился ей нагрубить! Али тихо скончался на следующий день, и Сира, с одобрения госпожи Рефет и остальных кадин, назначила Анбера на должность главного евнуха. Толчки продолжались еще месяц или полтора, но они были слабыми и ни в коем случае не такими разрушительными, как в первый раз (в имении же предстояло провести восстановительные работы). А Селим прислал сообщение, что останется с отцом, пока все не уляжется окончательно. Чтобы смягчить печаль одиночества, кадин принца с головой ушли в работу. Пока невольники и рабочие из близлежащих деревень приводили в порядок Дворец Лунного Света и прилегающие территории, Сира разослала по окрестностям отряды татар – чтобы те оценили масштабы бедствий и разрушений. Доклады поступали ежедневно. После внимательного их прочтения всеми четырьмя кадин солдаты снова разъезжались, дабы одарить местное население динарами или съестным из собственных запасов дворца. Мало-помалу повсюду восстанавливался привычный ритм жизни. Дома починили, разбежавшийся скот собрали или купили новый, раны залечили – и, самое главное, насытили пустые животы. Уста каждого жителя провинции – будь то мужчина, женщина или ребенок – по шесть раз в день благословляли имя принца Селима. К середине июля четыре супруги младшего сына султана Баязета смогли перевести дух. Сидя в саду, они снова улыбались друг другу – отличная была проделана работа! Земля больше не дрожала, и все в их маленьком мире вернулось на круги своя. А жаркое летнее солнце помогало созревать пшенице. Казалось, что после стихийного бедствия начала мая природа решила наверстать упущенное. Однажды, когда Сира сидела за шитьем, главный евнух провел к ней гонца, с головы до ног покрытого дорожной пылью. Оказалось, что Селим возвращался домой! – Он должен скакать за мной по пятам, госпожа, хотя жители деревни, которые горят желанием осыпать господина хвалами, вряд ли отпустят его так просто. Я же гнал лошадь во весь опор! – Ты поступил правильно, – с улыбкой ответила Сира. – Анбер, проследи, чтобы гонца накормили, прежде чем он отправится отдыхать. И известите о приезде господина тетю и моих сестер. Через некоторое время принца Селима, за которым на разумном отдалении скакала его татарская конница, встретили четыре его красавицы-жены, которые, забыв об этикете и приличиях, выбежали ему навстречу из главной галереи. Соскочив с коня, принц раскинул в стороны руки и каким-то чудом, ведомым лишь Аллаху, сумел обнять их всех сразу. С высоты своих седел солдаты радостно улыбались и подталкивали друг друга локтями, – мол, вот настоящий мужчина – принц, который однажды станет султаном! А его преданные красавицы-жены смеялись и плакали от счастья. А затем навстречу отцу из дворца выбежали его сыновья, которые, следуя примеру матерей, совершенно забыли о манерах. Первым был принц Сулейман, которому в следующем месяце должно было исполниться пятнадцать. Шествие же замыкал младшенький, пухленький и розовощекий четырехлетний принц Нуреддин. Девять прекрасных сыновей. А за колоннами главной галереи смиренно ждали принцессы – Хале и Гузель – обе десяти лет, шестилетняя Нилуфер и даже самая маленькая – Михри-хан. Когда Селим в сопровождении жен и детей дошел до галереи, Нилуфер, которая унаследовала нежные черты матери и ее чудесные зеленые глаза, бросилась к отцу и стала осыпать его поцелуями, а затем начала упрашивать, чтобы он посадил ее на своего коня. – Она усваивает твои привычки, любовь моя, – рассмеялся принц. – Сначала ласка, потом просьба. Только действует не так тонко, как ты. Но, в конце концов, она ведь еще маленькая… – Наклонившись, он подхватил девочку и усадил в седло. – Можешь доехать на нем до конюшни, Нилуфер. Справишься? Сверкая глазами, девочка схватила поводья. – Да, отец! – Селим, она еще слишком мала для такой лошади! – воскликнула Сира. – Она османская принцесса, а все Османы – прирожденные наездники. – Селим легонько похлопал коня по крупу, и тот послушно потрусил в сторону конюшни, унося в седле счастливую Нилуфер. Затем, обернувшись к своим солдатам, принц проговорил: – Вы потрудились на славу, мои татары! Теперь ступайте и насладитесь удовольствиями горячей бани. Сегодня вечером всех вас ожидают пир и развлечения. В сопровождении семьи Селим вошел в дом и объявил: – Сегодня я обедаю со старшими сыновьями и их матерями. – Тут раб взял у него пыльный плащ, а второй снял с хозяина грязные сапоги. – Идем со мной, Сира. Я хочу с тобой поговорить. – Селим решительно направился на свою половину. – Как моя тетя? Почему она не вышла меня встретить? – Она здорова, господин, но устала от трудов прошедших недель. И через меня она просит, чтобы ты зашел к ней после того, как выкупаешься и переоденешься в чистое. Принц кивнул, но затем спросил: – Ради Аллаха, что ты сделала с жителями нашей провинции? Не было деревни, где бы меня не остановили и не предложили отведать изысканных блюд и обольстительных девственниц. Они вошли в покои принца, и Сира, рассмеявшись, ответила: – После землетрясения я раздавала всем деньги и еду от твоего имени. Разве ты не заметил, что все дома восстановлены, а на полях зреет новый урожай? – Да, заметил. Если бы не вывороченная кое-где земля, ни за что бы не догадаться, что здесь случилось разрушительное землетрясение. – Но оно случилось, господин. Морская волна накрыла все поместье. Хорошо, что тотчас же прошел многоводный ливень, иначе здесь сейчас была бы соляная пустыня. – Я благодарю Аллаха, что тебя не было в столице, голубка моя. Вода захлестнула городские стены. Сотни людей утонули. А что не погубила вода, сгорело в пожарах, которые последовали незамедлительно. Сам султан был на волосок от гибели! Вода залила его личные покои в Енисарае. Он покинул дворец всего часом раньше. А трое невольников, убиравших его комнаты, утонули. – О, ужасно! Нам повезло, что мы потеряли только одного раба. А принц продолжал свой рассказ: – Мы поставили палатки в саду Эскисарае. Но потом стало ясно, что толчки продолжаются, и султан с его двором перебрались в Адрианополь. Перед отъездом он открыл для жителей города свои зернохранилища, и все время, что я находился рядом с ним в Адрианополе, он говорил только о том, как потом перестроить и восстановить Константинополь. Работы уже начались. Бедный отец! Он так беспокоился за всех вас! Но Хаджи-бей уверял его, что вы все живы и здоровы. Разумеется, Бесма очень расстроилась, узнав, что вы вне опасности. – Эта тварь?… – сквозь зубы процедила Сира. Затем, вспомнив кое о чем, она продолжала: – Мой господин, ты должен простить меня за то, что я осмелилась действовать без твоего разрешения, но нам было необходимо избавиться от старшего евнуха Али. Ведь он – шпион Бесмы. – Али?… – Да, господин. Однажды я сказала тебе, что не знаю, кто из слуг здесь соглядатай Бесмы. Я говорила правду. Однако несколько лет назад Хаджи-бей решил, что будет лучше, если я это узнаю. Кроме Али, доносчиками были белый евнух из покоев твоей тети, банщица и одна из рабынь, которая убирает в моих комнатах. Али умер, и смерть его кажется естественной. – Селим вскинул бровь, и Сира поспешно продолжила: – На должность главного евнуха я назначила Анбера, которому покровительствует Хаджи-бей. Принц кивнул в знак одобрения. – А остальные, любовь моя? – Девушку-рабыню я отблагодарила за службу, выдав замуж за преуспевающего местного крестьянина, который часто оказывал нам услуги. Банщица же поскользнулась, ударилась головой и утонула, поскольку рядом никого не было, чтобы ей помочь. А белого евнуха поймали, когда он пытался сбежать, набив карманы драгоценностями госпожи Рефет. Было необходимо провести показательную казнь. Рабы должны знать, что подобного поведения мы не потерпим. Селим тихо присвистнул и пробормотал: – Когда я стану султаном, дорогая жена, я буду очень рад, что ты на моей стороне, а не против меня. – Сожалею, что мне пришлось принимать подобные меры, но я чувствую, что приближается время, когда ты сделаешь то, что уготовано тебе судьбой. Не избавимся от шпионов Бесмы в нашем доме – значит, не скроемся от опасности нигде. Баязет не вечен, и в ту минуту, как он отправится в рай, начнется наша битва. Нельзя допустить, чтобы тревога за нас замедляла твое продвижение к трону. Мы – женщины и дети, но провинция за нас, и с нами – наши верные рабы. Мы сумеем выстоять! Принц нежно обнял жену и тихо проговорил: – Как мне жаль Рудольфо ди Сан-Лоренцо. Будь ты рядом с ним, он мог бы сделаться владыкой всей Европы. – Нет, Селим. Я просто стала бы его герцогиней. У него нет ни твоей мудрости, ни твоего дара предвидения. Для него я бы стала просто племенной кобылой и красивой куклой, которой можно распоряжаться как угодно. По закону – я твоя рабыня, но ты никогда не обращался со мной как с невольницей. Ты любил во мне женщину, и ты всегда уважал мой характер. Истинный турок с головы до пят, ты всегда признавал тот факт, что у меня есть кое-что в голове. – Последние слова Сира произнесла с лукавым огоньком в глазах (Селим частенько спрашивал ее совета – даже несмотря на то, что его характер исключал всякие колебания). – Непочтительная невольница, – тихо засмеялся Селим. – Но я восхищаюсь не только твоим умом, но и телом. – Его рука скользнула под накидку жены. Отпрянув в притворном возмущении, Сира воскликнула: – О, мой господин!.. Ни один воспитанный турецкий мужчина не станет ласкать женщину, не вымыв с дороги руки. Что скажут слуги? – К черту слуг, – промурлыкал принц, опрокидывая жену на подушки. И в тот же миг вошел раб, сообщивший, что баня для господина готова. – К черту баню! – взревел Селим, изо всех сил стараясь сдержать смех. – Сира, если засмеешься – задушу. – Да, господин, – ответила она, улыбаясь. И оба громко расхохотались. Раб же, стоявший с разинутым ртом, боялся пошевелиться. Наконец Селим утер с глаз слезы и пробормотал: – Значит, сегодня вечером? Улыбнувшись, Сира поднялась с подушек и вышла. Глава 25 Тогда никто из них еще не знал, что следующий год станет последним, который они проведут в довольстве и мире. Это был счастливый год, потому что Селим бывал дома чаще, чем когда-либо. Время от времени в компании троих старших сыновей он наезжал в Константинополь. Когда мальчики возвращались, конца не было рассказам о том, как хорошеет столица да как бурно приветствовали их жители, когда они с отцом проезжали по улицам. И еще чаще Селим брал сыновей на охоту – даже самого младшего, Нуреддина, лихо скакавшего на своем лохматом пони, колотя пухлыми ножками по упитанным бокам лошадки. А долгие послеполуденные часы Селим вместе с дочерьми проводил, бороздя воды бухты на лодке под парусом. Он хотел узнать девочек как можно лучше. Хале, например, пошла в мать не только наружностью, но и темпераментом. Зато Гузель, ее сестра-близнец, оказалась задумчивой и очень впечатлительной. Младшую же из дочерей Селим находил упрямой озорницей, которая, однако, если хотела, умела быть совершенно неотразимой. Он понимал, что Михри-хан растет избалованной, – но что делать? У Сарины было только двое детей! Его любимицей стала Нилуфер. Не имея внешнего сходства с отцом и унаследовав нежные черты Сиры, она отнюдь не была копией матери. При этом Нилуфер была вполне самостоятельной. Красивая, умная и независимая – и в то же время женщина до мозга костей. И она была необычайно властной – даже старшие сестры ей подчинялись. Вечера Селим проводил в обществе своих кадин и госпожи Рефет, наслаждаясь приятными разговорами и тихими развлечениями. Иногда к нему являлись посетители из столицы или из дальних провинций. Тогда Селим запирался с ними – иногда на несколько дней. Но одно омрачало в те дни их жизнь. Селим, который всегда отличался здоровьем и силой, начал страдать желудочным расстройством. Вначале это казалось простым несварением. Сира распорядилась, чтобы принцу подавали исключительно пресную пищу, и симптомы исчезли, однако через несколько недель проявились снова. В конце концов, не на шутку встревожившись, баш-кадин послала сообщение Хаджи-бею. Через несколько дней прибыл Аладдин Сердет, личный лекарь султана. Селим возмутился, но все же позволил лекарю провести осмотр. – Язва, – без долгих предисловий вынес приговор Аладдин. – Глупости! – возмутился Селим. – Язва – это болезнь слабых мужчин. А я за всю свою жизнь ни дня не болел. – Тем не менее ваше высочество у тебя язва. И я не удивлен, так как знаю тебя с самого детства. Язва поражает не тех, кто слаб, а тех, кто живет в напряжении. Вспомни, в какой обстановке ты рос и воспитывался! У слабого человека подобные симптомы проявились бы пятнадцатью годами раньше. Теперь же мы должны их обуздать. Я пропишу тебе жидкую пищу и постельный режим. – Жидкую пищу?! Постельный режим?! – взревел Селим. – Разве я старик, которого укладывают в постель с горячим кирпичом у ног и теплой шалью на плечах? Да ведь я – Осман! Аладдин Сердет приблизил лицо к лицу принца и тихо заговорил: – Да, ваше высочество, ты настоящий Осман. Но если не сделаешь так, как я говорю, то ты не будешь царствовать – просто не доживешь. Селим вздрогнул, а лекарь продолжал: – Послушай, господин, неужели ты думаешь, что Хаджи-бей послал бы к тебе обычного лекаря? Доверься мне и последуй моему совету. Жидкая пища и постельный режим – это временные меры, призванные справиться с болезнью. Это ненадолго. Селим выполнил указания лекаря, и вскоре боль отступила. Постепенно его стол делался более разнообразным, хотя и простым. И все то время, что Селим следовал советам Аладдина Сердета, боль его не посещала. К несчастью, ему приходилось нарушать диету каждый раз, когда во Дворец Лунного Света приезжали гости. Законы гостеприимства требовали пряного плова, бараньих кебабов, медовых пирожных с орехами и горячего сладкого турецкого кофе. За одним столом с гостями принцу надлежало есть ту же пищу, что ели они. Если бы стало известно о его болезни, вера в него могла бы пошатнуться. Поэтому принц вкушал сытные блюда, которые подавались гостям, а потом страдал приступами жестокой боли. Помогали только опиумные пилюли, которые прописал Аладдин Сердет именно на такой случай. Однако поток посетителей увеличивался, и усиливались страдания принца, что сказалось на его характере. Он сделался суровым и нетерпимым. Лето сменилось осенью. Невзирая на майское землетрясение, урожай созрел обильный, и закрома наполнились выше крыши. Начались дожди, которые продолжались несколько недель, а затем последовали чудесные солнечные и теплые дни. После чего внезапно пришла зима – она сорвалась с горных вершин яростным вихрем снега, ветра и жестокого холода. Такой суровой зимы крестьяне не могли припомнить. Скотину держали в амбарах, чтобы не замерзла. День и ночь крестьяне сидели возле своих жаровен, скармливая жадному огню быстро скудевший запас дров. Всем уже казалось, что зиме не будет конца, – но внезапно наступила весна. Тюльпаны, гиацинты и нарциссы распустились за одну ночь, а цветущие миндальные деревья, похожие на бледно-розовые облака, наполняли воздух сладостным ароматом. Семейство Селима провело много месяцев в заточении дворца, и сейчас все очень обрадовалась возможности выбраться на прогулку. Женщины сидели в саду, любуясь чудесными цветами, мальчики вскочили в седла, а девочки затеяли игру в молодой зеленой траве. Селим же, решивший нанести визит в Константинополь до наступления сезона весенних ливней, в одно прекрасное утро отбыл в сопровождении своих татар. Юные принцы, весьма разочарованные, со вздохами смотрели вслед уезжавшему отцу – они очень хотели поехать вместе с ним, а их не взяли… Как-то раз сбежав от учителей, двое сыновей Сиры, тринадцатилетний Касим и одиннадцатилетний Мурад, в компании двенадцатилетнего Абдуллы, сына Зулейки, поскакали поохотиться в холмы. Воздух был мягкий и благоуханный, и ветерок с моря приносил запах йода. Они увидели много дичи, но ограничились несколькими кроликами. Поскакав верхом в свое удовольствие, мальчики искупались в маленьком водоеме с холодной, как лед, водой и разлеглись на травке, рассматривая очертания проплывавших в небе облаков. Заметив, наконец, что солнце опускается все ниже, а воздух наполняется ночной прохладой, они вскочили на лошадей и повернули к дому, поскакав наперегонки по горным лугам. Вдруг Абдулла резко осадил коня. Внизу они уже видели свой дом, уютно устроившийся над самым морем, и ведущую к нему уединенную дорогу. Возле дороги росли деревья, и вот среди них-то Абдулла и заметил группу всадников, которые явно прятались. Касим молча подал братьям знак – следовало подобраться поближе, чтобы получше рассмотреть чужаков. Привязав лошадей, мальчики крадучись двинулись сквозь лес и вскоре оказались в нескольких футах от солдат. На маленькой опушке их было не меньше сотни. Одеты они были в черное и не носили никаких знаков отличий. – Долго ли нам дожидаться, капитан?! – воскликнул один из солдат. – Через два часа после заката, – ответил устрашающего вида верзила. – Луна взойдет не раньше полуночи. К этому времени от Дворца Лунного Света останутся только дымящиеся головешки. – А его обитатели? – спросил все тот же солдат. – Можете позабавиться с женщинами, но потом убейте всех. Что же до рабов и детей принца Селима, то их убейте сразу. Таков приказ кадин Бесмы. Все должно выглядеть так, будто это дело рук татар. Трое юных принцев в ужасе переглянулись. Затем, опомнившись, проворно двинулись сквозь лес и быстро вскарабкались на холм, где оставили лошадей. – Абдулла, возьми Мурада и предупредите домашних, – сказал Касим. – Скачите через пляж и… Аллаха ради, поспешите! Солнце почти село. – Он вскочил в седло. – Но Касим, – дрожащим голосом спросил Абдулла, – куда же ты едешь? – В Константинополь. Надо сказать отцу. Если я буду скакать всю ночь, к утру смогу до него добраться. А теперь вперед, быстро! – Дав коню шпоры, юноша унесся прочь. Абдулла и Мурад тут же забрались на своих лошадей и пустили их по узкой горной тропке, ведущей на пляж. Гаснущее солнце окрашивало море в алый цвет, а мальчики все гнали и гнали своих лошадей. Вскоре они были возле дворца. Громко стуча копытами, лошади взлетели вверх по тропе и понеслись через сад. Сира сидела в Беседке Утренней Зари, наслаждаясь красотой сумерек. Завидев взбирающихся на утес лошадей, она побежала по тропке и успела добежать до дворца как раз в ту минуту, когда мальчики были уже на пороге. – Ради Аллаха, что на вас нашло?! – закричала она на провинившихся. – Сначала вы сбегаете от учителей, потом врываетесь на лошадях в сад. Помоги вам обоим Аллах, когда тетя Сарина увидит, что вы сделали с ее тюльпанами! – Где капитан Риза?… – задыхаясь, произнес Абдулла, соскакивая с лошади. – Тетя Сира, позовите капитана Ризу! Торопитесь! Увидев ужас в глазах мальчика, Сира немедленно дала приказание рабу, и через минуту к ним явился капитан дворцовой охраны. Абдулла быстро рассказал о том, что видел и слышал. Сира побледнела как полотно, а лицо капитана побагровело от гнева, и он разразился потоком проклятий. – Паршивая сука! – взревел он. – Дождалась-таки момента, чтобы нанести предательский удар! – Мы сможем их сдержать? – спросила Сира. – Это невозможно, моя кадин. У меня только двадцать пять воинов. Я позволил другим двадцати пяти поехать к семьям, чтобы помогли им засеять поля, а принц увел сотню с собой в столицу. Вам нужно бежать. И да защитит Аллах наших рабов! – Нет, я не брошу тех, кто был мне верен, на неминуемую смерть, – заявила Сира. – Их нужно защитить. – Пойми, госпожа, – отвечал капитан Риза, – положение совершенно безнадежное. Ты должна подумать о детях. – Мама, – вмешался малыш Мурад, – мы ведь можем спрятаться в Пещере Джинна. Отец там все подготовил на крайний случай. – Да, конечно! – вскричала Сира. – Вот и выход! Должно быть, от страха у меня помутилось в голове. Убийцы никогда нас там не найдут. – Пещера Джинна? – Капитан Риза явно был озадачен. – Да, добрый капитан. Это целая цепь пещер под нашим утесом, а попасть туда можно с пляжа. Селим думает, что ими пользовались пираты много лет назад. Вход в пещеру зарос кустами, и туда ведет потайная дверь. Дверь же устроена таким образом, что, закрытая изнутри, снаружи она уже не откроется – даже если враг случайно нажмет потайной рычаг. В пещере есть родник, из которого можно пить, и еще – отверстие под самым сводом, откуда можно следить за тем, что происходит снаружи – как на суше, так и на море. Там мы будем в безопасности и дождемся возвращения господина. – Клянусь бородой Пророка, это настоящая удача! – Капитан Риза повернулся к рабу. – Приведи главного евнуха! – Обращаясь к Сире, продолжал: – Дождемся наступления темноты, и тогда, под покровом ночи, люди смогут спрятаться в пещере. Я отправлю двоих солдат на разведку – они предупредят о приближении убийц. Если повезет, мы успеем спрятаться задолго до их появления. Вскоре над морем погасли последние лучи солнца, стремительно исчезавшего за горизонтом. – Бегите же, дорогая кадин, – сказал капитан Риза. – У нас мало времени. Ночь спустилась быстро, и так же быстро, не производя лишнего шума, рабы во Дворце Лунного Света начали подготовку к отступлению. Анбер объяснил людям всю серьезность положения, и те, хоть и были напуганы, все же понимали, что семья Селим-хана их защитит. Рабы, приставленные к кухням, быстро собрали все запасы пищи, которая должна была им понадобиться. Тем временем домашние рабы спрятали все ценное, что смогли, а няни и воспитатели собрали одежду для своих подопечных. Наконец, спустя час после заката, начался безмолвный исход из Дворца Лунного Света. Каждый нес с собой смену одежды, потому что Сира предполагала, что убийцы, найдя дворец покинутым, полностью его разграбят. Юные принцы и принцессы несли или вели за собой домашних животных, своих любимцев. Сира решила, что домашние питомцы помогут детям справиться со страхом. А сама кадин и госпожа Рефет уносили свои драгоценности. Пещера Джинна на деле представляла собой цепь пещер; тут имелась одна огромная главная пещера с двумя ответвлениями поменьше, а напротив был вход. А третья – совсем маленькая пещерка – располагалась слева от входа. Каменная дверь являлась произведением инженерного искусства – будучи закрытой, она прилегала к скале так плотно, что ее невозможно было обнаружить. Нажав на один из углов, можно было привести в действие механизм – и тогда дверь открывалась, если не была блокирована изнутри посредством огромного железного стержня, вставленного в каменный цилиндр. Помимо размеров, пещера была примечательна еще двумя особенностями, которые обеспечивали значительные преимущества тем, кто здесь прятался. Из скалы бил родник, поставляя свежую воду, стекавшую затем в естественную каменную чашу, отполированную временем. А вырубленные самой природой каменные ступеньки вели к наблюдательному пункту, откуда можно было видеть и море, и прилегающую местность, оставаясь в то же время невидимым для стороннего глаза. Кроме того, Селим приказал смазать маслом дверной механизм и установить во всех пещерах металлические держатели для факелов. Мальчики часто слышали, как отец говорил, что пещера может послужить отличным укрытием, которое невозможно отыскать. И еще Селим часто говорил, что первыми хозяевами пещеры в старые времена были, скорее всего, пираты, которые иногда скрывались здесь от властей и прятали свою добычу. Принцы обнаружили пещеру случайно – когда Сулейман бросил мяч Омара с такой силой, что он прокатился сквозь кусты и ударился прямо о дверь. К своему разочарованию принцы не нашли здесь сокровищ, зато пещера стала местом для замечательных игр, – а сегодня им предстояло сыграть в игру, ставка в которой была собственная жизнь. Добравшись до укрытия, они увидели, что рабы уже разместили в самой дальней из пещер с полдюжины молочных коров, всех коз и птиц, доставив их с фермы. Люди капитана Ризы привели также оставшихся лошадей и охотничьих собак. К счастью, стада крупного рогатого скота и овец уже были отведены на дальние горные пастбища, где им предстояло провести все лето. Маленькая боковая пещера была отведена семье принца и их личным слугам. На полу расстелили цветастые тюфяки, на которые уложили спать младших – под бдительным присмотром нянь. Остальные невольницы расположились в ближайшей из боковых пещер; обнявшись, они сидели в углу, утешая друг друга. Евнухи же и рабы-мужчины заняли главную пещеру. Вернулись и солдаты, отправленные капитаном следить за приближением врага; причем один из них, вооружившись тростниковой метлой, принялся подметать землю, уничтожая следы людей и животных. А затем, в последний раз осмотревшись, беглецы закрыли огромную каменную дверь, запечатавшись изнутри. Сверху же, из наблюдательного пункта, в темноту всматривались три пары зорких глаз. – А теперь послушайте меня, – заговорил капитан Риза, стоя в центре главной пещеры. – Нам грозит смертельная опасность, и мы можем остаться в живых лишь при одном условии – нужна полная тишина! Сейчас вы еще можете переговариваться вполголоса, но потом, когда я подам сигнал, все должны замолчать. Исключение – только для дежурных. И если услышу хоть чей-то голос – собственными руками вырву язык из болтливой глотки. Вы поняли? – Капитан осмотрелся, и все рабы дружно закивали. Факелы бросали розоватые отсветы на серые стены пещеры. Напуганные люди переговаривались шепотом – все осознавали ужас своего положения и радовались, что сумели сбежать. И у каждого в голове была лишь одна мысль: где-то там, за стенами пещеры, под покровом ночи приближался отряд головорезов, несущий смерть. А умирать никто не хотел. Принц Сулейман стоял в углу, тыча в пол копьем. Он был обижен и сердит; ему не хотелось сидеть взаперти в этой каменной крепости – ужасно хотелось отомстить врагам, собиравшимся убить его родных. Матери пришлось прибегнуть к весьма резким словам, чтобы заставить принца войти в укрытие. Конечно, капитан Риза нашел время, чтобы объяснить принцу серьезность их положения, однако юное сердце все еще переполнял гнев. Внезапно на плечо юноши легла рука, и послышался тихий голос Мехмеда: – Я тебя понимаю, Сулейман. Мне тоже хотелось бы находиться снаружи и драться с негодяями, но, увы, ничего не поделаешь. Сулейман со вздохом кивнул и проворчал: – Да, наверное… – Капитан!.. – В пещере раздался взволнованный голос наблюдателя. – Они приближаются! – А теперь всем молчать! – крикнул капитан Риза, взбегая по ступенькам наверх. Всматриваясь в темноту, капитан видел озаренный огнями дворец, и он даже сумел разглядеть темные силуэты мужчин и лошадей. Тут и все четыре кадин поднялись наверх. И женщины услышали грубые голоса и крики. В ночной тиши слова доносились до них очень отчетливо. – Там никого нет! Во дворце пусто! – закричал кто-то из солдат. – Не может быть! Они, должно быть, попрятались! – Посмотрите в погребах под дворцом! Обыщите сад! – Капитан, скотины тоже нет! – Тогда жгите амбары и стойла! Жгите все! Мы должны их отыскать! Они не могли уйти далеко! – Может, их предупредили? Может, они уплыли на лодках? – Нет, капитан! Лодки здесь! – Эй, возьмите десять солдат и обыщите деревню, через которую мы проезжали! Эти людишки любят Селима! Они могли спрятать его семейство! Немедленно найдите их! Темные тени метались по дворцу и по саду. Солдаты переворачивали каждый камень и заглядывали в каждую щель, вытаптывая сад и разбивая скульптуры. И вдруг небо озарилось пламенем. – Аллах, они жгут деревню! – прошептала Сира. – Не бойтесь, госпожа кадин. Мы сможем отстроить ее заново. Да и жители деревни научены спасать свою жизнь. Они давно покинули свои дома. – О, Сира, – заплакала Фирузи, – они подожгли дворец! Всю ночь беглецы молча смотрели, как горел их прекрасный белый дворец. Наружные стены из мрамора не пострадали, однако все понимали, что интерьерам не уцелеть. Серый рассвет пролился весенним дождем. А день задался серый, под стать их печали. Капитан Риза отправил на разведку двоих солдат, и те, вернувшись через несколько часов, доложили: судя по всему, вражеский капитан решил, что семья принца Селима скрывается где-то неподалеку. Поэтому он решил стать лагерем на руинах дворца еще на одну ночь – дабы снова обыскать местность. Кроме того, враги знали, что жен и детей принца не видели ни в Константинополе, ни в других городах. Некоторых попавших в плен деревенских жителей пытали, но те ничего не сказали. В Пещере Джинна всегда было прохладно, но сейчас, после суровой зимы и прошедших недавно дождей, сделалось совсем холодно. Но, увы, беглецы не могли жечь огонь – иначе выдали бы себя дымом. Поэтому все отчаянно мерзли, что, в свою очередь, усиливало всеобщее ощущение уныния. Почти все утро они просидели, сбившись в группки под своими одеялами, – сидели, разрываясь между отчаянием и надеждой на то, что юный принц Касим добрался до столицы и уже ведет к ним подкрепление. В Константинополе утро подходило к концу, когда перед огромными воротами Эски-сераля остановился измученный молодой всадник. Он спешился и заколотил в ворота что было сил. Из расположенной над воротами сторожки выглянула седая голова старого солдата. – Откройте! – кричал мальчик. – У меня срочная весть для принца Селима! Поглядев на мальчика в грязной одежде, привратник спросил: – Уходи, парень! У нас тут нет времени на игры! – Он протянул руку, чтобы закрыть ставень. – Я принц Касим, сын Селим-хана и четвертый внук султана! Откройте ворота! Или, клянусь конем Пророка, я доберусь до вас и сдеру с вас кожу заживо! – Открывай ворота, – приказал старый солдат своему молодому подчиненному. – Но откуда ты знаешь, что мальчишка говорит правду? – спросил молодой человек. – Послушай, парень, я служу семье султана уже тридцать лет, поэтому знаю: только Осман осмелится так разговаривать с турецким солдатом. Открывай ворота! Молодой стражник подал сигнал людям внизу, и те тотчас распахнули тяжелые створки ворот. Принц Касим поспешил в покои отца. – Немедленно приведи отца! – крикнул он вышедшему навстречу рабу. – Мой господин Селим приказал не беспокоить его раньше, чем наступит время полуденной молитвы. Я не смею ослушаться, юный господин. – Где он? – В своем покое, принц. Но он… Ах, он не один! Юный Касим бросился мимо раба по коридору, ведущему в комнату отца. Стражники, сидевшие у дверей отцовской спальни, вскочили на ноги, но было поздно – Касим уже открыл дверь. Спящий Селим лежал на постели, а рядом с ним прикорнула молоденькая девушка, которая тотчас пробудилась и уставилась на юного принца огромными испуганными глазами. Касим пристально посмотрел на девушку и тихо сказал: – Оставь нас. – Он наклонился к отцу, чтобы его разбудить. Девушка открыла было рот, однако Касим железной хваткой сжал ее полную руку и стащил с дивана. – Кто ты такой, чтобы прогонять меня? – прошипела девица. – Касим, второй сын баш-кадин Селим-хана. А теперь уходи. Или я велю высечь тебя кнутом. Схватив одежду, девушка убежала. Касим снова нагнулся и потряс отца за плечо. Селим тут же открыл глаза. – Касим?! – воскликнул он и тут же осмотрелся. – Я ее отослал, отец. И у меня срочное сообщение. Я скакал без передышки со вчерашнего заката, чтобы тебя увидеть. Выслушав сына, Селим вскочил с постели, изрыгая проклятия. – Дочь дьявола! Отродье грязной свиньи! На этот раз она зашла слишком далеко! – Он кликнул раба. – Отправляйся к султану. Скажи, что мне нужно немедленно увидеться с ним, да не позволяй его слугам себя запугать. А потом приведи агу-кызлара. Беги же! – Он уселся на постели, обхватив руками голову, воскликнул: – Сира, моя Сира! Если хоть волосок упал с твоей головы, я собственными руками убью и эту сучку, и ее никчемного отпрыска! Юный Касим похлопал отца по плечу. – Не тревожься, отец. Я отправил братьев обходным путем через пляж, и солнце еще не село, когда я отправился в Константинополь. – Сколько солдат было во дворце? – Человек двадцать пять. Капитан Риза разрешил некоторым воинам съездить домой на время посевных работ. – Проклятье! – закричал Селим. – Где они могли бы укрыться? – Может быть, они спрячутся в Пещере Джинна, – ответил Касим. – Лучше места не придумаешь. И о нем никто, кроме нас, не знает. Тут явился ага-кызлар. – Сын мой, что случилось? Твой раб буквально приволок меня сюда. – Тут ага заметил юного принца. – Касим, откуда ты взялся?! Селим быстро пересказал новость Хаджи-бею, и старик побледнел. – Когда об этом узнает господин мой Баязет, полетят головы. Но меня никто не предупреждал о планах Бесмы! Должно быть, она стакнулась с кем-то за пределами дворца. Султан нередко позволял ей выезжать в город, однако она, как правило, обсуждала свои планы с кем-нибудь во дворце. Признаю, в этот раз кадин Бесма нас переиграла. Однако не тревожьтесь, дети мои. Я чувствую, что ваши родные в безопасности. Я немедленно прикажу моему слуге Талату отправить в путь крылатого посланца. Если они живы, то дадут о себе знать. Идемте! Мы должны немедленно встретиться с султаном и рассказать ему об ужасном предательстве. Я велю выставить стражу возле покоев Бесмы и принца Ахмеда, так что им не избежать возмездия. Оба принца пошли за неутомимым Хаджи-беем по коридорам султанского дворца. Их ожидал султан, недавно разбуженный посланцем Селима. Баязету уже исполнилось шестьдесят три. Его волосы и густая борода сделались белыми, а темно-карие глаза лучились добротой. Он всегда был миролюбивым монархом, являясь скорее поклонником искусств, а не военного дела. Во многом способствовав расцвету османской культуры, он почти ничего не сделал для того, чтобы расширить границы империи и усилить ее влияние. Тем не менее это был сильный правитель, и народ его очень любил – даже при том, что он уступил Киликию египетским мамлюкам, а Кипр – Венеции. Зато мирная Турция процветала. Проиграв же незначительную войну Венеции, Баязет реорганизовал и заново оснастил и армию, и флот (хотя люди, знавшие о его отвращении к войне, недоумевали – мол, зачем он это затеял). Вошедшие обнаружили султана облаченным в свободный ночной халат желтого шелка. В руке же он держал эмалевую чашечку с горячим сладким кофе. – Касим!.. – Султан радостно улыбнулся при виде внука. – Расскажи ему, – велел сыну Селим. – Расскажи, как эта дочь дьявола, которая имеет наглость называть себя его кадин, не успокоившись убийством моего брата, замыслила убить всю мою семью! Султан побледнел, глядя на охваченного гневом сына. Ага же проговорил: – Господин, возможно, не все так трагично. – Да, конечно! – крикнул Селим. – Может быть, кому-то удалось спастись – вот как Касиму! Наконец султан обрел дар речи. – Ты выдвигаешь серьезное обвинение, сын мой, но ничего не рассказываешь. Что случилось? Тут юный Касим поведал свою историю. А затем Селим вновь заговорил: – Отец, почти вся моя личная охрана сейчас со мной. А из тех, кто остался во дворце, капитан Риза половину отправил по домам на время посевного сезона. Моя семья и мои рабы остались без защиты. Эта сучка все спланировала безошибочно. – Может быть, они спрятались в Пещере Джинна, – снова подал голос Касим, который видел, в каком ужасе его дед. – Там их никто не найдет. – Но мы-то пока ничего не знаем! – в отчаянии воскликнул Селим. Тут султан повернулся к Хаджи-бею и приказал: – Поставь охрану у дверей кадин Бесмы и принца Ахмеда. Им запрещается покидать свои комнаты. И пока ничего им не говорите. – Я уже все сделал, ибо предвидел, что таковы будут твои распоряжения, господин, – ответил ага. – Я также взял на себя смелость отдать приказ пяти отрядам янычар и татарскому отряду принца Селима. Все воины, а также ваши лошади, уже вас дожидаются. Султан мрачно улыбнулся. – Ты, ага, служишь мне лучше, чем все остальные, вместе взятые. Как я теперь жалею, что когда-то не последовал твоему совету насчет Бесмы! Но я исправлю упущение, когда вернусь. Оставайся во дворце и следи, чтобы мои приказы были исполнены. Никому, кроме тебя, я довериться не могу. А теперь оставьте меня. Мне нужно одеться. Мы выезжаем в течение часа. Поклонившись султану, все вышли. Ага велел накормить Касима, прежде чем мальчик отправится в долгий путь домой. Селим же, вернувшись в свои покои, вызвал к себе своих людей. Глава 26 Ближе к рассвету второго дня облаченные в черное солдаты снялись, наконец, с места и ускакали, отчаявшись отыскать свои жертвы. Многие из них со страхом думали о неминуемой расплате – ведь некоторые верные Селиму жители деревни сумели сбежать; и кое-кто из них наверняка уже добрался до столицы. Значит, янычары султана уже находились в пути. Наемникам в черном заплатили за то, что они будут убивать, а вовсе не за то, чтобы убивали их самих. Так что все они очень спешили убраться подобру-поздорову. Из своего укрытия за их отходом наблюдал некий юноша. Убедившись, что его никто не видит, мальчик прошел через разоренное поместье принца Селима. Юноша был высок и худощав, с тонкими чертами лица и темными выразительными глазами. Одетый как крестьянин, он бродил по поместью, точно обычный мальчишка, который вышел побродить весенним утром. Время от времени он поглядывал по сторонам – будто бы из любопытства. Однако внимательный наблюдатель понял бы, что мальчик на самом деле следил, не крадется ли за ним кто-либо. Дойдя до дворца, он ненадолго задержался, осматривая картину разорения, затем тихо присвистнул. Пламя полностью уничтожило интерьеры, и внутри закопченных, некогда белоснежных мраморных стен высились обуглившиеся груды. Пожар давно погас, однако руины все еще дымились – даже несмотря на моросивший дождь. Убедившись, что вокруг не было ни души, мальчик направился прямиком на пляж, а потом и к двери Пещеры Джинна. Коснулся потайного места, но дверь не открылась. Тогда он подобрал с земли камень и легонько постучал им в дверь, выбивая условленный сигнал. Эти звуки эхом прокатились по пещере, и сердца тех, кто там прятался, сжались от ужаса. Удары повторились, и на сей раз Сулейман подбежал ко входной двери, выдернул железный стержень из цилиндрического углубления и открыл дверь. Высокий юноша тотчас вошел. Не теряя времени на слова, он помог Сулейману снова запечатать дверь. И лишь после этого юноши крепко обнялись. – Ибрагим!.. – Сулейман!.. Я знал, что ты здесь! – воскликнул юноша. – По пути в столицу Касим проскакал через деревню и предупредил нас. – А жители деревни успели спастись? Мы увидели пожар и поняли, что враги подожгли деревню. – Да, почти все спаслись, и они в безопасном месте. К тому же мы успели спрятать все ценное. Стада уже высоко в горах, на летних пастбищах. Поэтому людям только и оставалось, что сбежать самим – так они и сделали. Правда, нашлись упрямцы, которые отказались покинуть деревню, и их жестоко пытали. А деревню, увы, сожгли… Но скажи, Сулейман, зачем все это? Что произошло? Ведь это не были люди султана, верно? Лицо юного принца помрачнело. – Бесма! – сказал он словно выплюнул. – Да сдохнет она тысячу раз! И пусть каждая ее последующая смерть будет страшнее предыдущей! – Клянусь Аллахом, она потеряла осторожность! – воскликнул Ибрагим. – Как только узнает султан… В общем, считай, что она уже мертва. – Я молюсь об этом всем сердцем, – прошептал Сулейман. – Но как ты, друг мой? Твоя мать жива? – Да, – с улыбкой кивнул Ибрагим. – И она очень рада, что наш дом полностью сгорел. Теперь отец не сможет держать ее в здешней глуши, в то время как сам развлекается с пышнотелыми девицами в нашем доме в Константинополе. Жители деревни постоянно потешались над матерью Ибрагима и сплетничали у нее за спиной. Отец Ибрагима был преуспевающим купцом из греческой части империи. Он женился на девушке из своей родной деревни, и со временем она, как и положено, подарила ему троих сыновей и двух дочек. Да только растущее богатство вскружило ему голову. После переезда в столицу купец взял себе одну красотку-наложницу, затем – вторую. Не выдержав унижения, обычно покорная мать его детей возвысила голос – и в мгновение ока была сослана вместе с тремя младшими детьми в деревенский дом. В конце концов, женщине было уже за сорок… Сира повстречала юного Ибрагима несколько лет назад на пляже. Ей понравился забавный, смышленый и красивый паренек. Она навела справки о его семье, а затем предложила мальчику обучаться наукам вместе с юными принцами. Как она и предполагала, Сулейман и Ибрагим вскоре стали добрыми друзьями. Вот почему Ибрагим знал тайну пещеры. Хотя по пути через поместье принца мальчик не увидел ни души, капитан Риза отказался выпускать беглецов из пещеры. Появление большой группы людей могло привлечь ненужное внимание. И тогда тайна их убежища будет раскрыта. Оставалось надеяться, что Касим сумел благополучно добраться до Константинополя и теперь вел подмогу. Поэтому капитан Риза решил выслать всадника навстречу принцу Селиму. Между тем солнце уже встало, и всем не терпелось выбраться наружу. Время близилось к полудню, когда часовой, сидевший на верхней наблюдательной площадке, крикнул капитану, что принц едет. Пять женщин бросились на наблюдательный пост. Сира и Зулейка помогли госпоже Рефет вскарабкаться по крутым ступенькам. И они увидели Селима, скакавшего на великолепном вороном жеребце по кличке Ураган. Рядом с ним скакал сам султан, а рядом с султаном – принц Касим. – Хвала Аллаху! – воскликнула Сира. Позади царственных особ ехали татары Селима и несколько отрядов янычар. Когда они подъехали к дворцу, Сира приказала капитану Ризе открыть каменную дверь, и тот с улыбкой кивнул: – Слушаюсь, госпожа. Опасность миновала! Селим и Касим спешились первыми и со всех ног побежали через сад к ступенькам, ведущим на пляж. Там уже ждала выбежавшая им навстречу Сира. Долгую минуту принц и его баш-кадин просто пожирали друг друга глазами, затем слились в крепких объятиях. – Мое сердце умирало каждый раз, когда я думал, что никогда уже не увижу тебя, – прошептал Селим. Наклонившись, он принялся страстно целовать Сиру, а та отвечала на его поцелуи с не меньшей страстью. Наконец она подняла к нему счастливое, залитое слезами лицо. – Я знала, что мы сумеем спастись, любовь моя! Одна лишь мысль безмерно страшила меня. Я боялась, что Бесма подослала убийц и к тебе… – Ее часы сочтены, – заявил Селим. – Черный верблюд смерти уже готов принять свою ношу. Тут к ним подошел султан. – Дорогая дочь, хвала Аллаху, что ты цела. Что с моими внуками? Опустившись на колени, Сира поцеловала край одежды султана. – Мой добрый господин, они тоже живы и здоровы. И не только твои внуки – все наши рабы и животные. К счастью, судьба была на нашей стороне. Но всех бы нас убили, не будь у нас такого замечательного убежища. Пытаясь нас обнаружить, убийцы спалили дотла даже соседнюю деревню. Султан поднял женщину с колен и собственным платком утер слезы с ее прекрасных глаз. – Дочь моя, ты больше никогда не испытаешь такого страха. Это обещаю тебе я, султан Баязет. И султан отошел к своей бывшей икбал, госпоже Рефет. Селим же обнял остальных своих кадин. Анбер, главный евнух, начал отдавать указания рабам – пора было приниматься за работу. Пепелище уже остыло, и Анбер надеялся, что в руинах могло уцелеть хоть что-нибудь ценное. На вытоптанных лужайках янычары уже разбивали палатки для принца и его семьи. А Селим тем временем утешал Сарину, оплакивавшую свой разоренный сад. – Не плачь, милая… Не то выплачешь свои прекрасные топазовые глаза. – Нагнувшись, Селим поворошил верхний слой почвы. – Видишь? Зеленые побеги. Твой сад расцветет снова. Но женщина заплакала еще громче. – Это сорняки! Неужели ты никогда не научишься отличать цветы от сорняков?! Селим поцеловал ее в макушку. – Отлично! – засмеялся он. – Твой язычок по-прежнему остер! Ты скоро придешь в себя. – О, прости меня, господин! Всего два дня назад синие гиацинты наполняли воздух чудесным ароматом. И танцевали на ветру нарциссы – белые, как шелковая бумага! А в теплице у меня были горшки с твоими любимыми тюльпанами, которыми я хотела украсить твою комнату, когда ты вернешься из столицы. Я семнадцать лет трудилась, чтобы наш сад стал островком красоты и покоя. И вот… все было кончено в одну ночь – уничтожено этой сучкой, которая только и сумела, что произвести на свет идиота-сына. Она сеет смерть и хаос везде, куда ступит ее нога. – Тише, любовь моя, султан услышит и расстроится. А он и без того несчастен из-за предательства Бесмы. Однако Баязет все-таки услышал слова дерзкой Сарины, и его решимость жестоко покарать злонамеренную кадин усилилась еще больше. Испанка была права – Бесма сеяла лишь хаос в своем неукротимом стремлении к власти! Проведя ночь с сыном и его семьей, султан с первыми лучами солнца поспешил обратно в Константинополь. Он отбыл, обещав прислать рабочих и всевозможные материалы для постройки нового дворца. Благополучно добравшись до столицы, султан сразу же поехал во дворец. Кызлар-ага явился на зов незамедлительно. – Все ли благополучно? – спросил он. – Господин, я подвел тебя, – с грустью ответил ага. – Вчера принцу Ахмеду удалось сбежать из дворца. – Каким образом? – Потайным ходом, который втайне провели из покоев принца прямо под городскую стену. Мы ничего не знали об этом, так как строили его мальчики – любовники принца, и подкупить их нельзя. – А кадин Бесма? – Ожидает твоей милости, господин. – Пусть ее приведут. Ты тоже останься. Я не виню тебя в побеге принца. Я прикажу его выследить. Не может быть, чтобы он ничего не знал о преступных намерениях матери. – А семья принца Селима, господин? – Все они спаслись. Расскажу позже. Один из младших евнухов сообщил кадин Бесме, что султан желает ее видеть. Посланцу пришлось долго ждать, пока женщина не закончила наряжаться. Наконец он повел ее в покои султана. В свои пятьдесят пять Бесма все еще была красива. Уроженка Сирии, она могла похвастать густыми иссиня-черными волосами, в которых сейчас проглядывала седина. На ее смуглом лице уже выступили первые морщинки, однако глаза по-прежнему смотрели живо и проницательно. Она тщательно продумала свой наряд – ярко-вишневого цвета шальвары и платье темно-синего шелка, с широкими разрезными рукавами. Талию охватывал широкий золотой пояс, украшенный сапфирами и жемчугом. Сверху она набросила плотную атласную тунику без рукавов – вишневого цвета, отделанную горностаем и расшитую мелкими алмазами. Заплетенные в косу волосы были уложены в виде короны под маленькой вуалью из розового газа. Шагая по коридору, она была спокойна. И готова принять свою судьбу – чему быть, того не миновать. Наверняка Баязет уже знал о гибели семьи Селима. Кроме того, он зол и станет ее подозревать, – но ведь она была очень осторожна! Никто не свяжет ее с убийством, так как она прибегла к помощи наемников, а те сейчас, наверное, уже на границе с Персией. Так что все в порядке. Никто не докажет, что она замешана в этом деле! И вздумай Баязет все-таки наказать ее – он наверняка ограничится тем, что просто выгонит ее из дворца. Бесма даже рассмеялась про себя. Столько лет она мечтала от него сбежать, и вот теперь ее мечта осуществится. У нее будет собственный дворец, собственные рабы и собственные евнухи, преданные ей душой и телом, – а не соглядатаи ненавистного Хаджи-бея. Она победила! Она знала, что добьется победы – знала с того самого дня, когда повитуха впервые подала ей новорожденного сына. И теперь Ахмед станет султаном! А Селим больше не опасен. Наверное, он теперь совершенно конченый, убитый горем человек. Баязет же не заживется на этом свете. И первое, что сделает Ахмед, став султаном, – так это подпишет смертный приговор Селиму. Наконец, перед ней распахнулись двери султанских покоев, и Бесма вошла. – Мой господин, – спокойно начала она, – чем я заслужила подобное обращение? Вот уже три дня мне не разрешают покидать мои покои. Нельзя даже прогуляться по саду! Мои рабы также стали узниками. Почему ты так суров со мною? Баязет медленно обернулся. – Ты проиграла, – тихо сказал он. – Семья Селима и его рабы – все они живы и здоровы. Женщина смертельно побледнела. Но, быстро овладев собой, спросила: – Отчего же быть иначе, господин? – Не притворяйся, исчадие ада! – громовым голосом закричал султан. – Я знаю, это твоих рук дело! Твои наемники оказались слишком болтливыми! – Кто смеет меня обвинять? – Убийца, – прошипел Баязет, не обращая внимания на вопрос. – Слишком долго терпел я рядом с собой зло и предательство, потому что ты была матерью наследника. Но отныне он не наследник. Вчера твой драгоценный сынок тайно бежал из дворца. Теперь он все равно что мертв. Когда наступит время вечерней молитвы, я объявлю своим наследником принца Селима. – Ты этого не сделаешь! – закричала Бесма. – Наследник – мой сын! Мой сын!.. – Вообще-то султан здесь я, – продолжал Баязет. – Очевидно, за прошедшие годы ты успела позабыть об этом. – Но даже если ты обойдешь моего сына, – то следующий на очереди Коркут, сын кадин Сафие! Как же он? С искаженным от ярости лицом Баязет вплотную приблизился к Бесме. – И ты осмеливаешься поучать меня, что законно, а что нет? Разве ты не помнишь, тварь, как два года назад Коркут публично отрекся от всяких претензий на мой трон? Он никогда не хотел быть султаном. Кроме того, он знал, что лишь так сможет жить спокойно, избегая твоих интриг. Коркут счастлив, управляя Македонией. И он предан мне. – Ты не можешь лишить моего сына права наследования! – снова закричала Бесма. – Я все силы отдала его делу! Угрожающе нависая над ней, султан сквозь зубы процедил: – Ты отравила настоящего наследника, отравила Мустафу, но я закрыл глаза на твое преступление, разбив сердце прекраснейшей и добрейшей из женщин. А теперь ты замыслила и вовсе неслыханное – убийство тринадцати невинных детей, четырех красивых женщин и двух сотен рабов. И все это – ради того, чтобы посадить своего сына на мой трон! Будет ли конец твоим злодействам? Мне давным-давно следовало тебя казнить, – добавил Баязет, на висках которого вздулись пульсирующие вены. – Однако ты меня не казнил, попустительствуя тем самым моим действиям. Ты виновен не меньше, чем я! – заявила Бесма. – Но я не сойду в могилу, пока не исправлю эту ошибку! – вскричал султан, хватая Бесму за горло, и хватка его сильных рук была железной. Сдавленно вскрикнув, женщина вцепилась в его пальцы ярко-красными ногтями. Но было слишком поздно – Баязет сжал ее шею изо всех сил, и она стала медленно оседать на пол. А ее побагровевшее лицо уже начало синеть. Через несколько секунд черные глаза женщины вывалились из глазниц, и тело ее обмякло. Тут Хаджи-бей вышел из дальнего угла комнаты, где тихо стоял все это время, и осторожно разжал пальцы султана. Бесма повалилась на пол, и из ее открытого рта послышалось странное бульканье. Склонившись над ней, евнух пощупал пульс. – Она мертва, господин, – сказал он. Султан же пристально смотрел на гору расшитой драгоценными камнями богатой одежды у своих ног. И вдруг, вскрикнув от боли, схватился за грудь. Хаджи-бей повернулся к стражникам и прокричал: – Приведите лекаря султана, живо! – Погоди, – прохрипел Баязет. – Селим… должен… моим наследником… Селим!.. – Вы слышали, что он сказал? – спросил ага, и стражники тотчас закивали. – Тогда ты… – Ага ткнул пальцем в одного из них. – Приведи лекаря. А ты беги за моим слугой Талатом. Никому ничего не говорите, иначе поплатитесь жизнью. Быстрее! Стражники исчезли за дверью. Султан, снова вскрикнув, обхватил руками голову. Хаджи-бей помог монарху добраться до постели, после чего аккуратно прикрыл ковром тело мертвой кадин. А через несколько секунд явился Талат. – Не впускать сюда никого, кроме лекаря, – распорядился ага, обращаясь к вернувшимся стражникам. – Хозяин, – прошептал Талат, – что здесь произошло? – Султан убил Бесму, а потом у него был удар. Отправляйся к принцу Селиму. Передай ему, чтобы появился тут как можно скорее. И его семья – тоже. Мы должны принять меры, прежде чем слух дойдет до принца Ахмеда. Султан в присутствии свидетелей только что объявил, что его наследник – принц Селим. – Мы победили, хозяин! Наконец-то кадин Кесем отмщена. Жаль, она не дожила и не увидит своего сына султаном! – Замолчи, глупец. Баязет по-прежнему наш господин, и только Аллаху ведомо, когда настанет его час. Но пока жив принц Ахмед, всем нам грозит опасность. Теперь иди и передай весть как можно скорее. Живо! Но сделай все так, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Талат выскочил за дверь, и тут же появился лекарь. Не теряя времени, он бросился к ложу и осмотрел султана. – Он будет жить? – спросил Хаджи-бей. – Наверняка сказать нельзя, – ответил лекарь. – У него удар. Поражены и сердце, и мозг. Теперь он парализован ниже пояса. Не знаю, сохранилась ли речь, поскольку султан в обмороке. Я сейчас дам ему опиум, и он заснет. Лекарь разжал султану зубы и протолкнул в рот золоченый шарик. Затем поднес янтарный кубок к губам больного и влил немного воды ему в рот. Обернувшись к Хаджи-бею, он спросил: – Как это произошло? Хаджи-бей приподнял край ковра. Лекарь сделал большие глаза при виде мертвого тела. – Бесма? – Да. Она стала слишком дерзкой. – На все воля Аллаха, – откликнулся лекарь. – Кто-нибудь еще знает? – Двое стражей и мой слуга Талат, который в данный момент докладывает о произошедшем принцу Селиму. Лекарь же улыбнулся и спросил: – А как принц Ахмед покинул дворец? И известно ли, где он сейчас? – Согласно последним донесениям, его видели на дороге в Адрианополь, – ответил ага. – Однако его привезут назад. – Зачем? Хаджи-бей не сводил глаз с собеседника. Он знал, что лекарь всегда был искренне предан Баязету. Но что станет с его преданностью, когда султана не станет? Словно прочитав мысли Хаджи-бея, лекарь проговорил: – Друг мой, я никогда не смог бы стать сторонником принца Ахмеда. И ты знаешь это, как никто другой. Разве ты не помнишь, что это я – в те годы совсем молодой человек – всеми силами пытался спасти принца Мустафу? Всю ночь я просидел у его постели, пока бедный малыш корчился в ужасной агонии, которую я, увы, не мог облегчить. Когда же в конце концов он отошел, я плакал от радости – ведь Аллах даровал ему избавление от мук, чего не смог сделать я. Султан наградил меня, сделав придворным лекарем. И я знаю их всех… Ахмед с самого начала был слабым, избалованным и испорченным. Одна гниль – точно перезрелый персик. Принц Коркут – очень хороший человек, но он счастлив, управляя Македонией и собирая древности, до которых он большой любитель. Принц Селим – единственный разумный выбор, и, что еще важнее, его выбрал сам султан. Со счастливым сердцем преклоняюсь я перед мудростью господина моего Баязета! – Спаси султана, если сможешь, – сказал Хаджи-бей. – Он должен публично отречься от принца Ахмеда, иначе не миновать нам войны. Нужно предотвратить войну любой ценой. К сожалению, есть люди, которые выступят на стороне Ахмеда, чтобы через него добиться власти. – Но не янычары? – Нет-нет, – тотчас ответил Хаджи-бей. – Бали-ага верен прежде всего султану, а затем – Селиму. Янычары пойдут за своим командиром. – Тогда битва наполовину выиграна. Ведь и народ обожает принца Селима, а также его семью. – Народ? Ха, народ пойдет туда, куда прикажут. Во дворце найдется немало шакалов, которых стоит опасаться. Но я вырву зло с корнем. Лекарь кивнул в знак согласия. – Да, так и следует. А теперь мне надо идти к моему пациенту. – Отлично. Я же тем временем расставлю усиленную стражу. Никто не должен знать, насколько серьезна болезнь султана. Подойдя к ложу Баязета, Хаджи-бей долго смотрел на своего господина. Султан спал тяжелым сном, находясь под действием опиума, и лицо его приобрело умиротворенное выражение. Хаджи-бей тихо вздохнул. Старость подкралась и к нему самому, и он очень устал. Ага всем сердцем желал хозяину выздоровления, потому что правитель империи всегда был добр к нему. Но все же старый ага призывал день, когда принц Селим взвалит на свои молодые и сильные плечи отцовское бремя, а он, Хаджи-бей, избавится от собственного. Еще раз вздохнув, ага покинул покои султана Баязета. Глава 27 Помощником султана в вопросах внутренней и внешней политики был, разумеется, Великий визирь. Однако кызлар-ага Хаджи-бей, распорядитель в султанской семье, тоже обладал огромной властью в Османской империи. Он действовал от имени султана, и его слово являлось законом. Воистину, Хаджи-бей был одним из самых влиятельных людей в империи Баязета. Он распорядился распространить слух о том, что султан занемог, поскольку переутомился и слишком расстроился, узнав о предательстве кадин Бесмы. А Бесму, согласно официальному докладу, задушил палач. Ее тело зашили в мешок с камнями и сбросили в море. Нашлись те, кого это известие повергло в состояние шока. Но не способ казни поразил их – удушение как раз было делом обычным, – а тот факт, что правосудие, наконец, настигло женщину, которая долгие годы добивалась власти. Те немногие, кому были известны планы злобной кадин, теперь дрожали от страха – ведь они-то на нее не донесли! Однако большинство придворных просто выжидали – ждали, когда Бесма сделает последнюю и самую непростительную ошибку. А другая новость летела, словно на крыльях ветра. Говорили, что принц Ахмед бежал из Константинополя, а принц Селим собирался въехать в столицу с большой пышностью. Но отчего наследнику понадобилось бежать? Неужели он участвовал в заговоре матери? Действительно ли султан переутомился – или наследник предпринял попытку свержения султана? И действительно ли Ахмед – все еще наследник? Весь Константинополь изнывал от желания узнать правду. Утро выдалось теплое и солнечное. А ночью едва ли кому-либо удалось сомкнуть глаза; с самого рассвета все улицы были запружены народом. Ничто не любили жители столицы так сильно, как зрелища, и кызлар-ага распорядился, чтобы такое зрелище устроили. Жители долго будут помнить, как принц Селим въехал в город, и люди навсегда полюбили Селима. Если бы позже принц Ахмед предпринял попытку вернуть столицу себе, Константинополь стоял бы насмерть, защищая младшего сына султана Баязета! Многие помнили, как много лет назад юный принц Селим покидал город, чтобы от имени отца управлять крымской провинцией. Теперь он возвращался, и простые люди терялись в догадках – почему? Однако день был объявлен праздничным, и толпа ликовала. Вдруг мальчишка, сидевший высоко на дереве за пределами главных городских ворот, закричал: – Едут! Те, кто стоял ближе к воротам, вытянули шеи, но увидели только облако пыли вдалеке. С неспешностью, сводившей с ума, пыльное облако, приближаясь, начинало обретать определенные очертания – то были татары, храбрые и жестокие солдаты Селима. Внезапно из городских ворот навстречу всадникам вылетел отряд облаченных в красно-зеленые одежды янычар на лоснящихся гнедых конях. Толпа на мгновение замерла. Что происходит? Неужели в последний момент принцу Селиму запретили въезд в город? Янычары обнажили свои кривые сабли. Яростно потрясая пиками, татары поскакали навстречу янычарам. Неужели они собирались драться? Люди беспокойно зашумели, обсуждая предполагаемую причину схватки. Внезапно из янычарских глоток грянул общий возглас: – Селим, Селим, Селим! Обе группы всадников смешались. – Селим, Селим, Селим! – кричали воины. Воздух над равниной, подходящей к стенам города, дрожал от восторженных криков. Объединенный отряд янычар и татар въехал в столицу. Они проезжали ворота за воротами, эти сильные дисциплинированные молодые воины, и все встречали их с восторгом и радостью. А за воинами ехали нарядно одетые дети; некоторые из них везли корзинки с цветочными лепестками, которые они разбрасывали во все стороны. В руках же других были корзинки с золотыми динарами, которые также летели в толпу. А толпа безумствовала. За детьми следовал принц Селим на Урагане, своем любимом скакуне. Принц был одет во все белое – облегающие шелковые брюки, шелковая с золотым шитьем рубашка и великолепный камзол белого же шелка в персидском вкусе; камзол был расшит золотой нитью и усыпан мелкими алмазами. А сапоги на нем были из мягкой золотистой замши. На коротко стриженных черных волосах сидел небольшой белый тюрбан, главным украшением которого являлся желтый алмаз размером с куриное яйцо, из-под которого вверх взлетало перо белой цапли. Ниспадая с плеч, белый шерстяной плащ на золотых пряжках покрывал своими краями темные бока лошади. Толпа надрывала горло, приветствуя улыбавшегося красавца-принца. Великолепный наездник, он держался в седле прямо и непринужденно, время от времени приветствуя зрителей затянутой в перчатку рукой. Толпа отвечала восторженными криками. Позади принца ехала его личная гвардия, а за гвардией – его кадин и их дети. Зрители-мужчины сгорали от любопытства, хоть и не могли ничего разглядеть. Зато женщины Константинополя визжали от восторга, любуясь женами принца, о красоте которых ходили легенды. Жены принца ехали под золочеными балдахинами с бледно-зелеными занавесями, каждая – на изящном белом верблюде с красной сбруей, увешанной золотыми колокольчиками. Кадин ехали в порядке, который отражал положение, занимаемое ими в доме Селима. И Сира, конечно, ехала первая. За каждой из кадин следовали сыновья верхом на белых лошадках; а за каждым из принцев следовала сестра – или сестры, – которые сидели в позолоченных тележках из ивовых прутьев, увитых гирляндами из роз и влекомых серыми мулами. Мулов же вели под уздцы мальчики-негритята. Юные принцы ужасно гордились тем, что принимали участие в столь пышной процессии, и все они превосходно держались в седле. А вот девочки вели себя по-разному. Нилуфер, дочь Сиры, с удивлением смотрела на город, который видела впервые в жизни. Хале, одна из дочерей-близнецов Фирузи, со смехом бросала засахаренные фрукты уличным мальчишкам, затесавшимся в процессию. А застенчивая Гузель, сидя возле сестры, жалела, что она не в закрытых носилках; ей казалось, что чадра недостаточно защищала ее от посторонних взглядов. Михри-хан, маленькая дочь Сарины, свернувшись калачиком на руках у няни, то посылала в толпу воздушные поцелуи, то прятала личико в ладонях, одним глазком поглядывая на людей из-за пухлых пальчиков. Процессия прокладывала себе путь по улицам столицы, направляясь к стоявшему на холме дворцу. Солнце стояло высоко, посылая на землю жар своих лучей. Но зрители на улицах держались стойко, а водоносы бойко торговали своим освежающим товаром. Временами Селиму казалось, что его щеки вот-вот лопнут – от необходимости постоянно улыбаться у него уже сводило скулы. Улыбаться-то ему как раз не хотелось, но люди жаждали видеть счастливого принца. Ну и пусть получат, хотя бы сегодня… Но еще свежи были воспоминания о страшных событиях последних недель, и еще предстояло сделать выводы. Отец находился при смерти, по крайней мере, так ему казалось. А брат сбежал, и теперь он, Селим, торжественно вступал в Константинополь. Если Ахмед попытается вернуть столицу себе, ему придется его убить. Собственно, он, Селим, убил бы его в любом случае. И теперь он почти не сомневался, что станет султаном. Селим жестоко корил себя – слишком расслабился за прошедшие годы! Наверное, слишком долго прожил он вдали от Константинополя. Благодаря Хаджи-бею принц, конечно, всегда знал, что здесь происходило, но одно дело знать, другое – находиться в гуще событий. Живя в благополучии Дворца Лунного Света, окруженный любовью и заботой родных, Селим едва не забыл, что мать родила его для того, чтобы он заменил безвременно погибшего брата Мустафу. Что ж, Дворца Лунного Света больше нет. От него остались одни руины. Отныне их домом станет Эскисарай. Наконец впереди показались величественные ворота дворца. Осадив коня, Селим некоторое время разглядывал каменные укрепления, которые окружали этот город внутри города. Затем, дав коню шпоры, Селим-хан проехал через ворота, закрыв тем самым двери в прошлое. Будущее, однако, рисовалось отнюдь не в радужных тонах. Его встретил один лишь Хаджи-бей – Селим настоял, чтобы официального приема не было, пока султан во всеуслышание не объявит его наследником. Сейчас ему хотелось увидеть отца. За годы, проведенные во Дворце Лунного Света, он очень полюбил отца. Зная об этом, ага лично проводил принца в покои султана. Удар почти не повлиял на речь больного, однако султан был парализован ниже пояса, и его ум то прояснялся, то погружался в забвение. Баязет разом постарел лет на двадцать, и казалось чудом, что он был еще жив. – Мой возлюбленный сын… – прошептал султан со своего ложа. Селим упал перед отцом на колени – и сейчас это был не просто знак почтения, но и горя… Некоторое время султан молча смотрел на сына, затем сказал: – Встань, сын мой. Я стар и болен, но я ни о чем не жалею. Разве что о том, что следовало убить Бесму гораздо раньше. Сядь рядом со мной. Иногда разум мой меркнет, и я должен поговорить с тобой, пока нахожусь в здравом рассудке. Принц встал с колен и сел на подушки. – Что я должен сделать, отец? – Здоровы ли твои кадин и дети? Ахмед пошел в мать, и он не остановится – попытается через них добраться до тебя. – Они все здесь, во дворце, отец мой. – Я уже понял, что мой дворец – не всегда безопасное место, – продолжал султан. – Однако надеюсь, что Хаджи-бей постарается их защитить. Выслушай меня, Селим. Недолго осталось мне править. Лекари не могут или не хотят говорить, сумею ли я полностью поправиться. Но думаю, мне уже не подняться. Когда я наберусь сил для того, чтобы обратиться к народу, я публично объявлю тебя своим наследником. Сделай я это сейчас – мои недруги скажут, будто меня вынудили силой или заставили, поскольку болезнь ослабила меня. А мы любой ценой должны избежать войны. Однако сейчас ты мой регент – до тех пор, пока я не смогу выступить перед народом. Лишь об одной милости прошу я тебя. Как тебе известно, у меня три кадин – Сафие, которая совсем состарилась, вторая Кесем, сыну которой, Орхану, всего десять лет, и Турхан, которая – в мои-то годы! – подарила мне сына Бахитддина, и ему всего пять. Заботься о них и береги их ради меня. Да не коснется их беда. Вспомни свою мать и детство, полное тревог и опасностей. Поклонившись до пола, Селим взглянул в отцовские глаза и проговорил: – Я буду беречь их как собственную семью, клянусь. От моей руки ни волоска не упадет с их голов. Но как поступить с женщинами и детьми Ахмеда? – Ты сам знаешь, что должен сделать, сын мой. Итак, придворные палачи задушили женщин и трех дочерей, их тела были зашиты в мешки с камнями и брошены туда, где на дне Босфора уже дожидалась их Бесма. Никто не оплакивал их смерть. Пока Селим принимал бразды правления отцовской империей, его жены начали осваиваться во дворце. Гарем Эски-сераля был слишком мал и тесен, чтобы вместить всех женщин Баязета с их служанками – не говоря уж о семье принца Селима. На госпожу Рефет смотрели как на валиде-султан, хотя официально она такого титула не имела. И именно ей пришлось расселять слишком многочисленное население гарема. Не считая кадин и икбал, в гареме Баязета в это время насчитывалось около двухсот женщин. Госпожа Рефет повелела выстроить удобный и вместительный дом на территории дворца, на краю сада. Сюда-то и поместили женщин постарше. Здесь им предстояло доживать свои дни в уюте, покое и безопасности. Почтенные дамы почти не роптали, когда их попросили переехать. В заново отделанных комнатах гарема были устроены новые ода – на десять девушек каждое и со своей хозяйкой ода. На эту должность назначалась пожилая дама, которая для юных девушек была как мать, а для женщин постарше – как добрая опытная подруга. Хранитель записей сверился со своими книгами. Всех девушек, которые пробыли в гареме три года или дольше, но до сих пор не привлекли внимания господина, удачно выдали замуж за дворцовых или правительственных чиновников, коим Селим решил оказать особую честь. Такой поступок обеспечил Селиму значительную поддержку, поскольку девушки из гарема были красивы, образованы и искушены в хороших манерах и искусствах. Такая жена могла украсить собой любой дом и, что еще важнее, обеспечивала мужу связи при султанском дворе. А жены Селима с головой окунулись в хлопоты – нужно было отделать и обставить их личные покои. Для себя кадин выбрали двухэтажное здание, которое именовалось Лесным Двором. И в каждом из торцов здания были устроены арочные ворота. Северный выезд вел в основную часть дворца, а южный выходил прямо в огромный парк. В парке же имелись и регулярные сады, и массивы леса. Между невысокими холмами плескалось средних размеров озеро, служившее домом водным птицам. А еще здесь можно было покататься на лодке. Прямоугольный дворик был засажен растениями, и в центре располагался водоем с фонтаном, от которого в разные стороны разбегались усыпанные гравием дорожки. В уютных уголках, под невысокими фруктовыми деревьями, среди цветущих кустов и множества цветов располагались скамьи из светло-желтого мрамора, которые так и манили к себе. Каждая из четырех кадин выбрала для себя крыло на втором этаже здания. Первый этаж отвели рабам и евнухам; тут же были устроены общие кухни и бани. Все четыре крыла соединялись между собой коридорами, поэтому Сира, Фирузи, Зулейка и Сарина не чувствовали себя разлученными. Селим решил, что старшим принцам пора обходиться без материнской опеки, поэтому каждому выделили собственные комнаты. Однако Сира, от имени остальных кадин и своего собственного, упросила оставить с ними хотя бы младших сыновей. Старшие же сыновья без сожаления покинули опечаленных матерей – Сулейман, которому через два месяца должно было исполниться шестнадцать, пятнадцатилетний Мехмед, четырнадцатилетний Омар и Касим тринадцати лет. Сире пришлось признать, что ее первенец почти стал взрослым мужчиной. За последнее время дважды заставала она сына за тем, что он ласкал ее юных невольниц. Она упрекала сына, но тот усмехался и отвечал – мол, для чего же еще Аллах трудился, создавая хорошеньких девушек? А что до остальных принцев, то лишь двенадцатилетний Абдулла и одиннадцатилетний Мурад были недовольны, что их оставили на женской половине. Но матери быстро подавили мятеж с помощью точно рассчитанных пощечин. А Баязет, Хасан и Нуреддин были еще слишком малы, потому и не возражали. Однако сыновей не разлучали друг с другом. Все вместе они посещали недавно созданную школу для принцев. Там же обучался их юный дядя принц Орхан. Дочерям же надлежало оставаться с матерями. К Хале и Гузель, только что отпраздновавшим свой одиннадцатый день рождения, приставили ученых женщин, которым надлежало заняться их образованием. Принцессы умели говорить, читать и писать по-турецки, по-английски, по-французски, по-китайски и по-персидски. А еще их обучали математике, истории, географии, а также восточной и западной литературе. День ото дня совершенствовались они в искусстве шитья и вышивания. Кроме того, они играли на нескольких музыкальных инструментах, пели и танцевали, но были прискорбно невежественны в вопросах придворного этикета и, главное, их женской роли в обществе. Во время первого урока, посвященного этой теме, девочки смеялись до слез. В своей короткой жизни они не знали других мужчин, кроме отца и братьев, которые баловали их сверх меры и во всем потакали. Фирузи была ужасно расстроена, узнав, что к ее девочкам-близнецам уже хотят свататься. Вторая кадин Селима горячо убеждала мужа, что девочки еще слишком малы для брака и не сумеют выносить детей. Да и близнецов известие о возможном замужестве совсем не обрадовало. Со слезами на глазах умоляли они отца не разлучать их. Девочки говорили, что выйдут замуж, когда придет время, но при одном условии – их обеих должны выдать за одного мужчину! Селим в конце концов уступил, и на некоторое время сестер оставили в покое. Сира же тем временем затеяла небольшую интригу. Ибрагим, друг Сулеймана, вернулся в Константинополь, и Сира знала, что ее сын скучал по приятелю. И вот как-то вечером, когда Селим отдыхал в ее покоях с кальяном, она приступила к делу. – Помнишь Ибрагима, юного приятеля Сулеймана из деревни? – спросила она. Селим кивнул. – Да, конечно. – Так вот, он вернулся в отцовский дом. Старый дурень пытается сделать из него купца, и парень из-за этого несчастен. – Долг сына – во всем повиноваться отцу, – возразил Селим. – Но мальчик создан для торговли не более, чем, к примеру, наш Сулейман, – сказала Сира со вздохом. – А он ведь красив и умен. И если бы мне позволили высказать мое мнение… – Продолжай, дорогая, – отозвался Селим. – Ибрагима следует готовить к государственной службе. И когда-нибудь он окажет нам неоценимую услугу, – заявила Сира. – Ты хочешь, чтобы Ибрагим продолжил обучение в школе для принцев? – А почему бы и нет? Ведь когда мы жили во Дворце Лунного Света, он прошел все занятия вместе с Сулейманом. Учителя сообщали, что он очень умен. Да и Сулейман был бы счастлив снова встретиться с другом. – Не принято, чтобы вместе с принцами империи обучался посторонний. Мы уже не в деревне! Однако, – продолжал Селим, – почему бы Ибрагиму и Сулейману не продолжить вместе обучаться военному делу? А что до дворцовой школы… Наверное, можно разрешить Ибрагиму посещать некоторые занятия. Сира не сдавалась, однако ее муж заявил: – Нет! Отец уже выбрал будущее для Ибрагима, и я не хочу вмешиваться. – Но если бы мы приняли участие в Ибрагиме, то это была бы честь для его семьи, – возразила Сира. – Неужели?… – усмехнулся принц. – Ты удивительное создание! Тебя учили доставлять наслаждение, а ты, как маленький хорошенький паучок, сидишь в середине кружевной паутины и плетешь интриги. Лучше заинтригуй меня своим очарованием, любимая! Мои губы истосковались по сладости твоих губ. Заглянув жене в глаза, принц начал вынимать драгоценные шпильки из ее волос, и вскоре те сияющими волнами упали ей на плечи. – Я буду желать тебя всегда, – прошептал он, касаясь губами ее губ. – Ты никогда не станешь скучной и некрасивой, как многие другие! Ты сама жизнь, и я каждый раз наслаждаюсь тобой по-новому. Я часто гадаю: что это за страна такая, Шотландия, раз она рождает женщин, подобных тебе? Ты моя невольница, но я не знаю женщины более свободной, чем ты. Ты никогда не станешь собственностью ни одного мужчины на свете. Тихо рассмеявшись, Сира опустила голову ему на плечо. – Возможно, такими делает нас шотландский климат. Но, быть может, приспосабливаться к обстоятельствам я научилась у своей кошки. Кроме того, – продолжала она в задумчивости, – я всегда помню о том дне, когда стану валиде-султан. Но как мне справиться с этой ролью, если я перестану учиться? – Ты ждешь этого дня? – Я его боюсь, – призналась Сира, глядя мужу прямо в глаза. – Чтобы я стала валиде-султан, султаном должен сделаться мой сын. И когда это случится… О-о, Селим!.. – воскликнула Сира. – Я так тебя люблю! Не покидай меня! Царствуй тысячу лет! Я баш-кадин величайшего и лучшего принца в мире. Но в глубине сердца я тысячу раз жалела, что ты – не простой крестьянин или купец. Представь, мы могли бы жить в мире и согласии и старились бы вместе, как обычные люди! – И тут Сира вдруг разразилась слезами. Она рыдала, не в силах успокоиться, рыдала, сотрясаясь в судорогах. Селим крепко прижал к себе жену, шепча на ушко ласковые, ободряющие слова. – Полно, голубка моя. Тише, прекрасная луна моей души. Не плачь, моя любовь, моя несравненная красавица… Сира всегда изумляла его. Принц знал, что она любила его и детей. И не сомневался в том, что его интересы для нее важнее всего. Но сейчас Селима потрясла глубина ее чувств к нему. Как же она эмоциональна! Его прекрасная, сдержанная и рассудительная кадин плакала, как девочка, впервые познавшая любовь. Этого он никак не ожидал и даже испугался. Такая преданность обезоруживала. Предпринимая новую попытку утешить жену, он сунул руку под тонкую ткань ночного одеяния Сиры и начал ласкать ее. Она тихонько вздохнула, и рыдания прекратились. – О, Селим… – пробормотала она. – Сердце мое, как ты меня испугала! Я никогда не видел тебя такой. Наконец гроза миновала, и вскоре звонкий смех Сиры зазвучал в полумраке комнаты, наполненной ароматами курильниц. Вздохнув с облегчением, Селим улыбнулся. И вскоре они оба весело смеялись. – Твоя благопристойная кадин вернулась к тебе, господин, – проговорила Сира. – Но не останавливайся, твои руки – все равно что целительный бальзам. – Непочтительная невольница! – воскликнул принц в притворном гневе. – Это ты должна стараться меня ублажить! И она постаралась, причем весьма искусно. – Вот так, господин? Или, может быть, лучше так? Селим с улыбкой кивнул, и Сира, ответив ему взглядом, исполненным любви, запечатлела на его губах огненный поцелуй. Глава 28 После побега из Константинополя принц Ахмед прибыл в свой дворец в Адрианополе и объявил себя султаном. Разразилась междоусобная война. Беглого принца поддержали многие провинции, жители которых не понимали ситуации и того, что Ахмед никак не годился на роль правителя. И вот, наконец, войска сошлись – Селим, его янычары и татары с одной стороны и Ахмед и его провинции – с другой. Два года спустя война закончилась. И вот теперь, спеша сообщить эту новость кадин, Хаджи-бей шел по коридору, ведущему в покои баш-кадин. Миновав стражу, он вошел в салон. Все женщины собрались здесь вокруг огня, с вышиванием в руках. Ага же в который уже раз спросил себя: «Почему женщин называют „слабым полом“? За свои прожитые на свете пятьдесят семь лет он не раз видел, как женщина превосходит силой духа мужчину. А как-то раз, став свидетелем родов, он гадал: „Интересно, смог бы мужчина вытерпеть такую пытку?“» Было ясно, что главное в женщине – это душевная сила. И ведь эти четыре женщины не только произвели на свет девятерых сыновей, но и подавали прекрасный пример дружбы и единодушия. Неслыханное дело! Четыре женщины делили одного мужчину, не опускаясь до злословия и предательства. Что ж, посмотрим, хватит ли им выдержки сейчас! Хаджи-бей тихо откашлялся и проговорил: – Добрый день, дочери мои. Сира встала и пошла навстречу аге, протянув к нему руки. – Дорогой Хаджи-бей! Каковы же новости? – Все кончено, – ответил ага. – Принц Ахмед мертв. Наш принц Селим победил! – Хвала Аллаху! – А султан знает? – спросила Зулейка. – Еще нет, госпожа. Сегодня у него плохой день и он не поймет. Я скажу ему, когда разум его прояснится. – Как умер принц Ахмед? – С трудом, госпожа Сира. – Сейчас не время для легкомысленных шуток, – резко заявила она. – Вы отлично понимаете, о чем я. – Конечно, госпожа. Однако мудрец сохранит чувство юмора даже в случае величайшей победы, дабы не прослыть напыщенным болваном и не дразнить благосклонную судьбу. Сира покраснела и пробормотала: – Принимаю замечание. Ага ласково похлопал ее по руке, но про себя подивился – она еще была способна краснеть! Стоявшей перед ним женщине уже исполнилось тридцать три, и она являлась матерью четверых детей. Эта женщина знала жизнь, но ей хватало ума признавать свою ошибку. Столько лет ждал он, когда Селим взойдет на трон! Теперь же ага молил Аллаха, чтобы и Сулейман добился того же. Сын столь необыкновенной женщины просто обязан был стать великим правителем! – Господин мой ага, присядь к огню и расскажи нам о смерти Ахмеда, – сказала Сира, подводя его к удобному креслу и помогая сесть. – Может быть, персикового шербета? Девушка-невольница подала аге хрустальный бокал в филигранном золотом подстаканнике. И он, немного помолчав, заговорил: – Где бы ни появился Ахмед, он терял сторонников так же быстро, как и приобретал их. Уразумев, что битва проиграна, он бросил тех немногих, кто еще оставался ему верен, и сбежал в ближайшую деревню, чтобы неузнанным затеряться среди местных. Бедный принц Ахмед! Как всегда, выбор его был неудачен. Всего два дня назад эту самую деревню разграбили и сожгли его же люди. Принца тотчас узнали. Жители деревни удерживали его в плену, пока не подоспели люди принца Селима. Зулейка слушала рассказ евнуха с горящими от восторга глазами. Протянув руку, она схватила абрикос и так энергично впилась в него зубами, что брызнувший сок потек по ее подбородку. – Но как он умер, Хаджи-бей? Как умерла эта свинья? Евнух улыбнулся. Время не смягчило эту гордую дочь Китая. Однажды признав Ахмеда своим врагом, Зулейка ненавидела его с неумолимой последовательностью. – Терпение, мои дорогие. Я как раз к этому и веду. Хаджи-бей поднес кубок к губам, отдавая дань вкусному напитку. Подкрепившись, продолжил: – Ахмед предстал перед братом. Говорят, он рыдал и обделался точно малый ребенок. Принц Селим был суров. Он убеждал брата признать поражение, ибо такова была воля Аллаха, и умереть с достоинством, как подобает настоящему Осману. Он велел немому чернокожему рабу взять меч Ахмеда, которому было приказано броситься на собственное оружие. Но несчастный принц в ужасе закричал, что не может, и стал умолять Селима, чтобы тот сам его убил. Наш принц напомнил о том, что Пророк запретил брату убивать брата. Тем временем собиралась гроза, и больше тянуть стало невмоготу. Раскаты грома раздавались все ближе, и вскоре пошел дождь. А принц Ахмед по-прежнему не решался покончить со своей бесполезной жизнью так, как предписывал долг чести. И вдруг молния ударила в соседний дом, расколов надвое одну из стен. Все с изумлением уставились на небывалое зрелище. Когда же, опомнившись, повернулись к принцу, меч уже пронзил его, и он был подобен цыпленку на вертеле. – Вот и хорошо, – вынесла краткий вердикт Зулейка. – Таков конец любого предателя. – Но это еще не все, – сказал Хаджи-бей. – Немой раб, который держал меч, ничего не расскажет, разумеется. Но я сам учил его писать, и он прислал мне письмо, в котором говорится следующее: «В тот момент, когда взгляды всех присутствующих обратились к разящей молнии, некая рука толкнула принца Ахмеда прямо на меч». Никто, кроме раба, этого не видел. Но это была рука Ибрагима. – Ужасно… – шепотом произнесла Фирузи. – Что тут ужасного, если твой враг мертв? – удивилась китаянка. – Зулейка, ты меня не поняла. Хорошо, что Ахмед мертв, – но отчего господин наш Селим должен был стать его палачом? Почему нельзя было поручить это судьям? Теперь люди будут говорить, будто он убил брата, чтобы отнять у него трон. Зулейка в отчаянии возвела глаза к потолку, но Сира обняла подругу и тихо проговорила: – Нет, дорогая, никто не назовет нашего господина убийцей. И никто не обвинит его в лицемерии. А вот не приведи он в исполнение приговор в отношении брата, тогда не миновать бы ему осуждения. Формально Ахмед все еще считался наследником, поскольку болезнь помешала султану публично объявить о низложении Ахмеда и назвать имя Селима. И тысячи солдат, которые воевали за Селима и верили в него, ожидали, что он избавится от соперника. По-другому просто быть не могло. Селим мог бы обесчестить брата, подвергнув пытке, но этого он не сделал. Он позволил ему умереть быстро и с достоинством. И мы не заикнемся об этом прискорбном событии, когда наш господин вернется. Ахмед, хоть и был его врагом, все же его брат. Хотя, конечно, Селим не может не страдать… – Ах, Сира, Сира! – воскликнул Хаджи-бей. – Не иначе, как ты прожила тысячу жизней, чтобы набраться столь бесподобной мудрости! Наверное, когда я выбирал для тебя имя, мне следовало назвать тебя не Сирой, а Хафисе. – Наверное, я все же предпочла бы зваться Сирой, нежели «Мудрой», – рассмеялась в ответ баш-кадин. – Если даже имя намекает на твою мудрость, все только мудрости от тебя и ждут. Слишком уж большая ответственность! А на всех не угодишь. – Айе!.. – воскликнул главный евнух, закатывая глаза. – Что ни слово, то жемчужина! Остальные кадин засмеялись, пряча лица в ладонях. Ага же добродушно усмехнулся и проговорил: – Вспомни, госпожа, о легкомыслии. – Прочь с глаз моих, старый интриган! – Сира еще громче рассмеялась. Хаджи-бей встал, ласково улыбнувшись женам будущего султана и, поклонившись, вышел. Спустя несколько недель принц Селим вернулся домой, где его радостно встретила вся семья. Однако возвращение домой ознаменовалось двумя трагическими событиями. Первую дурную весть принес сам принц. Обняв по очереди каждую из своих любимых жен, он отвел затем в сторону свою третью кадин и начал что-то говорить ей. Громкий крик Зулейки заставил остальных в испуге вздрогнуть. А обычно непроницаемое лицо дочери Востока на миг исказилось гримасой страдания. Селим же, лицо которого было печально, обнял ее и прижал к себе; сухие судорожные рыдания разрывали ему грудь. Это длилось всего минуту; а затем Зулейка вдруг отпрянула, после чего некоторое время просто стояла, понурившись. Потом подняла на Селима глаза и утерла слезы с его щеки. Подозвав сыновей, Абдуллу и Нуреддина, она попросила дозволения вернуться к себе и вышла. Селим вернулся к остальным женщинам, застывшим в напряженном ожидании. – Принц Омар погиб, – сказал он. – Убит во время той никому не нужной схватки с принцем Ахмедом. Он умер как герой. Сулейман и Мехмед пытались прийти ему на подмогу, но мой третий сын был смертельно ранен, прежде чем они подоспели. Они могли лишь отомстить, зарубив убийц. Кадин не могли произнести ни слова. Впрочем, слова были бы бесполезны. Долгие годы удача была на их стороне. У них была семья, они познали счастье, заботу, дружбу и любовь. И, в отличие от многих женщин своего времени, до сих пор не сталкивались со смертью своих детей. Вторая весть, омрачившая этот великий день, стала весть о смерти принца Коркута. Получив известие о победе младшего брата над Ахмедом, второй единокровный брат Селима принял яд. В пергаментном свитке, что был доставлен Селиму, Коркут снова заверил его, что не имеет притязаний на султанский трон. Но Коркут знал: если он останется в живых, непременно найдутся те, кто пожелал бы навязать ему дело, которое ему самому внушало отвращение. И он не сомневался, что тогда снова началась бы война. «Итак, – заключал Коркут, – единственным выходом оставалась смерть». В конце письма Коркут благословил брата на долгое и счастливое царствование… В ту ночь Селим плакал в покоях Сиры. Он очень любил Коркута и всегда восхищался своим ученым братом, прекрасно управлявшим Македонией от имени своего отца-султана. Из всех сыновей Баязета он больше всего напоминал отца – не имел лишь его честолюбивого желания править. Но главное – Коркут был другом детства, и потому Селим очень горевал… – В его смерти станут обвинять меня, – сказал он со вздохом. – Как бы мы ни объявили эту новость, люди все равно будут говорить, что я виновен в его смерти. И, знаешь, на улицах уже шепчутся, будто я убил Ахмеда. Не прошло и двух лет, как все забыли, каким он был чудовищем! – Но как же так?… – пробормотала Сира, недоверчиво глядя на мужа. – И это, моя роза, еще не все, – продолжал Селим. – Говорят, будто я держу султана в заточении. Будто на самом деле отец отправил своих янычар, чтобы они взяли меня в плен в тот день, когда я возвращался в Константинополь со своими татарами. А янычары якобы приветствовали меня и предали Баязета. – Принц снова вздохнул. – Что ж, скоро меня назовут узурпатором. Лекари говорят, что отец уже не поправится, и вскоре Совет назовет меня султаном. Через несколько дней мне предстоит надеть меч Аюба. – Давно пора! – воскликнула Сира. Селим взглянул на нее с удивлением, а она тут же проговорила: – Мой дорогой господин, Турции нужен сильный правитель, так как без него империя распадется. К счастью, провидение устроило так, что королевства Западной Европы сейчас слишком озабочены собственными распрями – иначе набросились бы на нас, точно стая волков. Но они считают нас варварами, поэтому рано или поздно затеют против нас очередной Крестовый поход. Взгляни на Испанию! Фердинанд и его покойная королева Изабелла яростно преследовали мавров, вынудив их покинуть страну. Мавры – носители высокой цивилизации, – но сколько их умерло под пытками фанатичных христиан с их Инквизицией! О, нет, господин! Этого не должно случиться в Турции. Нам нужен сильный султан. Нам нужен ты! – Ты говоришь словно турчанка по рождению, – с улыбкой заметил Селим. – Господин, в Западной Европе прошли всего лишь тринадцать лет моей жизни. А большую часть своих лет я провела здесь, с тобою. И своим счастьем я обязана только тебе. – Дорогая, если бы я услышал что-то подобное от другой женщины, я бы заподозрил ее в лести и коварстве. Но только не тебя, моя несравненная! Твоя искренность всегда была и радостью моей, и печалью. Иди же, поцелуй меня! Его губы нашли губы Сиры, и, как всегда, его захлестнул вихрь желания. Страсть к этой женщине удивляла его самого. Эта женщина не могла ему наскучить – не могла и разочаровать. И Селим не мог насытиться ее благоуханным телом. С Зулейкой их любовные встречи всегда были исполнены беспощадной страсти. Но ни на миг не забывал Селим, что однажды станет султаном, а Зулейка всегда помнила, что родилась принцессой Китая. Их любовь была схваткой воли и честолюбия. И никогда еще не видел он Зулейку слабой и ранимой – до сегодняшнего дня, когда принес ей скорбную весть о смерти их сына. С Фирузи Селим мог смеяться. Хотя эта уроженка Кавказа явно обожала его, она тем не менее находила смешными всевозможные любовные позы и почти не сдерживала смех. Несколько раз он угрожал ее высечь, но вместо того чтобы испугаться, она поднимала на него свои необыкновенные бирюзовые глаза и, кусая губы, обещала исправиться. Тогда Селим, бывало, не выдерживал сам и начинал смеяться. Как ни странно, но самой застенчивой из его жен была Сарина. Из страха не угодить повелителю испанка старательно делала все, чему ее учили. Когда же Селим понял, что она несколько побаивалась физической стороны их любви, грозный воин превратился в самого нежного любовника, завоевав тем самым бесконечное восхищение Сарины. Не страх ли был той причиной, по которой Сарина так долго не могла стать матерью? Но с Сирой все было по-другому. С самого начала он знал, что она – не только его жена, но и настоящий друг. С ней он обсуждал свои мысли и чаяния. И Сира – хотя он ни за что бы в этом не признался, а она не стала бы намекать – часто давала ему мудрый совет. Ночь принесла прохладу, и Сира заснула – инстинктивно понимая, что в данный момент не нужна ему. Осторожно укрыв ее одеялом, Селим встал и покинул их ложе. Сегодня боль, терзавшая его желудок эти два года, казалась особенно сильной. Выйдя на террасу, он подумал о предстоящем разговоре с женой, и из груди его вырвался тяжкий вздох. После землетрясения Баязет перестроил Константинополь, и это способствовало процветанию столицы. Но султан почти ничего не сделал для того, чтобы расширить границы и влияние своей империи. Баязет поощрял литературу и искусства, но в отдаленных провинциях тлели мятежные настроения, а вдоль границ угрожающе носились кочевые племена, которые в последнее время вели себя исключительно нагло. В Турции мог быть только один султан, и, как справедливо заметила Сира, это должен быть сильный султан, а не больной старик шестидесяти пяти лет. Через несколько дней Селиму предстоял путь к гробнице святого воителя Аюба, где ему подлежало препоясаться мечом, символизирующим верховную власть дома Османов. А Баязет вместе с тремя кадин должен был удалиться в уединенное поместье на берегу моря – только там старик мог получить надлежащий уход. А он, Селим, теперь будет султаном. И после него его сын Сулейман возьмет бразды правления новой и сильной Турцией, которую враги будут бояться и уважать. Селим все еще стоял на террасе, когда вдруг услышал за спиной шаги Сиры. – Снова эта боль, господин? Принц молча кивнул. – А принял ли ты предписанное лекарем средство? – Любовь моя, от него мне только хуже. Оно успокаивает боль, но туманит мозг и нагоняет сонливость. Если выбирать между болью и слабостью рассудка, я уж лучше выберу боль! Выкажи я хоть малейший признак слабости – и тут же найдутся те, кто выжидает в тени, чтобы наброситься на меня и свергнуть власть дома Османов. Сира вздохнула, но ничего не сказала. Было ясно, что боли усиливались. В последнее время Селим сделался особенно раздражительным – верный признак того, что ему стало хуже. Солнце уже озарило лежавший внизу город, и принц, наконец, покинул покои жены, чтобы подготовиться к коронации. В этот ветреный весенний день Селим-хан препоясался мечом Аюба. Церемония была скорой и не особенно пышной. Принц выехал из дворца верхом на коне, и черный траур одежд, знак скорби по братьям, смягчало только белое перо в его тюрбане. На могиле Аюба его уже дожидались дервиши-мевлеви, представители религиозной общины, которые всегда были верными союзниками дома Османов. Именно мевлеви объявляли народу имя нового султана. И сейчас, собравшись у гробницы, они пребывали в смущении – ведь им предстояло объявить султаном Селима при еще живом Баязете. Селим же едва сдерживал нетерпение, прислушиваясь к их разговорам. Неосознанно повторив мысль, высказанную своей баш-кадин, он крикнул главному дервишу: – Ты тут кудахчешь, точно сварливая старуха, а у наших границ стоит враг! Турции нужен сильный султан. Ведь ты собственными глазами видел, в каком состоянии мой отец! Или я должен убить его, чтобы ваша совесть была чиста? Если спасение Турции стоит смерти Баязета, тогда, во имя Аллаха, убей его сам! Я не коснусь и волоска из его бороды, но я буду султаном! Долгую минуту верховный дервиш-мевлеви пристально смотрел на Селима. Затем, схватив принца за руку, вывел его на особое возвышение и провозгласил собравшейся толпе имя Селим-хана, который по воле Аллаха становится новым султаном Турции. После этого дервиш прикрепил к поясу Селима меч в серебряных ножнах, осыпанных драгоценными камнями. Затем отступил на несколько шагов, чтобы люди могли видеть своего нового владыку. Толпа молча взирала на высокого мужчину с суровым лицом. Затем несмелый приветственный крик послышался в передних рядах и, прокатившись по толпе, набрал, наконец, силу ликующего грома. А султан Селим-хан одарил свой народ мимолетной улыбкой, сошел с помоста, вскочил на коня и поспешил вернуться в столицу в сопровождении личной гвардии. В воротах дворца его встречали янычары, которые кричали: – Дары, где дары?! Сопровождавшие нового султана пажи сунули руки в свои седельные сумки и начали бросать возбужденным солдатам пригоршни драгоценных камней. Смелый и щедрый жест! Бали-ага, командир янычар, хлопнул Селима по плечу – традиционный знак приветствия нового султана – и торжественно спросил: – Сын Баязета, поведешь ли ты нас? Смысл вопроса был ясен. После долгих лет бездействия свирепые янычары рвались в бой. – Да, я поведу вас, – ответил Селим. – И очень скоро ваши пустые котелки наполнятся звоном золотых монет! Те, кто услышал слова нового султана, со смехом передавали их дальше. И вскоре уже смеялись все, кто находился во внутреннем дворике дворца. – Да здравствует наш султан Селим-хан! – кричали люди, когда новый монарх, пришпорив коня, пронесся сквозь огромную толпу. Но Селим не объявлял войну еще года полтора. Сначала он навел порядок в среде своих чиновников – те очень обленились за годы болезни Баязета и отсутствия его младшего сына, которому пришлось преследовать брата Ахмеда по всей империи. Кроме того, потребовалось время, чтобы принять многочисленные посольские делегации, то и дело прибывавшие, дабы засвидетельствовать уважение, а также принести дары новому султану. Одно из посольств прибыло из Багдада; послы преподнесли Селиму сотню отрезов разноцветной парчи, сотню плетенных из позолоченной лозы корзин с луковицами изысканных тюльпанов, сотню безупречных бледно-розовых жемчужин – и четырнадцатилетнюю сестру багдадского калифа. Сира, заранее знавшая об этих дарах, предложила Селиму отдать девушку старшему сыну, Сулейману. – Для тебя она станет просто наложницей, господин. Но если ты подаришь ее Сулейману, то она, возможно, станет матерью будущего султана. Тем самым ты окажешь Багдаду великую честь. А дружба с ними нам понадобится, когда мы пойдем войной на персидского шаха. Поэтому Селим с интересом – и с некоторой долей зависти – наблюдал, как багдадский посол помогал выйти из украшенных драгоценными камнями носилок худенькой девушке среднего роста. У нее были волосы цвета темного меда, бархатисто-карие глаза и нежная смугло-золотистая кожа. Наряд красавицы был выдержан во всех оттенках розового – от пунцовых шаровар до прозрачной бледно-розовой вуали, почти не скрывавшей черты ее лица. – Самая юная и любимая из сестер моего господина, о владыка мира! – сообщил посол. – Ее имя Гульбехар, что означает «Весенняя Роза». – Мы благодарны за столь трогательное изъявление преданности калифа, – ответил Селим. – Однако мужчина, проживший на свете столько зим, сколько я, может ненароком заморозить этот нежный и прекрасный бутон. Поэтому я отдаю ее своему старшему сыну и наследнику, принцу Сулейману. Как и Гульбехар, принц переживает весну своей жизни. Пусть девушка хорошо служит ему! Стоявшая за решетчатой ширмой позади трона Селима, Сира тихо рассмеялась. Такое удивление было написано на лице Сулеймана! А посланники из Багдада были просто в восторге. – Итак, – подвела итог Мэриан, невольница и наперсница Сиры, – ваш план, госпожа, удался как нельзя лучше. – Я очень довольна, – ответила Сира. – Вчера я говорила с Гульбехар. Она добрая и воспитанная девушка. Из нее выйдет очаровательная кадин для моего сына. – Но Сулейман робок и легко поддается влиянию, госпожа. Ему нужна жена с сильным характером. Впрочем, может быть, не сейчас – ведь пока у него есть такая мудрая мать… – Ты забываешься. – Сира нахмурилась. – Нет, моя добрая госпожа. Я знаю, что говорю. Султан Селим – да благословит его Аллах – все-таки не вечен. Однажды ты станешь валиде-султан, госпожа. Думаю, ты сама предчувствуешь, что этот день придет. – Берегись, Мэриан! Ты можешь лишиться языка. – Госпожа, я всего лишь хочу предостеречь тебя – будь осторожна! Положение баш-кадин делает тебя очень важной фигурой и удобной мишенью. В гареме найдутся желающие бросить тень на твою репутацию. Разворачивавшийся внизу спектакль разом потерял для Сиры интерес. Повернувшись к Мэриан, она тихо спросила: – Что именно ты слышала? – Ничего серьезного, госпожа. Болтают в банях… Говорят, некоторые из юных гедикли из гарема хвалились, что сумеют привлечь внимание султана Селима. Будьте бдительны, госпожа. Его мир больше не ограничен стенами Дворца Лунного Света и скромным обществом четырех женщин. И он, в конце концов, турок! – Полагаю, стоит потратиться на подкуп, – в задумчивости проговорила Сира. – А ты, Мэриан, все внимательно слушай, когда пойдешь в баню. Но не беспокойся насчет гедикли. Селим может брать их на ложе сотнями, но никакая женщина, кроме его избранных кадин, не подарит ему дитя. Сира была права. Селим действительно брал других девушек, но ни одна не понесла – уж об этом-то кадин позаботились. Когда это случилось впервые и девица по имени Фериде сделалась гёзде, четыре кадин султана соблюли все приличия. Они любезно засвидетельствовали ей уважение в дарованных ей маленьких апартаментах. Когда же придворный астролог вычислил момент, наиболее благоприятный для визита Фериде к султану, кадин сами омыли ее перед брачной ночью, затем помогли переодеться в традиционное, синее с серебром, ночное одеяние и отправили к султану в раззолоченных носилках с самыми сердечными напутствиями. Они даже поднесли дрожавшей от возбуждения и страха девушке укрепляющий напиток – вишневый шербет для успокоения нервов. Все согласились, что кадин проявили себя как настоящие турецкие женщины. А они и дальше продолжали в том же духе. Фериде сделалась икбал, и кадин послали ей небольшой подарок – духи и драгоценности. После Фериде на ложе султана приходили и другие девушки; с ними кадин также были ласковы и щедры. И лишь несколько доверенных невольниц знали, что после того, как очередная наложница отправлялась к султану, четыре кадин собирались в салоне у Сиры. Они весело смеялись и веселились, – но только Мэриан знала причину веселья. В гарем часто приходили женщины-торговки, и среди них была иудейка Эсфирь Кира, которая сделалась любимицей Сиры. Обычно торговцы оставляли свои товары у чернокожего евнуха, который затем показывал их обитательницам гарема. Но женщины-торговки могли проходить прямо к кадин. Баш-кадин встретила Эсфирь вскоре после того, как семья Селима переехала в Константинополь. Семнадцатилетняя Эсфирь была черноволосой, черноглазой, пухлой и веселой девушкой с оливковой кожей. Исключительно честная и порядочная, она всегда приносила только самые лучшие товары, но Сира заказывала ей также нечто особенное… В строжайшей тайне была, например, приобретена некая травка, которая, по клятвенным заверениям Эсфирь, делала невозможным зачатие. Пока что снадобье Эсфирь действовало, и в карманах ее пестрого одеяния весело позвякивали золотые, которые щедро платили ей кадин. Но бесплодие новых икбал никого особо не волновало, поскольку в сентябре 1513 года кадин Фирузи подарила Селиму четырнадцатого по счету ребенка, девочку по имени Наксидиль, то есть «Печать Красоты». В октябре ее примеру последовала Зулейка, которая произвела на свет дочь Махпейкер, что означало – «Луноликая». И наконец, в конце ноября на свет явился Карим, сын Сиры. Из всех детей баш-кадин этот мальчик обнаруживал наибольшее сходство с матерью. Возможно, именно по этой причине Сира любила его больше всех. С самого рождения маленький Карим был копией матери. У него была молочно-белая кожа истинного кельта, и в течение первых месяцев жизни его глаза приобрели золотисто-зеленый цвет – в точности, как у Сиры. Рыжие волосы, однако, были лишены золотистого оттенка и цветом напоминали скорее сочную яркую морковь. Зато чертами лица мальчик был вылитая Сира в миниатюре. – Он напоминает мне моего брата Адама! – заливалась счастливым смехом баш-кадин. – Он настоящий Лесли! – Тем хуже для османского принца, – поддразнивал ее султан. Рождение Карима пришлось на тот момент, когда султану отчаянно требовалось на что-то отвлечься. Султан Баязет недавно тихо скончался в своем уединенном дворце на берегу Босфора. И снова пошли слухи об убийстве. А потом внезапно умерла во сне госпожа Рефет. Баязета оплакивала вся страна; были устроены официальные и пышные похороны. А о госпоже Рефет скорбели лишь сердца тех, кто ее знал. Смерть тети Селима особенно потрясла четырех кадин. Помимо Хаджи-бея, лишь она одна являлась звеном, которое связывало женщин со счастливым прошлым. Она была им и матерью, и наперсницей, и подругой. И было невыносимо думать, что отныне им придется обходиться без нее. «Хвала Аллаху, – думала Сира, – что госпожа Рефет, по крайней мере, была избавлена от тяжких мук долгой болезни. Хотя, конечно же, все замечали, что у госпожи Рефет в последние годы стали появляться приступы одышки, и с каждым приступом пожилая дама становилась все слабее. А переустройство гарема Баязета отняло у нее последние силы. В последние месяцы перед смертью она почти не покидала своих покоев, а если приходила такая нужда, то ее несли в паланкине». Сира очень горевала о смерти доброй госпожи Рефет, потому что она очень любила и восхищалась ею. Ни в одной женщине не встречала она такого бескорыстия. Сперва она думала о счастье дочерей, а остаток жизни провела в заботах о племяннике и его семье. Она ничего не просила для себя, зато щедро дарила свою любовь всем тем, кто ее окружал. А потом тихо умерла во сне… На несколько месяцев гарем облачился в черное в знак траура по госпоже Рефет. Кадин дали знать Селиму, что глаза их стали красными от пролитых слез и что в таком виде они не могут предстать перед господином. Но прочие женщины, не будучи столь деликатными, решили, что им выпала возможность завоевать расположение султана. Султана же почти постоянно преследовали боли – давала о себе знать язва желудка. Увы, эти ужасные мучения произвели в его характере разительную перемену – в нем проснулась жестокость. Одна несчастная икбал из новеньких, девушка из Прованса по имени Пакизе, умерла под ударами, которые султан нанес ей собственноручно после того, как она осмелилась предстать перед ним в одеждах красного и синего цветов. Другой девушке отрубили два пальца на правой руке, когда султан услышал чрезмерно веселую мелодию, которую бедняжка наигрывала на лютне. Рождение Карима положило конец официальному трауру, но очень скоро султан вновь стал мрачен и зол – боль в желудке становилась с каждым днем все сильнее. А лекари только и могли, что назначить наркотик, дабы облегчить боль. Но Селим отказывался от такого лечения. А он очень изменился – ведь править огромной империей – нелегкая ноша. Теперь султан легко впадал в ярость, и малейшее нарушение каких-либо правил влекло быструю и неминуемую расправу. И Селим крайне болезненно воспринимал тот факт, что персидский шах когда-то тайно поддерживал принца Ахмеда, поставляя ему и оружие, и провизию. А затем наступил день, когда янычары перевернули вверх дном свои походные котелки и стали бить по ним кулаками. Султан вышел к ним и потребовал объяснений. – Чего вы хотите? – спросил он. – Где золото, которое ты нам обещал? – спросил молодой солдат. Селим нахмурил брови, гневно глядя на юношу. Ему ужасно хотелось отрубить наглецу голову. Но, к счастью для всех, здравый смысл все-таки возобладал. – Воины, будьте готовы! – крикнул он. – Мы выступаем через месяц! Янычары ответили восторженным ревом. Наконец-то война! Османская империя начинала победоносную войну! Глава 29 В своих захватнических походах османы обычно смотрели на запад, но Селим начал свою первую войну против Персии, и это решение вызвало немало толков. Одни считали, что он пошел на восток лишь потому, что шах Исмаил поддерживал принца Ахмеда. Другие же считали, что выбор был таков только потому что сын султана, принц Омар, был убит именно персами, сторонниками Ахмеда. Последнее утверждение казалось наиболее вероятным, поскольку в поход с султаном отправилась его третья жена, кадин Зулейка. Отчасти правы были все, однако главной причиной объявленной Персии войны являлась вовсе не месть, а дела веры. Мудрость, которая сорок семь лет помогала Селиму выжить, повелела ему выступить против Персии, где правил шах Исмаил, ударившийся в ересь шиизма. Подобно католическим правителям Европы, ведущим войну против учения Мартина Лютера, султан вознамерился вырвать ересь с корнем и учредить для себя самого наследственный титул Защитника Веры. Вскоре огромная армия Селима была готова к выступлению, и были назначены чиновники для управления империей в отсутствие султана. Фирузи и Сарина оставались в Константинополе, где в отсутствие Селима должны были заботиться о детях и гареме. А контролировать работу правительства обязали нового визиря султана. Сулейман, Мехмед, Касим, Абдулла и Мурад должны были сопровождать отца; с ними ехала также и Сира. Напомнившая султану о собственной обиде на Персию, на войну отправлялась и Зулейка. Солнечным утром в конце зимы они покинули Константинополь. Несмотря на яркое солнце, воздух был свежим и бодрящим, а на дальних холмах еще лежал снег. Выехав из Эски-сераля, султан Селим был прекрасен на своем вороном жеребце. Ураган же был под зеленой шелковой попоной, затканной золотом, – ее сшили женщины гарема собственными руками. Но особенно радовало Селима седло из темной кожи, сбруя и тяжелые золотые стремена. Как и все османские принцы, Сулейман и Мехмед также изучали ремесло. Наследник проявил себя искусным ювелиром, а его брат создавал прекрасные изделия из кожи – вот братья и решили приготовить отцу подарок. Селим был облачен в шелковые одежды цвета голубя-сизаря, расшитые серебряной нитью и украшенные мелкими изумрудами. Его сопровождали верные татары и янычарский отряд. Им предстояло переправиться через Босфор, отделявший европейскую часть столицы от азиатской, где дожидались войска. Вдоль улиц стояли толпы, громко приветствовавшие своего султана, который отправлялся на войну с персами. После двух лет на троне Селим все еще был любим своим народом, хотя сейчас улыбался очень редко, легко впадал в ярость и сместил уже трех Великих визирей. На эти недостатки, однако, смотрели сквозь пальцы ради главного: султан всегда настаивал на тщательном и честном разбирательстве всех дел в судах. И народ знал, что такому правителю можно доверять – люди называли его Селим Справедливый. Но откуда им было знать, что характер султана, пожираемого смертельной болезнью, скоро изменится роковым образом. Его назовут Селимом Угрюмым, и насмешница-история сохранит в веках именно это прозвище. В своем паланкине под тяжелыми занавесями, опираясь о подушки, сидела баш-кадин, то и дело хватавшаяся за виски, наливавшиеся пульсирующей болью. А тут еще вопли толпы, запрудившей улицы! Сира не хотела этого путешествия. Вопреки традиции – жены Османов всегда сопровождали мужей на войну, – Сира была твердо убеждена, что женщинам не место на поле битвы. Зато на своем участии в походе настояла Зулейка, которая рвалась свести личные счеты с персами. И Сире тоже пришлось ехать… Иначе люди могли подумать, что она уже не баш-кадин. Не стоило рисковать своим положением. Конечно, она по-прежнему любила Селима, но сейчас была ужасно зла на него! В последнее время он совсем забыл своих кадин из-за одной француженки-икбал, потворствовавшей его мрачному настроению. И Сира твердо решила: когда они вернутся в Константинополь, наглой девицы не будет в живых! Уезжая, она оставила распоряжение на сей счет. И дело было вовсе не в ревности. Просто эта девица постоянно хвасталась своим положением фаворитки перед всем гаремом и особенно – перед кадин. То есть вела себя вызывающе и, что еще хуже, подавала дурной пример всем остальным. Видимо, девица все-таки была очень глупа, иначе бы поостереглась. Сира полагала, что она доставит немало беспокойства Фирузи и Сарине, но долго это не продлится. Однажды ее начнут прикармливать небольшими дозами яда, который станут добавлять в еду. Все будет происходить очень медленно, и смерть покажется совершенно естественной. За все время жизни в Турции Сира лишь однажды приказала умертвить человека – много лет назад во Дворце Лунного Света. Она всегда старалась добиться своего уговорами и вразумлением, и наказание смертью внушало ей отвращение. Однако сейчас было ясно, что от француженки следовало избавиться, пока она не подбила других девушек на столь же непочтительное поведение. Лежащий у нее на руках младенец Карим проснулся и захныкал. Расстегнув блузку, Сира дала ему грудь. Ей очень не хотелось брать в дальний поход пятимесячного малыша, но когда Селим предложил оставить сына на попечение кормилицы, Сира набросилась на него, точно разъяренная тигрица. Во дворце ни для кого не было секретом, что младшенький – любимец баш-кадин. Шестимесячная Махпейкер тоже ехала со своей матерью. Сире хотелось, чтобы у Карима была подруга по играм соответствующего возраста. А Зулейка, которой мысль о двух играющих младенцах показалась смешной, смеяться все же не осмелилась; ведь китаянка знала: если бы не присутствие Сиры, ей бы ни за что не позволили ехать. Армия шла равнинами Азии, и Сира заметила, какая перемена происходила с Зулейкой. За те двадцать два года, что они провели вместе, она редко видела, чтобы прекрасная китаянка давала выход чувствам. Баш-кадин любила подругу и восхищалась ею, но она подозревала, что Зулейка, несмотря на счастье быть третьей кадин султана Селима, так и не смогла простить свою судьбу. С каждым днем они все ближе подходили к границам Персии, и Зулейка, впервые за много лет, снова заговорила о событиях, в результате которых сделалась третьей женой султана, – а ведь могла бы стать первой женой шаха! К невольнице, которая стала матерью наследника персидского престола, Зулейка не питала ничего, кроме презрения, зато пылала лютой ненавистью к Шаннез, наложнице старого шаха. Селим обещал Зулейке, что она сама сможет выбрать для них наказание, и Сира знала, что китаянка уже обдумывала планы мести. А как жестока будет месть… Ох, об этом даже думать не хотелось. Вскоре прошел слух о том, что шах Исмаил покинул город Исфахан и со всей своей армией вышел навстречу туркам. Селим обрадовался, поскольку это давало ему возможность заранее выбрать поле битвы. Решающее сражение должно было состояться в долине Чалдиран, высоко в горах восточной Анатолии. На западной оконечности долины турки разбили лагерь – ровные ряды маленьких желтых палаток для солдат, несколько больших навесов для походных кухонь и лечебницы, а в центре лагеря – огромный шатер-павильон султана в зеленую и золотую полоску. И обстановка здесь была самая роскошная – толстые пушистые ковры на деревянном настиле пола, низкие круглые столики черного дерева, инкрустированные речным жемчугом, и столы из блестящей меди с синей мозаикой. Изящные светильники из начищенной до блеска бронзы бросали мягкий свет на яркое многоцветье мягких шелковых подушек. Однако спальные покои султана были обставлены гораздо проще – тут находились лишь постель, сундук из позолоченной кожи, маленький письменный стол и стул. Сира с Зулейкой обставили свои помещения со всей возможной в походе роскошью – разноцветные шелка, бархат и пушистые меха. Они спали на кушетках из позолоченного дерева, а лампы, в которых сгорали ароматические масла, были изготовлены из чистого серебра и инкрустированы драгоценными камнями. Особый проход вел из их комнат на свежий воздух и к огороженному ширмами естественному водоему среди скал, где они могли принимать ванну, не рискуя быть увиденными. Каждый вечер, отужинав в обществе сыновей и офицеров, султан удалялся в свои личные покои или нежился в уюте, созданном обеими кадин. Иногда к ним присоединялись молодые принцы, и тогда султан проводил вечер в кругу семьи. По ночам же, когда лагерь затихал в объятиях сна, Селим приходил к Сире и наслаждался ее объятиями под теплым меховым покрывалом. Одержимая жаждой мести, Зулейка не годилась сейчас на роль нежной подруги великого султана, и он, как всегда в тяжелые минуты, находил утешение у своей баш-кадин. Обнимая ее стройное тело, Селим на время забывал и империю, и неминуемое сражение, и жестокую боль в желудке. Нередко после восхитительного соития, которое обоим доставляло неизъяснимое наслаждение, они лежали лицом друг к другу и подолгу разговаривали. И как бы разинули рты османские чиновники, узнай они, о чем их суровый повелитель беседовал с этой женщиной! Они говорили и о планах будущих завоеваний, и о новом сорте персика, который непременно нужно было посадить в фруктовом саду Эски-сераля, и о строительстве в садах Енисарая особого здания, где предполагалось разместить сокровища, которые султан полюбил собирать, и о судьбе их детей – то есть говорили обо всем на свете. И Селим знал: что бы ни поведал он Сире, она сохранит их разговор в тайне. Ей – в числе прочих очень немногих – он полностью доверял. Он знал, что она принимала его интересы как свои. После долгих лет, что они провели вместе, он до сих пор восхищался ее тактом, мудростью, преданностью и чувством справедливости – не уступавшим его собственному. К счастью, боль в желудке немного поутихла, и теперь Селим вполне мог ее терпеть. Когда же наступит утро, грянет бой с шиитским выскочкой шахом Исмаилом. Прошлым вечером, на закате, Селим увидел в небе огненный меч, который указывал на восток. Его солдаты пришли в неистовство, и мулла вскричал, что сам Аллах посылает свое благословение Селиму Справедливому, истинному мусульманину и защитнику веры. Они разобьют персов! Впрочем, как истинный мусульманин, Селим в предзнаменования не верил. Конечно, он знал, что турки выиграют бой, – но выиграют потому, что впервые в истории османская армия собиралась использовать артиллерию. С этой мыслью он и заснул в нежных объятиях своей Сиры. На следующее утро, набросив разноцветные шелковые плащи с капюшонами и под прикрытием глухой чадры, кадин рассматривали панораму с высоты специально устроенной платформы. На восточной оконечности долины они видели лагерь шаха Персии. А на обширном пространстве между двумя лагерями уже кипела битва. Персы сражались храбро, однако с самого начала артиллерия обеспечила туркам значительный перевес. Снова и снова их быстрая конница атаковала персов и тут же отступала, заманивая вражеских солдат в пределы досягаемости османских пушек, а затем солдат шаха разрывало на куски. Воины Исмаила никогда еще не сталкивались с артиллерией – даже не слышали ни о чем подобном. Они сражались с турками привычными методами, и исход битвы оказался для персов катастрофичным. Запахи крови, пороха, конского навоза и людского пота смешивались в воздухе, который становился почти непригодным для дыхания, и кадин то и дело прижимали к носу корки апельсинов, чтобы унять тошноту. Они наблюдали, как солдаты Сулеймана и Мехмеда кромсают на куски отряд персидских всадников – и вдруг Сиру встревожила мысль о том, что принц Сулейман слишком уж отдалился от своей кавалерии. Но Зулейка заметила: – Они все еще мальчишки, которые играют в войну! Сира, нахмурившись, мрачно кивнула. Она ужасно злилась на старшего сына – по ее мнению, глупо было так рисковать. И битва ее страшила. Пушечные выстрелы оглушительно гремели, и, глядя на падавших замертво людей, она ловила себя на мысли, что все происходящее – просто ужасный сон. Носильщики постоянно сновали по полю боя, унося раненых в госпитальные палатки. Многие были жестоко изувечены, лишившись руки или ноги, поскольку простые турецкие солдаты, непривычные к артиллерии, страдали ничуть не меньше, чем персы. В какой-то момент, устав от ужасного грохота, Сира зажала уши руками – и в тот же момент увидела Селима на Урагане. Султан находился в самой гуще боя, а его ятаган порхал точно яркая смертоносная бабочка. Губы же Селима шевелились, и Сира поняла, что он кричал, пытаясь приободрить своих воинов. Внезапно перед Сирой возник гонец. – Госпожа, с прискорбием сообщаю, что убит твой сын, Касим! Его тело сейчас переносят в павильон султана. – Дав лошади шпоры, гонец развернулся и умчался прочь. Сира почувствовала ужасную слабость. И все поплыло перед глазами. В тот же миг ее обняла крепкая рука Зулейки, а потом Сира вдруг услышала собственный голос: – На все воля Аллаха. Возблагодарим же Аллаха и Мухаммеда, Пророка Его. Через несколько секунд Зулейка увела ее в палатку. Битва при Чалдиране стала величайшей победой султана Селима. Шах Исмаил со всеми своими богатствами и любимой женой Такли-ханым был взят в плен. Высоко в небо взлетело жаркое пламя костров победы, разгонявшее ночную мглу. Долина сотрясалась от барабанного боя, которому вторила песня флейт. Среди палаток звенел женский смех. Шах выдвинулся на войну отнюдь не налегке – не желал отказывать себе в удовольствиях. Поэтому солдаты Селима, к своему восторгу, обнаружили в персидском лагере и красивых невольниц, и гибких танцовщиц. Разумеется, право первого выбора принадлежало офицерам, однако на долю солдат осталось красавиц достаточно, чтобы удовлетворить мужской аппетит. Ужиная со своими воинами, султан Селим пил из кубка, который был выточен из черного янтаря и украшен ободком из золотых цветов. Выполненная золотом надпись свидетельствовала, что кубок принадлежал шаху Исмаилу. Селим отнял у персидского властителя также пояс и браслет с предплечья – укрепленные железом золотые пластины соединялись посредством тканой красно-синей ленты. Для Исмаила же эта ночь стала очень невеселой. Помещенный под усиленной охраной в маленькую палатку, он горько оплакивал свою любимую Такли-ханым. Его прекрасная юная жена, вместе с грузом драгоценностей, была отдана как невольница Мехмеду, второму сыну принца Селима. Но в личных покоях султана обстановка была еще печальнее. Двое похоронных носилок стояли на пушистом ковре салона. В одних покоилось тело Касима, семнадцатилетнего сына Сиры. Она сама омыла и одела его, никому не позволив прикоснуться к сыну. В последний раз она нежно погладила темные волосы Касима и разрыдалась, вспомнив ребенка, каким он был, и представив мужчину, которым ему не суждено было стать. Она смотрела в его синие глаза, но эти глаза уже ничего не видели. Погасла искра жизни Касима! С невыразимой тоской в сердце Сира коснулась его век с густыми ресницами и закрыла глаза сына. Разорвав на себе одежды, она рухнула на пол, заливаясь горькими слезами. Здесь и нашел ее Сулейман. Помог матери встать, убрал с ее лица спутанные волосы, поцелуями осушил слезы на ее щеках и отвел в спальню. Скорчившись на полу возле вторых носилок, оплакивала сына также и Зулейка. В возрасте шестнадцати лет погиб и ее второй сын, Абдулла. Но Зулейка думала сейчас не только о сыне – ее мысли занимала предстоящая месть. И теперь она уже знала, как именно отомстит. Персия подвергла ее унижению? Что ж, теперь она унизит Персию так, что персы никогда этого не забудут. Зулейка встала, пристально глядя на бледные застывшие черты сына. Он погиб как герой. Может, оно и к лучшему. Кадин всегда надеялись, что сумеют положить конец жестокому обычаю убивать братьев царствующего султана. Но кто знает, что будет, когда султаном станет Сулейман? Власть меняет людей, и Зулейка хорошо это знала. Сира, Фирузи и Сарина еще цеплялись за остатки своих европейских привычек и нравов. Но рожденная на Востоке Зулейка знала, как опасно, когда наследников слишком много. – Он был храбрец, мой брат Абдулла, – послышался голос Сулеймана. Зулейка обернулась к молодому принцу. – А где Сира? – спросила она. – Моя мать заснула – хвала маковому отвару. И тебе тоже следует поспать, дорогая тетя. Завтра мы выступаем в Тебриз. Ты же не хочешь показаться бледной, когда наш отец станет судить персидских еретиков? Их взгляды на мгновение встретились. – Мы понимаем друг друга, о сын Селима! – воскликнула китаянка. – Хвала Аллаху, ты больше турок, чем европеец. – Но и шотландцы никогда не отличались снисходительностью к своим кровным врагам, кадин Зулейка. – Нет, ты турок, – заявила Зулейка и, поцеловав Сулеймана, тотчас удалилась. Весьма озадаченный ее словами, молодой принц некоторое время стоял неподвижно. Затем, пожав плечами, вышел в безлунную ночь. Глава 30 Дворец шаха в Тебризе был ярко освещен огнями, и в тронном зале яблоку некуда было упасть – здесь собрались все придворные персидского двора. Персы были напуганы, и султан это знал. Он также знал, что станет делать после того, как свершит свою месть Зулейка. Железной пятой растопчет он еретическую шиитскую секту, примкнувшую к Исмаилу и его последователям! Турецкие солдаты отыскали в городе француза-иезуита, который клялся, что является представителем короля Франции Людовика. Селим отпустил его, не причинив вреда, но призадумался. А может быть, христианские монархи поощряют раскол среди мусульман?… Сидя на Павлиньем троне, султан был великолепен и в то же время внушал ужас. Его халат черного шелка был заткан золотыми тюльпанами; тюрбан же из золотой парчи украшал кроваво-красный рубин размером с голубиное яйцо. Возле его ног сидели кадин – Сира в персиковых и золотых шелках и тюле, и Зулейка в аметистовом с серебром одеянии. Неподалеку же стояли Сулейман, Мехмед и Мурад. А перед султаном предстал молодой шах. – Я прошу пощады не для себя, господин, но для моей матери и наших придворных дам, – проговорил он. – Я не воюю с женщинами, мальчик, – ответил Селим. Шах покраснел. – Значит, ты согласен даровать им охранную грамоту? – И я не торгуюсь с мальчишками, – добавил султан. – Особенно с теми, чей глупый отец не в состоянии отличить рабыню от принцессы. – Ты говоришь загадками, султан Селим. Султан улыбнулся. – Возможно. Но эту загадку ты сам поможешь мне разгадать, мальчик. – Селем хлопнул в ладоши, и стражники ввели в зал невысокую, богато одетую женщину. Персы склонялись в поклоне, когда женщина проходила мимо них, направляясь к трону. – Мама! – воскликнул молодой шах. Но солдаты схватили его за руки, не давая к ней подойти. – Подойди, Зулейка. – Султан кивнул своей кадин, и та, медленно и грациозно поднявшись с места, стала рядом с шахиней. – Так вот, мальчик мой, – продолжал Селим, – перед тобой две женщины. Одна рождена принцессой, вторая – рабыней. Не скажешь ли, кто из них которая? – Это шутка, господин? – О нет, Исмаил-шах. Это загадка. – Какая же это загадка? Вот моя мать – она урожденная принцесса Пурпурный Нефрит из Китая. – Как и твой отец, шах Исмаил, ты слишком торопишься. Зулейка! – Да, господин мой Селим… – Повернись к этой женщине и сними чадру. Зулейка протянула руку к вуали, и та тотчас соскользнула с ее лица. В тот же миг глаза персидской шахини закатились и она с пронзительным криком повалилась на пол. – Пощади, госпожа! Я умоляю тебя о милосердии! – кричала персиянка. Оттолкнув стражников султана, юный шах бросился к матери и попытался ее поднять. – Это все из-за нашего поражения, – сказал он Селиму. – Она слишком напугана! У нее всегда были слабые нервы. – Ей было чего страшиться, – ответил султан. – А теперь слушай, Исмаил-шах! Я хочу рассказать тебе одну правдивую историю. Юный шах сумел-таки усадить мать на подушки, но та продолжала тихо плакать, дрожа всем телом. Селим же начал свой рассказ, и его могучий голос был слышен даже в самых дальних углах огромного зала. – Двадцать два года назад юная принцесса с огромным караваном под охраной солдат императора покинула родной Китай. Ей предстояло сочетаться браком с правителем соседней страны. На границе двух стран принцессу взяли под свою охрану солдаты будущего супруга, заменив таким образом солдат ее брата, которые, как и все слуги, за исключением одной невольницы, вернулись в Китай. К несчастью для принцессы, у ее царственного суженого была красивая, но жестокая наложница, которая втайне покинула гарем и вместе с солдатами поскакала взглянуть на невесту шаха. Эта женщина обладала огромным влиянием на правителя. И она опасалась, что юная, прелестная и умная девушка, став шахиней, лишит ее власти. Она захотела увидеть невесту до того, как ее увидит шах, и решила в случае необходимости избавиться от соперницы. Она тепло приветствовала принцессу, расточая медовые речи, но поняла, что ее худшие опасения оправдались. Девушка была не только молода и удивительно хороша собой, но вдобавок одарена умом. Наложница действовала быстро и решительно. В тот же вечер она подмешала в питье принцессы сильное снотворное средство, и той же ночью двое солдат, подкупленных этой злодейкой, отвезли принцессу как рабыню в соседнюю страну, в Багдад, где и продали ее на беднейшем из невольничьих рынков. К счастью, принцессу купил кызлар-ага моего отца, султана Турции. Проезжая через город по своим делам, он тотчас распознал бесценную жемчужину среди никчемного галечника. Тем временем наложница отправила к шаху девушку-невольницу принцессы под видом царственной невесты. И тут шахиня со скорбными воплями начала рвать на себе одежды. – Жалкое отродье, – прошипела Зулейка на родном диалекте китайского. – Держи себя в руках. Ты притворялась принцессой, так веди же себя соответственно. – О-о, госпожа!.. – рыдала женщина, также переходя на родной диалект. – Это она меня заставила! Она сказала, что я умру мучительной смертью, если ослушаюсь. Я была одна-одинешенька в чужой стране, и мне было страшно. Я не хотела умирать… – И ты думала, что мы никогда больше не встретимся, так Мэй Цзе? – Я жестоко поплатилась за содеянное! Старый шах ненавидел меня – особенно потому, что считал некрасивой. Пять лет наш брак оставался браком лишь на бумаге. Шах вошел ко мне лишь после того, как советники убедили его в том, что народ признает только законного наследника. А затем он вернулся в ее постель! Умоляю, не убивай меня! – Неужели ты думаешь, что я стану мстить такой ничтожной женщине, как ты? – отрезала Зулейка. – Шаннез – вот за кем я пришла сюда! И Аллаха ради – встань же с колен. Шахиня с трудом поднялась на ноги и, трепеща, стала перед султаном, а тот снова ухватил нить своего повествования. – Когда мне исполнилось двадцать пять, отец оказал мне честь, позволив выбрать шесть девушек из своего собственного гарема. И я выбрал принцессу Пурпурный Нефрит – в Турции она получила имя Зулейки. И вот она стоит теперь перед вами – мать троих моих сыновей. А женщина, которую ты зовешь матерью, – она всего-навсего ничтожная рабыня по имени Мэй Цзе! Тронный зал взорвался негодующими криками; рассерженные персы, казалось, собирались разорвать несчастную на куски. Мэй Цзе упала в обморок, и солдаты Селима поспешили удержать толпу от расправы. Двое слуг подскочили к упавшей женщине, чтобы вернуть в чувство с помощью розовой воды. – Молчать! – раздался громоподобный голос султана. – Вы все очень обязаны этой несчастной! И не она совершила зло. Рабыня она или нет, но она была законной супругой вашего господина и матерью Исмаил-шаха. Не согласись она участвовать в обмане, китайцы напали бы на вас и уничтожили бы вашу страну, а старый шах умер бы бездетным. Поэтому она сохранит свой титул при дворе и все почести, которые ей полагаются. Так велю я, Селим-хан. – С высоты своего трона он взирал на бормотавших проклятья персов. – А теперь я займусь той, которая истинно во всем виновата. Приведите ко мне Шаннез! Она гордо вошла в зал, замерший в напряженном молчании. Подошла к подножию трона и пала ниц. Затем поднялась и храбро взглянула Селиму в лицо. Для женщины она была очень высока ростом, стройна и, возрастом приближаясь к пятидесяти, казалась тем не менее девушкой двадцати с небольшим лет. У нее была гладкая оливковая кожа. В иссиня-черных волосах, уложенных высоко над лбом в прическу, придававшую ей царственный вид, не было и намека на седину. Ее глаза сверкали, как два гагата. На ней было скромное шелковое одеяние цвета спелой сливы – и никаких украшений, кроме массивных золотых серег. И она не носила чадры. Селим долго разглядывал ее холодное чувственное лицо. Затем его взгляд опустился ниже, где на шее едва заметно билась жилка. Потом посмотрел на ее высокую грудь. Заметив его интерес, Зулейка, стоявшая рядом, тихо прошептала: – Не отказывай мне в праве на месть, господин. Вспомни двоих наших сыновей, что пали от персидской руки. – Пусть будет, как ты хочешь, моя тигрица! – Селим мрачно улыбнулся. – Госпожа Шаннез, я хочу представить тебе мою баш-кадин, мою госпожу Сиру. Несомненно, ты уже знакома с моей третьей женой, госпожой Зулейкой. – Султан ошибается, – раздался спокойный ровный голос. – Я никогда не встречалась ни с одной из его жен. – Это ты ошибаешься, Шаннез. Воображаю, как ты радовалась, избавившись от принцессы Пурпурный Нефрит! Не сомневаюсь, что все эти годы ты считала ее мертвой или рабыней в палатке нищего дикаря где-нибудь в пустыне. Зулейка, любовь моя, покажи свое лицо госпоже Шаннез, чтобы она смогла рассмотреть тебя получше. Кадин исполнила приказ господина, и Шаннез побледнела как полотно. Однако она быстро пришла в себя, взглянула прямо в глаза китаянке и тихо рассмеялась. – Итак, ты не умерла. Должно быть, у тебя очень счастливая судьба. И вот ты здесь, чтобы мстить. Отлично! Но я-то прожила хорошую жизнь. – Я тебя не убью, о нет, Шаннез! Я окажу тебе такое же милосердие, какого удостоилась от тебя. Однако глупо было с твоей стороны оставить шанс слепой судьбе. Поэтому я не повторю твоей ошибки. – Смерив женщину ледяным взглядом, Зулейка повернулась к стражникам. – Приведите того человека! Взгляды всех присутствующих устремились к двери. Стражники вышли и быстро вернулись, подгоняя невероятно безобразного, но крепко сложенного карлика с перекошенной от огромного горба на левом плече фигурой. На карлике была лишь набедренная повязка и маленький грязный тюрбан, который сидел на его голове точно оплывшее пирожное. Один глаз у него отсутствовал, зато второй с невероятной скоростью вращался в глазнице. При этом уродливый карлик источал такую вонь, что впору было зажать нос. Он бросился ниц к подножию трона и хрипло прокаркал: – О, господин, да продлится твое царствование вечно! – Встань, – приказал султан. Карлик поднялся на ноги. – Твое имя? – Абу, господин. – Ты мой раб? – Да, великодушный господин. – В чем состоит твоя работа? – Я подметаю и убираю навоз в конюшнях моего господина. Селим взглянул на Зулейку с выражением веселого восхищения в глазах. Потом вновь заговорил: – Ты хорошо исполняешь свою работу, Абу. Твои старания не остались незамеченными. Главный конюх сообщил, что мои конюшни превратились в настоящий дворец. – Селим едва сдерживал смех. – Так вот, такая преданность не должна остаться без награды. Сегодня я дарую тебе свободу, но при условии, что ты останешься у меня в услужении еще на год. Однако в конце этого года тебе заплатят двенадцать золотых, и ты сможешь отправиться, куда тебе заблагорассудится. Или, если пожелаешь, останешься служить у меня. Абу пал на колени и, судорожно хватаясь за край халата султана, стал покрывать его поцелуями. – Погоди, Абу. Еще не все. Свободному мужчине нужна женщина, которая станет о нем заботиться. Вот эта женщина, – он указал на Шаннез, – была фавориткой старого шаха. Много лет назад она причинила большое горе госпоже Зулейке. – Матери маленького принца Нуреддина? – Ты знаешь моего сына? – Да, великий султан. Он приходит в конюшню, чтобы покататься на пони. Он угощает меня засахаренными фруктами и инжиром. Он мой друг. Может, мне убить эту женщину ради тебя, господин? – Нет, Абу. Я милостиво даровал ей жизнь. Однако же… Поскольку ты был так предан мне, я дарю ее тебе как рабыню. Она твоя навеки. Научи ее преданности и делай с ней все то, что сочтешь нужным. За всю жизнь бедняге Абу всего несколько раз выпадала возможность быть с женщиной. Низкое положение, род занятий и внешнее уродство отталкивали даже самых неприглядных женщин. И вот теперь его единственный глаз внимательно осматривал красивую женщину, стоявшую перед ним. И ведь всем было известно: розыгрыши – не в духе султана Селима. Значит, это правда?! – О, великий султан, слава о твоей щедрости прогремит в веках! – воскликнул карлик. Он повернулся к Шаннез: – Иди сюда, моя рабыня. – Только попробуй ко мне подойти, животное, и я тебя убью, – прошипела женщина. Но тут горбун поднял руку и одним ударом опрокинул женщину на пол. После чего схватил ее за ногу и поволок вон из зала. На некоторое время в зале воцарилось гробовое молчание. Затем Селим вновь заговорил: – Вы видели, как милосерден я к той, которая предала дочь императора. Я сохранил ей жизнь. Но месть моя может быть и очень страшной, поэтому… Теперь все слушайте меня внимательно. Нет больше Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – Пророк Его, да будет благословенно его имя! Найдется ли среди вас кто-нибудь, кто осмелится это отрицать? Кто среди вас оплакивает Хусейна и следует учению шиитов? Все молчали, а султан между тем продолжал: – Я без всякой жалости ударю по тем, кто насмехается над единственным Богом и его Пророком – будь то мужчина, женщина или ребенок! Но я пощажу тебя, Исмаил-шах. Хоть ты и увел свой народ с истинного пути Аллаха, в твоих силах привести его обратно. А тех, кто не отречется публично от этой ереси, – тех я казню. Итак, я, Селим-хан, сказал свое слово. С этими словами Селим сошел с трона и покинул зал. Обе его жены следовали за ним по пятам. Уйдя подальше от посторонних ушей, султан повернулся к Зулейке и спросил: – Ты довольна, моя роза? Полагаю, твоя месть удалась. Никогда не думал, что ты можешь быть столь дьявольски свирепой. Неужели ты была со мной так несчастна? Китаянка схватила руку султана и прижала сначала ко лбу, затем – к губам и, наконец, – к сердцу. – Двадцать два года я жила только для тебя и наших детей, – проговорила она. – Ни на минуту не была я несчастна с тобой, ни разу не слышала от тебя грубого слова, – но ни на минуту не забывала я и о том, что эта женщина со мною сделала. И не важно, что ее предательство привело меня к несказанному счастью – значение имело лишь то, что она осмелилась поднять руку на дочь императора Китая. В моей стране семья императора – то же самое что семья султана в Турции. Разве не сделал бы ты то же самое, окажись ты на моем месте, господин? Обняв Зулейку, Селим нежно ее поцеловал. – Да, моя тигрица. Я бы поступил точно так же. Но теперь душа твоя извергла желчь, которая в ней скопилась? – Не до конца, господин. Остался последний комок, но от него я быстро избавлюсь. – Что ж, тогда я оставлю тебя, чтобы ты смогла этим заняться. – Селим повернулся и зашагал по выложенному мозаичной плиткой коридору. Сира тихо стояла в стороне, и Зулейка, приблизившись к ней, спросила: – Пойдешь со мной? То, что мне предстоит увидеть, может показаться омерзительным, но я должна убедиться, что Шаннез получила свою долю унижений. Только тогда я успокоюсь. Сира молча кивнула, и они зашагали по длинным коридорам. Наконец дошли до лестничного пролета и приблизились к низкой дверце, что вела в шахские конюшни – именно там определили на жительство Абу, уборщика конского навоза. Не успели они выйти во двор, как услышали гневные крики. Зулейка улыбнулась и сказала: – Сюда. – Сира прошла за ней через двор к незаметной лесенке, устроенной в стене. – А теперь сюда, – продолжала Зулейка, поднимаясь по лесенке, которая вывела их на плоскую крышу. Здесь Зулейка остановилась и подала знак Сире. Обе легли и подползли к краю крыши, откуда можно было видеть почти все, что происходило внизу, в конюшне. И Сира, вытаращив глаза, в ужасе содрогнулась. На грязном одеяле лежала обнаженная Шаннез, раскинувшая руки и ноги, которые посредством тугих кожаных ремней были привязаны к столбикам, вбитым в унавоженную грязь. А рядом с женщиной стоял голый ухмылявшийся Абу. – Однако у этого карлика могучее орудие… – удивилась Зулейка. Наклонившись, Абу ослабил ремни, связывавшие щиколотки и запястья Шаннез, и бросил ей ее шелковое одеяние, которое было уже порядком измазано. – А теперь я хочу есть, – заявил карлик. – Неси еду. – И подкрепил приказание точно рассчитанным пинком. С трудом поднявшись на ноги, Шаннез кое-как надела платье и, осыпая мучителя бранью, выбежала из конюшни. Сира с Зулейкой встали и подошли к другому краю крыши. Женщина внизу несколько минут стояла в нерешительности, затем, заметив открытый чан для воды, направилась было туда. Путь ей преградил солдат, который вырос будто из-под земли. – Стой, женщина! Куда идешь? Она остановилась. – Поискать еду. – В чане для воды? Идем, я тебе покажу. – Я сама найду. – Нет, я тебе покажу. Приказ кадин Зулейки. Я должен следить за тобой днем и ночью. – Шаннез молча смотрела на солдата, а тот продолжал: – Слушай, а ты недурна собой. Пойдем-ка с тобой длинным путем. – И он стал наступать на нее, плотоядно облизываясь. – Пошел прочь! – взвизгнула Шаннез, отбиваясь. В дверях конюшни появился Абу. – Что за шум?! – крикнул карлик. – Где мой ужин, ленивая шлюха? – Эй, Абу!.. – закричал солдат. – Кто эта баба и как тебе привалило такое счастье, уродливый сын верблюдицы? – Она была фавориткой старого шаха, – с гордостью объявил уборщик конского навоза. – Султан подарил мне свободу и в придачу – эту женщину, чтобы заботилась обо мне. – Клянусь бородой Пророка, султан Селим щедро делится добычей! – воскликнул солдат. – Слушай, Абу, а не хочешь ли заработать? Ты теперь свободный человек и должен подумать о будущем. – А что я должен сделать? Солдат отвел карлика в сторону и что-то зашептал ему на ухо. – Что ж, я не возражаю, – ответил Абу. – Однако должен предупредить: она только и умеет, что вопить и лягаться. Мне пришлось ее связать. – Драчунья, значит? Что ж, так даже интереснее. Погоди-ка, я приведу приятелей. Солдат вскоре вернулся, а с ним пришли еще пятеро. И каждый сунул в руку уборщика по маленькому мешочку с деньгами. Абу повернулся к Шаннез и приказал: – Иди назад в конюшню. – Но твой ужин… – она замолчала, озираясь в поисках спасения, но бежать было некуда. – Я сам соберу себе поесть, – заявил карлик. – Возвращайся в стойло! Шаннез попыталась убежать, но солдаты со смехом поймали ее и потащили в конюшню. Абу же поковылял через двор. Некоторое время обе кадин стояли на крыше. Затем Зулейка, повысив голос (снизу доносились вопли и крики), с усмешкой сказала: – Пойдем отсюда. Я отмщена. В молчании они спустились по лесенке и пересекли конюшенный двор, оставив Шаннез наедине с ее болью и позором. И с тех пор кадин Зулейка уже никогда не заговаривала о своем прошлом. Глава 31 Султан Селим вернулся в Константинополь с караваном, в котором насчитывалось восемьсот пятьдесят верблюдов и пятьсот ослов, нагруженных золотом, серебром, драгоценными камнями и прочей добычей. Число рабов приближалось к десяти тысячам. Границы же Османской империи существенно расширились – султан захватил Диярбакыр и Курдистан. Персидская кампания вышла очень удачной! А за собой Селим оставил трупы сорока тысяч шиитов, отказавшихся вернуться в лоно чистого магометанства. Эта бойня ужасно напугала юного шаха, и люди говорили, что до конца жизни его никто и никогда не видел улыбавшимся. Что же касается кадин, то все они были согласны в одном – никогда больше не следовало им сопровождать своего господина на войну. Они очень скучали по Константинополю и по Фирузи с Сариной. Но больше всего тосковали они по своим детям. Теперь, после смерти трех сыновей, семья стала для них еще важнее, чем прежде. А султан воспрянул духом – будто вернулись старые добрые времена. Он был очень рад, когда завершилось строительство сокровищницы, начатое еще дедом Селима, Мехмедом Завоевателем. Теперь было куда поместить добычу, привезенную из Персии! Золото сложили в огромные железные сундуки, которые затем спустили в расположенные под сокровищницей подвалы. Драгоценные украшения и прочие ценности разместили в главных залах. Серебро, предназначенное для покрытия всевозможных расходов, распределили по дворцовым сокровищницам. Затем составили подробную опись всего, что поместили в сокровищницу, и, наконец, запечатали дверь имперской печатью Селима Первого. В тот день Селим сказал: – Я наполнил эту сокровищницу золотом, и пусть мои преемники приумножат его запасы. Затем султан занялся другими делами, и теперь главной его заботой стал старший сын. Вот тогда Сулейман, Гульбехар и их двор и отправились в Магнесию, где принцу предстояло стать наместником отца. Для наследника это был экзамен, и ему следовало доказать, что сможет управлять провинцией. Принца Мехмеда отправили наместником в Эрзерум. Третьему же сыну Сиры, шестнадцатилетнему принцу Мураду, а также Баязету, тринадцатилетнему сыну Сарины, пришлось отбыть в дальний армейский лагерь для обучения военному делу. Из всех сыновей султана в Константинополе остались трое. Малыш принц Карим оставался с матерью; но Хасан, сын Фирузи, и Нуреддин, сын Зулейки, одиннадцати и десяти лет, покинули гарем, получив собственных слуг и собственные комнаты. Последнее распоряжение султана очень огорчило кадин. Они не верили в строгие нравственные устои молодых евнухов, а их юные сыновья были очень уж хорошенькими! К мальчикам немедленно приставили шпионов, чтобы матери могли знать все, что происходило у сыновей, и в случае опасности смогли их защитить. Затем настала очередь дочерей султана. Хале и Гузель уже исполнилось шестнадцать – давно уже вошли они в брачный возраст! Но в этом случае неумолимый Селим дал слабину. Было решено, что девочки выйдут замуж, но не за иностранца. И только по собственному выбору. Обожавший девочек-близнецов Селим разрешил им под покровом глухой чадры спрятаться за ширмой и посмотреть на самых перспективных женихов империи. Из списка избранных выбрали пятерых-шестерых; остальных же отправили восвояси. Затем близнецам подробно рассказали о достоинствах каждого из этих молодых людей. И наконец, султан объявил, что его дочери выйдут за сыновей паши Исмет бен Ормана, верного слуги Османской империи. Немедленно устроили две свадьбы. На посту правительственного чиновника Исмет-паша сколотил огромное богатство. Он был в восторге от того, что получил в невестки сразу двух принцесс, и на радостях подарил сыновьям – восемнадцати и девятнадцати лет – соединенные между собой дворцы из белого мрамора, гордо возвышавшиеся на берегу Босфора. Каждый из дворцов стоял посреди прекрасного сада, а в садах были устроены пруды, водопады и выложенные мозаичной плиткой бассейны. Мать женихов добилась аудиенции у кадин Фирузи, чтобы выведать вкусы принцесс, – новая семья очень хотела угодить девушкам! На свадебной церемонии невест представлял стареющий ага-кызлар, а пир, который устроили в зале Енисарая, продолжался три дня. Здесь сыновья Исмет-паши и встретились со своими нареченными. Когда подошел к концу первый день пира, обе девушки тихо покинули зал в сопровождении женщин гарема. Только кадин и личные служанки девушек были допущены в смежные с залом комнаты, где невест выкупали и тщательно умастили волосы мускусом. Потом на них надели скромные ночные туники, после чего старшие женщины оставили Хале и Гузель с традиционным пожеланием – «да познаете вы лишь радость!» А в передней уже дожидались женихи, поскольку не могли войти к своим царственным женам без приглашения. Положение зятя властелина ко многому обязывало, и очень многое зависело от первой брачной ночи. Между собой Хале и Гузель решили, что заставят своих мужей как следует потомиться. Пусть посидят часа два! Итак, Хуссейн и Риза нетерпеливо дожидались, когда их молодые жены разрешат им войти. В салоне Сиры горько плакала Фирузи, а остальные кадин пытались ее утешить. – Они ведь так молоды!.. – рыдала Фирузи. – Глупости, – отрезала Сира. – Тебе в первую брачную ночь было на два года меньше. А Гузель и Хале очень повезло – ведь они сами выбрали себе супругов. А юноши уже по уши влюблены в своих красавиц. Всех их ожидает счастье. – Ты правда так думаешь? – Фирузи всхлипнула. – Да, я так думаю. И еще я думаю, что тебе пора перестать лить слезы. Ужасный скандал выйдет на завтрашнем пиру, если ты явишься туда с красными заплаканными глазами. Позже, в ту же ночь, к Сире пришел Селим. И таким счастливым она не видела его уже давно. Он был весел, говорлив и очень доволен – и свадьбой, и дочерями, и новоиспеченными зятьями. Более того, султан уже строил планы, собираясь выдать замуж и Нилуфер. – Мой дорогой господин!.. – воскликнула Сира. – Ей же всего двенадцать! Она еще не созрела для брака. С ее замужеством можно и подождать несколько лет. – Свадьбу можно устроить хоть сейчас, но супругу не отдавать, пока она не достигнет зрелости, – пояснил Селим. – У меня на примете есть достойные люди, с которыми в интересах империи я бы хотел установить более тесные связи. – Я не позволю тебе сделать дочь пешкой в политической игре! Неужели ты лишишь ее возможности самой выбрать себе мужа? Ведь было же подобное позволено дочерям Фирузи… – Они близнецы, и это – совсем другое дело. Девочки были вместе всю жизнь и жестоко страдали бы, вздумай я их разлучить. Лишь по этой причине я разрешил им самим выбрать себе супругов. – Ты не можешь отдать Нилуфер человеку, которого она даже не знает! Кроме того… Есть один молодой человек, которого она любит с самого детства. – Как такое может быть? – удивился Селим. – Кому ты позволила нарушить запрет и проникнуть в гарем, чтобы тайно встречаться с моей дочерью? – Никому. Они впервые встретились, когда мы жили во Дворце Лунного Света. – Но тогда она была совсем еще несмышленой девочкой… К тому же, в гарем Дворца Лунного Света не допускался ни один мужчина. Кроме братьев девочек, конечно же… – Ты забываешь юного Ибрагима. – Нилуфер любит Ибрагима? Невозможно! В последний раз они виделись, когда ей было семь. – Умоляю, позволь мне тебя поправить, любимый. Ты позволил нашей дочери посещать Сулеймана, а ведь Ибрагим был у него частым гостем. Когда же ты отправил нашего сына управлять Магнесией, Ибрагим поехал с ним. С тех самых пор Нилуфер ходит мрачнее тучи и очень страдает. Она любит Ибрагима. – Это всего лишь детская причуда. Она его забудет. – Если ты говоришь о ее детской причуде – значит, соглашаешься с тем, что ей еще рано замуж, – спокойно заметила Сира. Селим в отчаянии вскинул руки. – Ловко ты загнала меня в ловушку! Точно охотник зайца! Я отдаю должное твоей мудрости и находчивости, любимая! Одарив мужа поцелуем, Сира спросила: – Так ты подумаешь об Ибрагиме как о возможном женихе для Нилуфер через несколько лет? – Да, возможно, – буркнул султан. – Ты назвал Сулеймана своим наследником, а Ибрагим – его лучший друг, – продолжала Сира. – Когда-нибудь – через много-много лет, если будет угодно Аллаху, – наш сын станет султаном. И я уверена, что он назначит Ибрагима своим Великим визирем. Если же сестра Сулеймана будет женой Великого визиря, тот будет блюсти его интересы с особым рвением. Селим усмехнулся. – Если бы ты была мужчиной, любовь моя, я мог бы сделать тебя Великим визирем! – Мое счастье в том, что я – твоя баш-кадин и мать твоих детей, Селим. Он пригладил ее роскошные волосы. – Жаль, что у меня нет такого Ибрагима, который мог бы верой и правдой служить мне. Наверное, я слишком поспешно прогнал своего визиря, Сем-пашу. – Прогнал? Ты велел отрубить ему голову, а ведь он очень хорошо управлял страной, пока ты был в Персии. – Может быть, дорогая. Однако покойный визирь так не хотел сдавать свои полномочия, когда я вернулся… Я его простил, но он все равно пытался захватить власть. Его следовало наказать, и пришлось это сделать, отрубив ему голову. А теперь я вижу, что тот старик, которого я поставил на его место, – тупоголовый осел. – Али Акбар много лет верой и правдой служил стране. Отправь его в почетную отставку, господин. С тех пор, как ты препоясался мечом Аюба, у тебя сменились пятеро Великих визирей! И четверых ты казнил. А вина нынешнего визиря – лишь его почтенный возраст. Не забудь, сколько полезного он сделал. Люди на улицах уже открыто говорят о твоей жестокости. – Что именно они говорят? – Я отвечу, но только в том случае, если ты заранее даруешь мне прощение. – Ты уже прощена. – Самое распространенное сейчас проклятие звучит так: «Чтоб ты стал визирем султана Селима»! Селим поморщился и проворчал: – Хорошо, я дам Али Акбару почетную отставку. Но кем мне его заменить? – У тебя есть Пири-паша, – напомнила Сира. – Еще один старик? Ни за что. Пири-паша сидел в Константинополе уже в те времена, когда город взял мой дед-завоеватель. Он видел больше шестидесяти зим на своем веку! – Пири-паша – не Али Акбар. Он знает все об управлении страной. К тому же, он лишен пороков и безумной одержимости властью. Интересы Турции для него превыше всего прочего – даже собственной жизни. Именно он и нужен тебе. Особенно сейчас, когда ты собираешься идти войной на Египет. – Ты поедешь со мной? – Нет, любовь моя. Только если прикажешь… В военном походе ты становишься другим. В походе ты уже не тот Селим, которого я знаю и люблю. Мой господин – это поэт, отец, образованный и учтивый человек, а не суровый солдат или грозный султан. И солдату не нужна моя нежность. Если я отправлюсь с тобой в Египет, толку от меня будет мало. Зато оставаясь в Константинополе, я стану твоими глазами и ушами. Кто скажет тебе всю правду, если не я? Султан коснулся лба жены поцелуем и прошептал: – Мои глаза и уши – это все? – Нет, конечно же! Я буду присматривать за гаремом и детьми. Весной Нилуфер исполнится тринадцать, и я сама должна обучить ее некоторым вещам. А мой малыш Карим еще не может обходиться без матери, хотя и взрослеет не по дням, а по часам. – Он очень похож на тебя, любимая. Из всех моих сыновей он меньше всего похож на турка. Но мы это изменим, когда он повзрослеет, не так ли? – Если он станет старше, – тихо сказала Сира. Однако Селим уже не слышал жену – он снова обратился к своему давно лелеемому плану, осуществив который мог бы стать духовным предводителем всех мусульман. Скоро он снова поведет в бой армию, только на этот раз его целью будут священные города Мекка и Медина, а затем – Египет. И, конечно же, он последует совету Сиры и назначит Великим визирем Пири-пашу. У его супруги безошибочное чутье на людей. Имея дом своим надежным тылом, он, Селим, сможет всецело сосредоточиться на военных делах. Сообразив, что муж сейчас был весь во власти своих грандиозных планов, Сира тихо вышла из комнаты и не стала заводить речь о Хаджи-бее. А Кызлар-ага находился при смерти. Об этом знали все обитатели Эскисарая, и все горько плакали, ибо в гареме не было никого – от самой ничтожной рабыни до баш-кадин, – кто бы не любил и не уважал мудрого старика. Хаджи-бей начал служить дому Османов с девяти лет, а теперь ему исполнился семьдесят один год. Он жил во времена царствования Мехмеда Завоевателя, Баязета и Селима Первого и даже надеялся застать на троне Сулеймана! Теперь, однако, ага знал, что Аллаху было угодно лишить его этой милости – именно поэтому он и послал за Сирой. Впервые за все годы, что Сира прожила в Турции, она переступила порог обиталища главного евнуха. И была поражена скромностью обстановки – хотя одевался-то ага с утонченной роскошью и пышностью. В тускло освещенной спальне были задернуты все занавеси, а сам Хаджи-бей лежал в постели. В отличие от большинства евнухов, он никогда не страдал тучностью, а теперь и вовсе казался усохшим. Слуга поставил возле его постели стульчик для Сиры, и та тихо сказала: – Никого к нам не впускай без крайней необходимости. Слуга молча кивнул и вышел, оставив баш-кадин наедине с умирающим агой. – Видишь, дочь моя, – начал Хаджи-бей, – нить моей жизни скоро прервется… Она хотела возразить, но он взял ее руку в свою и ласково погладил. И тут Сира заметила, что его некогда ухоженные руки превратились в подобия птичьих лапок с костлявыми пальцами. – Нет, дочь моя, не надо горевать. Меня печалит лишь то, что я не увижу на троне султана Сулеймана. Об этом я и хочу с тобой поговорить. Будущее таит для него опасность. У него слишком много братьев. – Разве можно так говорить, друг мой? Когда-то у моего возлюбленного супруга было десять сыновей. Потом погиб Омар. Затем Касим и Абдулла пали в битве при Чалдиране. А теперь и мой Мурад был убит в Сирии. Осталось всего шестеро. Селиму нужны сыновья. – Селиму, но не Сулейману, – возразил Хаджи-бей. – Дочь моя, ты самая умная из моих учениц, но даже ты не способна взглянуть правде в глаза. Ты живешь в довольстве и безопасности, поэтому перед твоими глазами розовый туман. Селиму осталось недолго. Да, это правда, Сира! Тварь, что поселилась в его желудке, скоро вырастет настолько, что ей больше не останется места. И тогда жизнь султана погаснет, как гаснет пламя свечи на ветру. Сулейман же – его наследник. Но как только Селим умрет, прервется и связь, что все эти годы скрепляла союз его кадин. Мехмед всего четырьмя месяцами младше Сулеймана. Обаятельный и веселый, он пользуется большой популярностью. Неужели ты думаешь, что малышка Фирузи откажется поддержать сына в стремлении к трону? А неукротимая Зулейка? Думаешь, она не способна на интриги? И Сарина, мать единственного сына, – она ничуть не менее честолюбива, чем другие кадин. Когда Селим отправится на небеса, чтобы свидеться с предками, все его сыновья, кроме Сулеймана, уже должны быть там, чтобы приветствовать отца у райских врат. – Нет! – вырвалось у Сиры. – Это придется сделать, дочь моя. Этот совет – вот все, что я могу оставить тебе в наследство. – Ты забыл про моего малыша Карима, Хаджи-бей. Неужели ты думаешь, что я смогу лишить его жизни, что позволю Селиму или Сулейману убить его? Никогда! Мы в муках рожаем сыновей не для того, чтобы их убили, дабы обезопасить преемственность на троне. Эту бойню пора остановить. – Тогда ты погубишь Сулеймана, Сира! Баш-кадин обладает большой властью, а валиде-султан – еще большей, но даже это могущество имеет пределы. Ты не сможешь помешать попыткам недовольных, которые захотят в своих целях воспользоваться Каримом, – а они захотят! Тебе нужно действовать уже сейчас. – Хаджи-бей, я не могу! – Сира тихо заплакала. Тут старик приподнялся на своем ложе, превозмогая бессилие и боль, и снова заговорил: – Не для того я выкупил тебя на аукционе в Кандии, оберегал тебя, обучал и поднимал до высоты нынешнего положения, чтобы ты в конце концов меня подвела. Всю жизнь, за исключением первых девяти лет, дом Османов был моим домом. Я спас его от принца Ахмеда и его матери. И не позволю, чтобы его погубила твоя слабость. Я не требую, чтобы ты лишила жизни сыновей Селима собственноручно. Однако они должны умереть! Иначе Сулейману придется им помочь. Ему с самого рождения твердят, что он станет султаном. И, насколько я знаю Сулеймана, он им станет. С этими словами старик упал на подушки. Сира поднесла к его губам чашу с прохладной водой. – Хаджи-бей, я пойду на что угодно, чтобы уберечь Сулеймана. Но разве нельзя не убивать его братьев? Позволь мне поразмыслить над этим, прежде чем я приму окончательное решение. Старик кивнул. – Да, хорошо. А теперь, дитя мое, я прошу тебя о двух последних милостях. Во-первых, прости, что сегодня был с тобою так суров. – Тысячу раз простила! В сердце я всегда ношу образ человека, который породил меня на свет. Но с тех пор, как мне исполнилось тринадцать, моим отцом был ты. Разве могу я сердиться из-за того, что ты открыл мне правду? Ага улыбнулся, на миг сделавшись прежним Хаджи-беем. – Дочь моего сердца, твое тепло согревает мои старые кости. И вот моя вторая просьба: посиди со мной, пока я не засну. – Она кивнула. – Сира, дочь моя, будь смелой, будь сильной! Пусть ничто не отвлекает тебя на пути к цели. Сулейман будет великим султаном, а ты станешь великой валиде. – Взяв ее за руку, ага закрыл свои темно-карие глаза, и вскоре в его покоях воцарилась тишина, которую нарушали только хрипы тяжелого старческого дыхания. Сира просидела возле его ложа несколько часов, вероятно, на несколько минут даже задремала – и вдруг всполошилась: в комнате стояла гробовая тишина. Сира взяла зеркальце, которое свисало на цепочке на ее талии, и приложила к ноздрям старика. Поверхность зеркала оставалась незамутненной. Только теперь она смогла позволить себе роскошь горестных рыданий. То и дело всхлипывая, Сира вспоминала галантного господина с кожей цвета кофе, который в Кандии с ходу заплатил за нее целое состояние золотом, а затем, укрыв ее наготу, увел с помоста в новую жизнь. Если бы не Хаджи-бей, кто знает, какая судьба ждала бы ее?! Он воспитал ее и возвел на вершину могущества. В своей мудрости он связал ее жизнь с жизнью Селима, а с Селимом она узнала столько любви и доверия, сколько нечасто выпадает женщине. Своим счастьем она была обязана Хаджи-бею. Постепенно ее рыдания стихали. Наконец, взяв себя в руки, Сира вышла из спальни. В дверях стоял стражник. – Кызлар-ага мертв, – сказала она ему. – Позаботься о погребальной церемонии. Глава 32 В самом начале 1617 года армия Селима снова одержала убедительную победу. В Сирии, возле города Алеппо, турки столкнулись с войском правителя мамлюков. Османы значительно усовершенствовали свою артиллерию, и египтяне, как и персы до них, были захвачены врасплох и разгромлены. Не встречая сопротивления, победоносные войска султана Селима прошли по Сирии, Палестине, по долине Нила и подошли к воротам Каира. Здесь Селим высокомерно потребовал, чтобы мамлюкский султан сложил с себя полномочия, но получил презрительный отказ. Тогда турки быстро взяли город, и Селим приказал повесить и правителя Египта, и его сыновей. Его ярость не знала предела, но объяснялась не только жаждой победы над соперником. Эта военная кампания стоила ему жизни еще троих его сыновей. Мурада убили в Сирии, а единственный сын Сарины Баязет и второй сын Селима Мехмед пали в битве за Каир. Таким образом, у него осталось всего четверо сыновей. Да, Селим был прирожденным воином, и его сыновья тоже рвались в бой, но все же он чувствовал себя виновным в их безвременной смерти. Не для того растил он их, чтобы они пали на поле боя – пусть даже смертью храбрых. Хорошо, что его женам передали страшную весть – не пришлось делать это самому, глядя им в глаза! Горе Селима отчасти отступило, когда солдаты привели к нему последнего калифа рода Аббасидов. Этого немолодого уже человека нашли, когда он прятался в подземелье, до смерти страшась турецкого султана. Селим успокоил калифа, обращаясь с ним весьма почтительно. Потрясенный до глубины души, хилый и слабый старик охотно принял в дар четырех пышнотелых красавиц-нубиек средних лет, которых любезно даровал ему турецкий султан. – Мужчина, повидавший на своем веку столько зим, нуждается в заботе и хорошем уходе, – объявил султан. Каждая из новых рабынь калифа отличалась своим особым умением. Одна была замечательной поварихой, другая прекрасно шила, третья умела врачевать, а четвертая делала массаж и рассказывала сказки и увлекательные истории. Старика заботливо отнесли в баню, где его помыли, выбрили, надушили и облачили в новые одежды. Ему позволили выбрать себе покои. Разумеется, ему предстояло отправиться в Константинополь вместе с султаном, чтобы остаток жизни провести в безопасности, почете и роскоши. В благодарность калиф объявил Селима и османских правителей своими преемниками, передав таким образом дому Османов титул Защитника Веры. Султан торжествовал. В Османскую империю теперь входили территории Греции, Балкан, доброй части Восточной Европы, всей Малой Азии с Сирией и Египтом, а заодно и большей частью Северной Африки, а также вся Аравия с ее священными городами Меккой и Мединой. Ни один монарх в мире не мог сравниться могуществом с султаном Селимом! Будучи в Египте, Селим узнал о подвигах Хайреддина, знаменитого пирата, которого боялись все. Хайреддин люто, со всем неистовством фанатика, ненавидел христиан, особенно испанцев. Для него они были неверными, грешными, необразованными дикарями – и, что еще хуже, они убили двух его братьев. Взяв под свое командование корабли погибших братьев, он преследовал испанцев везде – от Туниса до Балеарских островов. Он перевез к безопасным берегам Африки бежавших из Испании мавров, атаковал галеры преследователей и включил их в состав своего флота – как и несколько кораблей Папы Римского, гребцами на которых были теперь бывшие капитаны со своими экипажами. Прослышав, что в Испании начинается новая волна преследований мавров, Хайреддин вместе с испанскими мусульманами вторгся в мягкое и жирное подбрюшье Испании, громя монастыри, церкви, гарнизоны и замки. Он покинул разоренную страну с богатой добычей – взял столько, сколько могли унести его люди. Венцом его победоносного похода стало освобождение оставшихся семидесяти тысяч мавров, которых он благополучно перевез в Северную Африку. Благодарные мавры толпами пополняли ряды пиратского воинства. Узнав о похождениях Хайреддина, Османский султан послал за пиратом. Хайреддин явился, поскольку был далеко не глуп. Слава о нем шла по всему Средиземному морю, – но что такое слава пирата по сравнению с подвигами великого султана Турции? Пират был сыном крестьянина и не забывал об этом. Полномочия Великого Тюрка обеспечили бы ему уважение и почет в мусульманском мире. Стоя на высоком помосте, Селим едва сдерживался, чтобы не расхохотаться при виде приближающегося предводителя пиратов. Среднего роста, он был мускулист, точно борец. Копна ярко-рыжих волос и клочковатая борода были напомажены и надушены. Султан, знакомство которого с рыжеволосыми ограничивалось лишь Сирой и их младшим сыном, счел Хайреддина в высшей степени нелепой и уродливой фигурой. – Да проживешь ты тысячу лет, о мой падишах! – раздался зычный, громоподобный голос. Селим принял приветствие с любезной улыбкой и сразу перешел к делу. Хайреддин был возведен в ранг бейлербея со всеми причитавшимися знаками отличия – то есть получил меч и отличного арабского жеребца. Когда же новый бейлербей согласился сопровождать в Константинополь флотилию из двадцати пяти кораблей, груженных богатой добычей султана, Селим добавил еще и полк янычар, а также батарею тяжелых пушек. Хайреддин пришел в несказанный восторг. Отныне он был готов сражаться за Османскую Турцию, гордо распустив ее флаг на главной мачте флагманского корабля. Султану же отходили сорок пять процентов от той добычи, что пират добывал в каждом очередном походе. Остальное полагалось делить между пиратом, его капитанами и остальными людьми. Весьма довольный собой Селим покинул Египет; теперь ему предстояло проделать дальний путь назад в Константинополь. А Хайреддин сделался плетью, с помощью которой он мог отныне держать в страхе христиан всего Средиземноморья и тем временем спокойно обдумывать план похода на Запад. Вернувшись в столицу ранней весной 1518 года, Селим узнал, что Сира временно назначила на должность кызлар-аги евнуха Анбера, когда-то бывшего главным евнухом во Дворце Лунного Света. Селим одобрил это назначение, сначала – с глазу на глаз с Сирой, когда они вместе навестили скромную могилу Хаджи-бея, а затем и публично – через главного визиря Пири-пашу. Причем Пири-паша полностью оправдал ожидания Сиры. В отсутствие Селима две старшие дочери впервые сделали его дедом двух прекрасных внуков. Нилуфер же исполнилось пятнадцать, и она, наконец, созрела для замужества. При некотором содействии Сиры султан выбрал ей в мужья Ибрагима. В Магнесию отправили гонца – Сулейману с Ибрагимом надлежало вернуться в Константинополь в течение месяца. Тем временем во дворце вовсю шли приготовления к грядущему торжеству. Сарина, которая и к сорока годам не научилась сдерживать свой острый язычок, доводила нового агу до слез; ей во что бы то ни стало хотелось самой украсить к свадьбе сад. Спор уладила Сира, любезно попросив Анбера уважить просьбу испанки. – Это облегчит ее горе, ведь она оплакивает сына, принца Баязета, – заметила баш-кадин. И Анбер уступил, радуясь предлогу избавиться от четвертой кадин султана. Сарина тут же помчалась в султанские теплицы, и отныне у садовников не было ни минуты покоя. Угрозами и уговорами она добилась того, что произошло чудо. В день свадьбы Нилуфер в садах Енисарая благоухали золотые офирские розы в полном цвету, и каждый розовый куст был помещен в высокую вазу из бирюзовой эмали. На клумбах же распустились тысячи белых, как бумага, нарциссов и бледно-желтых тюльпанов. Буйным цветением радовали персиковые, вишневые и миндальные деревца – как всегда бывало каждую весну. В оставшиеся до свадьбы дни в стенах гарема царило сущее светопреставление. Нилуфер полагался новый гардероб, в том числе – триста пар шаровар, триста платьев с длинными разрезными рукавами, триста подбитых мехом или атласом парадных платьев, триста шелковых, газовых или простых шерстяных блуз, триста ночных рубашек, триста комплектов нижнего белья и триста пар туфелек. А драгоценности, которые девушка получила от родных, сложили в три больших сундука. Ибрагим послал к своему банкиру из семьи Кира, дабы тот купил дворец, приличествующий царственной невесте. Эстер Кира, которая пользовалась правом свободно входить в гарем и выходить в большой мир за его высокими стенами, охотно вызвалась быть посредницей между принцессой и ее будущими родственниками. На маленьком мысу, который вдавался в Босфорский пролив, Нилуфер уже приметила изящный мраморный дворец, белый, точно сливки, и решила, что хочет жить именно там – больше нигде. Владелец дворца, догадавшись о цели покупки, заломил за свою собственность неслыханную цену. Но семейство Кира состояло отнюдь не из простаков. Втайне наведя кое-какие справки, они выяснили, что несговорчивый владелец дворца, пользуясь тяготами военного времени, продавал армии припасы по явно завышенной цене, а подобное преступление по строгим законам Селима каралось смертью. Предупрежденный другом о неминуемом разоблачении, владелец дворца попросту сбежал. Дворец же был конфискован и подарен семье Кира в награду за верную службу. А уж они продали дворец Ибрагиму по справедливой цене. Свадебные торжества по случаю замужества сестер-близнецов длились всего три дня, поскольку султан горел желанием поскорее отправиться в Сирию. Однако Нилуфер была любимой дочерью Селима, и он решил устроить такой праздник, чтобы подданные запомнили его надолго. Свадьбу предстояло устроить в садах Ени-сераля. А на морском берегу Селим специально выстроил красивый павильон, где новобрачные собирались провести свои первые ночи. Это было небольшое одноэтажное здание с мраморными колоннами и занавесями из красного шелка. Там устроили три роскошно обставленные комнаты, а крышу сделали в виде позолоченного купола с окошками, напоминающего палатку. Павильон же, расположенный сразу за воротами дворца, отражался в водах бухты Золотой Рог – это было чудесное место для принцессы и ее молодого супруга! Сулейман прибыл в столицу в сопровождении Ибрагима и Гульбехар всего за неделю до свадьбы, и принц очень радовался – ведь друг детства вскоре должен был стать его зятем. И вот наступил день свадьбы – чудесный майский день. По всему городу разносились протяжные крики муэдзинов, возносившиеся в кристальную чистоту голубых небес. В полдень, после полуденной молитвы, Ибрагим в сопровождении принца Сулеймана и его зятьев, Хуссейна и Риза бен Исметов, прибыл в Великую Мечеть, бывшую некогда византийским храмом Святой Софии. Там, под стенами Ени-сераля, Ибрагим официально сочетался браком с Нилуфер-султан, которую представлял новый кызлар-ага. Затем мужчины вернулись во дворец, чтобы начать пировать. В саду установили павильон, расписанный красными, зелеными и синими узорами, и находился этот павильон под парчовым навесом, который обеспечивал приятную прохладу. Здесь устроились султан, его сыновья и зятья. А в соседнем павильоне собрались женщины. На Нилуфер были шаровары цвета бледной лаванды, подхваченные на щиколотках алмазными застежками. Сверху она надела лавандового же цвета платье с длинными разрезными рукавами, расшитое аметистами, жемчугом и алмазами, а поверх – еще и накидку темно-пурпурного шелка, расшитую золотой и серебряной нитью и украшенную алмазами. Подкладка была выполнена из чередующихся полос золотой и серебряной парчи. Голову Нилуфер венчала шапочка в тон накидки. Ее длинные темные волосы свободно падали ей на плечи, и лишь одну прядь заплели в косу, перевитую жемчужной нитью. На тонкой шейке сверкало великолепное алмазное ожерелье. Но баш-кадин, которая подвела Нилуфер к жениху для официального знакомства, едва ли не затмевала свою дочь. Сира была ослепительна в бежевом и в золотом, а ее волосы на ярком весеннем солнце горели, как огонь. На шее же сверкали знаменитые изумруды. Поклонившись султану, она поцеловала дочь, а потом долгую минуту пристально смотрела ей в глаза. Нилуфер ласково погладила мать по щеке, смахнув крошечный алмазик непрошеной слезы. – Это от счастья, – прошептала баш-кадин. – Я знаю, мама. Они повернулись к кызлар-аге, и тот, взяв правую руку Нилуфер, вложил ее в правую руку Ибрагима. Затем Ибрагим, приподняв чадру своей невесты, приветствовал ее нежным поцелуем. – Наконец-то ты стала взрослой, – прошептал он. – Надеюсь, я не зря старалась, – прошептала в ответ девушка. – Уверен, что не зря, – Ибрагим улыбнулся и подвел невесту к помосту, устроенному специально для них. – Мы будем очень счастливы, – прошептала Нилуфер. – Не сомневаюсь, – с улыбкой отозвался Ибрагим. Когда пролетели семь праздничных дней и Ибрагим сопроводил молодую жену во дворец, где им предстояло жить, от благодушного настроения Селима не осталось и следа. Неделя пиршественных излишеств не прошла для него бесследно. И если обычно мучительную боль удавалось заглушить посредством лекарств и диеты, то теперь боль вернулась, усилившись троекратно. И тогда Селим послал за Сулейманом. Преступая порог отцовских покоев, принц был в прекрасном настроении, что, к несчастью, разгневало Селима сверх всякой меры. Подав сыну знак садиться, он сразу приступил к делу. – Из Магнесии я получал дурные донесения на твой счет, – заявил султан. – Глупости! – воскликнул Сулейман. – И город, и провинция процветают! – Под руководством Ибрагима, но не под твоим! – закричал султан. – А ты убиваешь время на охоте и развлекаешься с Гульбехар! Ты проводишь с нею дни и ночи напролет! Так мог бы, по крайней мере, осчастливить меня внуком. Ты не оправдал моих надежд! – Но почему?… В моей провинции – покой и порядок. И что за беда, если это – скорее заслуга Ибрагима, нежели моя? Разве не ты говорил, что я должен уметь использовать таланты людей, которые меня окружают? Ибрагим не принимает решений, не поставив меня в известность. А что до Гульбехар… Наверное, тебе будет приятно узнать, что она ждет ребенка. Селим фыркнул и проворчал: – Ты отказался ехать со мной в Сирию и Египет. Если турок меняет седло на ковер – он больше не турок, а ничтожество. Жалкое ничтожество! – А… вот мы и нашли тот шип, что язвит твое сердце, отец! Ты все еще сердит, потому что я отказался участвовать в твоем походе. Но как я мог управлять Магнесией и в то же самое время воевать? – Разумеется, Сулейман не сказал отцу про тайное письмо своей матери, которое гласило: «Не езди с отцом в Египет! Заговорщики хотят тебя убить, чтобы сделать наследником Мехмеда!» Но убили-то как раз Мехмеда, его любимого брата. И Сулейман гадал: действительно ли был заговор? Как бы то ни было, его мать, как всегда, оказалась мудрее всех. – Мехмед поехал со мной, – но все же управлял своим Эрзерумом! – воскликнул Селим. – Эрзерум управляется из рук вон плохо, – возразил принц. – Это самый злосчастнейший город нашей империи. И не говори мне о Мехмеде. Он был бы сейчас жив, если бы не поехал с тобой на войну. И я бы не потерял любимого брата! – Пири-паша даст тебе знать, если мы решим вернуть тебя в Магнесию, – проворчал Селим. – Я ожидаю твоих приказаний, падишах. – Сулейман поднялся, собираясь уйти. – Сулейман! – резко окрикнул сына султан. – Я не давал тебе позволения уходить! Я задумал один план, и мне нужно знать твое мнение. Я хочу напасть на Родос. На этом острове христиане выстроили крепость, и это слишком близко от наших границ! Что скажешь? – Ты прав, отец, как всегда прав. И я поеду с тобой, если нужно. – Нет. Я берег тебя и не хотел, чтобы ты подвергался опасности. Ты мой наследник, Сулейман, только ты. А если я тебя потеряю, то мне придется ждать, когда подрастет кто-нибудь из твоих братьев. Ох, разве можно побороть судьбу? Болезнь подтачивает мои силы, превращая в немощного старика. Теперь ступай, сын мой. Возвращайся к Гульбехар. Ты, может быть, не знал, но это твоя мать отговорила меня взять себе эту прелестницу. Наверное, я много потерял, а? Сулейман улыбнулся. – Гульбехар – само совершенство, но для тебя, отец, никто не сравнится с моей матерью! Ты ничего не потерял, зато через несколько месяцев получишь внука. Султан долго смотрел на старшего сына. – Нет, ты не великий полководец, – сказал он наконец. – И не великий правитель. Зато, клянусь Аллахом, сын мой, ты великий дипломат! – Господин, я никогда тебя не подводил. И не подведу. Султан поднялся и, проводив сына до двери, на прощание ласково похлопал его по плечу. Затем снова уселся среди подушек и погрузился в раздумья. Он всегда смело смотрел фактам в лицо, и сейчас ему было ясно, что он умирал. Да-да, он прекрасно это понимал. А эти глупцы лекари даже не хотели говорить, что смерть его близка! Впрочем, султан и без них знал, что еще несколько коротких месяцев – и он окажется у райских врат. И все же Селим роптал на судьбу. За пятьдесят один год жизни он так недолго был султаном! А ведь он нужен Турции! Ему уже удалось значительно расширить границы империи. Когда же Родос будет взят, он снова обратит свой взор на Западную Европу. Ему столько еще предстояло сделать! Но, увы, он не мог положиться на то, что старший сын довершит начатое им дело. Ах, Сулейман, Сулейман… Он был таким красивым мальчиком, таким добрым и ласковым… Хватит ли ему сил, чтобы держать в узде империю? Но разве у него был выбор? Ведь старшие сыновья мертвы, и теперь у него, у Селима, остались только Хасан, Нуреддин и Карим. Хасан слишком увлечен науками – таким же был когда-то и Коркут. Но одни лишь науки не сделают султана великим. Нуреддин может быть очень жестоким, но именно поэтому ему нельзя быть султаном. А Карим в свои пять лет еще слишком мал. Следовательно, надо поставить на Сулеймана, которому с самого рождения было предначертано стать султаном. А потом мысли Селима обратились к Родосу. Разве можно терпеть подобную наглость?! Маленькая христианская цитадель укрепилась в уголке Средиземного моря, возле самых границ Османской империи! Год перевалил за половину, так что он уже не успеет собрать армию. Кроме того, нужно было разработать план действий… Ведь Родос неприступен, а его защитники – отчаянно храбры. Селим умел отдавать должное противнику, если было за что. Немного чести сражаться с трусливым врагом. Но родосские рыцари – достойный противник, и Селим уже предвкушал славную битву. Он задержится в Константинополе еще недолго, чтобы завершить давно задуманную реформу, до которой никак не доходили руки. Из тех шести лет, что он был султаном, четыре года прошли в походах. Может быть, Сулейман прав? Как можно управлять империей – и одновременно сражаться? Ему бы побольше проводить времени с семьей. Когда-то он был отцом шестнадцати детей – десятерых сыновей и шести дочерей. А сейчас у него остались четверо сыновей и дочери. Вспомнив прожитые годы, Селим тихо рассмеялся. Как хороша была жизнь в те далекие дни во Дворце Лунного Света! Тетя Рефет вместе с Сирой управляли домочадцами, а Сарина рассерженной осой носилась по саду, вечно досадуя, что он, Селим, не умеет отличить драгоценный цветок от простого сорняка. Сарина очень понравилась бы его деду! Прославленный завоеватель сам был прекрасным садовником. Воспоминания уносили султана все дальше. Теперь он видел, как его дети, точно новорожденные щенки, делают первые неуверенные шаги на зеленой лужайке. А его кадин с просвечивающими сквозь тонкую ткань шаровар ногами весело бросали друг другу яркий мяч. Ему даже показалось, будто он слышит их серебристый смех и чувствует на губах соленые брызги, которые ветерок приносит с моря. Сколько лет они вместе? Почти двадцать шесть. Селим даже немного пожалел, что не мог сбросить с плеч бремя султана и вернуть те беззаботные дни. Но куда привел бы этот обратный путь? К бездонной пропасти, в дальнем конце которой лишь хрупкие воспоминания – горькие и сладостные одновременно. Так что выбора у него не было. Следовало идти только вперед. Глава 33 И снова Селим, покинув столицу, отправился в поход. Понимая, что хорошо укрепленный Родос с ходу не взять, он повел свою армию на маленький полуостров, располагавшийся как раз напротив острова – тем самым он получал двойную выгоду. С одной стороны, можно было без помех производить разведку позиций врага, а с другой – оказывать психологическое давление на островитян, которые, увидев столь внушительную армию, возможно, не захотят помогать осажденным христианам. А в Константинополе жизнь кадин пошла как обычно. Хасана и Нуреддина отправили в военный лагерь в Скутари, и султан сказал, что будет получать донесения об их успехах. А если принцы проявят старание, то смогут в конце концов присоединиться к армии, когда начнется атака Родоса. Только младшие принцессы и маленький принц Карим остались в гареме с матерями. Перед отъездом в Анатолию султан предложил, чтобы Карим обзавелся собственными придворными, но предусмотрительная Сира попросила разрешения оставить Карима при себе – хотя бы до тех пор, пока родосская кампания не завершится. Наступило лето, и баш-кадин стала бабушкой во второй раз. Еще до отъезда Селима пришло сообщение из Магнесии, что Гульбехар счастливо разродилась сыном, которого, к величайшей радости султана, нарекли Мустафой. А всего неделю спустя Нилуфер тоже стала матерью сына, которого назвали Мехмедом. День проходил за днем; когда же в городе появились первые случаи чумы, обитатели Эскисарая не придали этому особого значения. Ведь чума приходила каждое лето, если погода выдавалась особенно жаркой. Заболели несколько рабов из конюшен, но эти люди никогда не вступали в контакт с обитателями гарема. Поэтому никто особенно не волновался. Но однажды Анбер принес баш-кадин страшную весть. В Скутари заболели молодые принцы. Если бы Сира не прожила столько лет рядом с Фирузи и Зулейкой, она, возможно, не сделала бы того, что сделала. Но слишком сильна была связь между ними, и она приказала едва живому от страха Анберу привезти принцев домой, а сама пошла сообщить о беде их матерям. Уединенный Черепичный Дворик, которым почти не пользовались, теперь подготовили для приема больных сыновей султана. Обе матери были готовы броситься к сыновьям, чтобы их выхаживать, но Сира – впервые с тех пор, как их троица заключила союз, – употребила свою власть баш-кадин. Пойти к больным могла только одна из них, и решить дело должен был жребий. Зулейка выиграла. Смертельная болезнь сразила Хасана и Нуреддина. Чумные нарывы еще не выступили, но страдания принцев были ужасны. К султану отправили гонца с сообщением о том, что его сыновья при смерти. Вспомнив слова умирающего Хаджи-бея, Сира поняла: еще несколько дней – и из десяти сыновей Селима в живых останутся только двое. Ее старший и младший. И вот тогда-то у нее и начал складываться дерзкий план… Сира никак не могла допустить, чтобы Карим стал пешкой в политической игре и угрозой для Сулеймана. С другой же стороны, ее старший сын с его добрым сердцем не сможет убить младшего брата – да она ему и не позволила бы. Но Карим мог бы стать игрушкой в руках тех, кто желал погубить и Сулеймана, и всю империю. Более того, он мог бы стать марионеткой в руках европейских монархов, чья жадность и страх перед Турцией были всем известны. Раз в две недели в гарем приходила Эсфирь Кира; и вот однажды Сира пригласила ее прогуляться в своем собственном садике. В этом не было ничего неожиданного, потому что баш-кадин часто прогуливалась здесь и болтала с молодой иудейкой. Но сейчас Сира сразу приступила к делу. – Эсфирь, я хочу просить тебя об огромном одолжении. – Дорогая госпожа, я сделаю для тебя что угодно! – Не спеши соглашаться, милая. Я прошу тебя спасти одну жизнь, но вместе с тем, возможно, подвергнуть опасности собственную жизнь и жизнь своих близких. Нет-нет, иди и не останавливайся. И постарайся ничем не выдать свое удивление – о чем бы ни зашла сейчас речь. Даже за мной все время следят. Принц Хасан и принц Нуреддин умирают, – продолжала Сира. – Вскоре у моего господина в живых останутся только два сына. Но Сулейман – наследник, и потому мой маленький Карим окажется в страшной опасности. Я не могу допустить, чтобы его использовали против Сулеймана! Но и допустить, чтобы его безжалостно убили ради безопасности Сулеймана, я тоже не могу. С твоей помощью я хочу сделать так, чтобы его сочли умершим от чумы и тайно переправили на мою далекую родину. Эсфирь наклонилась, чтобы понюхать огромную красную розу. – Да, – сказала иудейка, – это можно устроить, и, должно быть, сама судьба тебе ворожит, госпожа. Как раз в эту минуту в бухте стоит шотландский корабль из Лидса. И через пять дней на этом корабле отплывает мой брат Иосиф. Он едет к нашим родственникам в Эдинбург, чтобы привезти им запас золота и перенять их особое умение вести дела. Иметь дело с шотландцами – совсем не то, что с остальными европейцами. Сира тихо рассмеялась. – Охотно соглашаюсь. Я-то помню годы своего детства… – Сколько еще осталось молодым принцам, госпожа? – Мы не получали известий со вчерашнего дня. Но я думаю, что к вечеру или к следующему утру они уже встретятся со своими братьями в раю. – Тогда Карим должен заболеть уже сегодня. – Эсфирь сунула руку в складки своего платья. – Вот, возьми это, – сказала она, вкладывая в руку Сиры маленький пакетик. – Подмешай это снадобье в еду или в питье. Оно ему не повредит, только вызовет лихорадку на двенадцать часов. Утром воспользуйся своей властью баш-кадин и прикажи вывезти обоих принцев из Черепичного Дворика, чтобы самой ухаживать там за маленьким сыном. – Но там Зулейка… Она уже ухаживает за умирающими. – Госпожа Зулейка слишком устала. Ей следует отдохнуть. А ты главная в гареме, и она тебе подчинится. Но помни: Черепичный Дворик нужно подвергнуть обеззараживанию, прежде чем ты удалишься туда. И не бойся чумы. Говорят, что иудеи не болеют чумой, и это правда. Исаак бен Иуда, старый лекарь из нашего квартала, говорит, будто это от того, что мы соблюдаем закон и любим чистоту. Он считает, что чума – порождение нечистот. Те немногие, кто заболел здесь, во дворце, работали в конюшнях – не самое чистое место. Оба принца подхватили болезнь в Скутари, – но какой солдат, будь то турок, христианин или иудей, может соблюсти чистоту? Через три дня ты потребуешь, чтобы тебе доставили гроб, и объявишь сына умершим. Вечером второго дня я навещу тебя, якобы – принесу лекарства. Но вместо этого я тайно принесу в гарем тело ребенка, умершего естественной смертью. Пронесу его, спрятав в корзине. И точно таким же способом вынесу из дворца принца Карима. – Его придется переодеть, Эсфирь. – Да, верно. Такой головы – рыжей, точно морковка – нет больше ни у кого в Константинополе. И кожу придется сделать потемнее. – Девушка снова порылась в карманах и достала еще два пакетика. – Вот этот, синий, сделает рыжие волосы угольно-черными, а красный нужен для того, чтобы сделать смуглой светлую кожу. Спрячь их в другой карман, чтобы не спутать с тем зельем, которое нагоняет жар. Сира поспешила спрятать разноцветные пакетики; пора было возвращаться во дворец. – И вам понадобится помощник, госпожа, – продолжала девушка. – Мне помогут Мэриан и ее юная дочка Рут. Эсфирь, дом Кира должен открыть счет для Карима в Эдинбурге. Я стану тайно посылать для него деньги. Мальчика будут звать Чарльз Лесли. Нужно отдать его в школу Аббатства в Гленкирке, пусть его воспитают монахи. Я дам мальчику письмо для аббата, который некогда был духовником нашей семьи. – Все так и сделаем. Я же обещала вам помочь, дорогая госпожа! – Ах, моя милая!.. – воскликнула Сира. – Но это чрезвычайно опасный план. И если он откроется, то всех нас постигнет страшная смерть. Ты уверена, что хочешь попытать судьбу? И что скажет твой брат? – Да, я уверена, госпожа, – твердо отвечала Эсфирь Кира. – Когда мы с Иосифом осиротели и наши родственники привезли нас в Константинополь, мы были очень бедны. Но благодаря вашей доброте и покровительству мы завоевали положение в обществе и стали богатыми. И поэтому, госпожа, мы для тебя готовы на все. – Благослови тебя Господь, Эсфирь. Пока я жива, ты никогда и ни в чем не будешь нуждаться. Иудейка с удивлением взглянула на собеседницу. – Вы сказали «Господь», госпожа?… Сира рассмеялась. – Видишь ли, дорогая, когда в тринадцать лет меня привезли в Турцию, я решила, что Аллах – просто турецкое имя Господа. И это избавило меня от многих бед. Торговка усмехнулась. – Конечно, госпожа. Уж я-то понимаю… Когда Эсфирь ушла, Сира отпустила служанок и снова вышла в сад в сопровождении Мэриан и Рут. Все сели возле пруда, и баш-кадин посвятила Мэриан и ее дочь в свой план. Рут было всего девять, однако Сира знала, что может доверять девочке. И действительно, девочка внимательно слушала баш-кадин и не перебивала. Мэриан же вдруг воскликнула: – Слава богу, миледи! Хорошо, что вы одумались и вняли, наконец, предостережению старого кызлар-аги! – Так Хаджи-бей говорил с тобой? – удивилась Сира. – За несколько дней до смерти, миледи. Но едва ли он заподозрил бы, что вы захотите устроить дело именно таким образом. Сира тихо засмеялась. – Да, действительно, старика бы хватил удар. И я осмелилась на это лишь потому, что Карим внешне – вылитый шотландец. – Ничего не бойтесь, миледи. Мы с Рут вам поможем. Мы пойдем с вами в Черепичный Дворик. Дайте мне жароповышающее снадобье! Я схожу на кухню и прослежу, чтобы сегодня же вечером Кариму подали к ужину клубничный шербет. Карим его очень любит и не откажется съесть. Туда я и волью снадобье. Вы предупредите сына? – Только тогда, когда мы будем в Черепичном Дворике. Он умный мальчик и все поймет. – Сира окунула руку в прохладную воду озерка. – Зулейка присылала сообщение о здоровье принцев? – За целый день ни слова, миледи. – Разве евнухи не подходили к воротам, чтобы узнать, что там? – Они боятся чумы, миледи. Сира нахмурилась. – Мы должны все выяснить. Держать нас в неизвестности – на Зулейку это не похоже. Должно быть, случилось… что-то страшное, и она не смогла дать нам знать. И Сира поспешила к воротам Черепичного Дворика. – Зулейка, это я, Сира! Как здоровье принцев?! – громко прокричала она. В ответ – тишина, и Сира снова закричала: – Зулейка, ты здорова?! Прошу, ответь мне! И снова молчание. Обернувшись, Сира распорядилась: – Мэриан, беги к главным воротам и позови сюда евнухов! Скажи им, что так приказывает баш-кадин. А если не послушаются – с них заживо сдерут кожу. До смерти напуганные евнухи появились очень быстро. – Ломайте ворота, – приказала Сира. – Госпожа баш-кадин, тогда чумная зараза вырвется наружу… – пробормотал один из евнухов. Зеленые глаза Сиры грозно сверкнули. – Немедленно открой эти двери! Или я собственноручно вспорю твое жирное брюхо! Минуту спустя ворота были сломаны. И, едва распахнулись створки, – наружу вырвался сладковатый тошнотворный запах. Прижав к носу надушенный носовой платок, Сира шагнула через порог, свободной рукой махнув остальным, чтобы держались подальше. В комнатах царил полумрак, а масло в лампах почти выгорело. Из маленькой передней Сира прошла в главную комнату. Сколько бы ни суждено ей было еще прожить, никогда не забудет она открывшейся ее глазам картины. Мертвые Хасан и Нуреддин лежали в своих постелях. А Зулейка находилась на полу; жестокая судорога скрутила прекрасное тело, а на потемневшем лице запеклась кровь. Одна ее рука была запрокинута над головой, так что взгляду открывался набухший, но не вскрывшийся чумной бубон. Сира знала: такой бубон, если он не лопнул или не был вскрыт ножом хирурга, означал для больного смерть. Она нагнулась и поднесла зеркальце к ноздрям лежавшей на полу женщины. Зулейка была мертва. Баш-кадин медленно выпрямилась; казалось, она в единый миг состарилась. «Я не смогу просидеть здесь три дня с Каримом», – подумала она. Выйдя в переднюю, Сира услышала собственный голос: – Принцы и кадин Зулейка умерли. Принесите сюда гробы, чтобы их похоронить. Сожгите все, что тут есть. И пусть весь Черепичный Дворик ототрут щетками с обеззараживающими жидкостями. Нельзя, чтобы чума распространилась дальше по дворцу. – Но кто станет это делать? – спросил евнух. – Разве у нас нет рабов?! – в гневе закричала Сира. – Зови их немедленно! А ты, трусливый жирный сын свиньи, лично проследишь за их работой! И смотри, чтобы все было сделано на совесть, а не так, как ты заботился о кадин Зулейке и сыновьях султана. Не вздумай сказать, будто она не звала на помощь, когда поняла, что тоже заразилась! Помоги тебе Аллах, когда об этом узнает султан! Евнух в ужасе вытаращил глаза. Никогда не видел и не слышал он, чтобы баш-кадин давала волю гневу. К счастью для них обоих, подошла Мэриан и увела хозяйку. Потом Сира едва понимала, что происходило вокруг. А Мэриан поспешно сняла с нее одежду и отдала Рут, приказав немедленно сжечь. Потом Сира очутилась в бане, и Мэриан, выгнав банщиц, начала тереть ее какой-то вонючей гадостью и поливать нестерпимо горячей водой. – Теперь все хорошо! Теперь вы снова живая, миледи, – пробормотала Мэриан. – Но я не смогу отвести туда Карима, – прошептала Сира. – И можете, и отведете. Потому что вы должны это сделать. Или вы хотите, чтобы он умер от удавки палача? – прошипела Мэриан. – Поймите, это – его единственный шанс. А теперь молчите. Здесь и у стен есть уши. Последнее ведро горячей воды – и вот Сира уже покорно идет за Мэриан в прохладную комнату. Она растянулась на мраморной скамье, и массажистка принялась натирать ее маслом диких цветов. А потом Сира провалилась в благословенное забытье сна. Выйдя на цыпочках, Мэриан взглянула на служанок и проговорила: – Баш-кадин испытала жестокое потрясение. Кадин Зулейка и оба принца мертвы. Именно она их нашла. Разбудите ее через два часа и подайте кофе. Теперь путь Мэриан лежал в покои Фирузи, куда уже успела прибежать также и Сарина. – Что произошло с Сирой? – с тревогой спросила четвертая кадин. – Слухи разносятся по гарему со скоростью пожара. – С моей госпожой все будет хорошо, госпожа Сарина. Сейчас она отдыхает. И я сама хочу сообщить вам страшную новость, прежде чем проболтается кто-нибудь из рабов. – Оба принца умерли? Мэриан кивнула. – И кадин Зулейка – тоже. Известий не было целый день, и моя госпожа встревожилась. Она пошла проверить, в чем дело. Она-то их и нашла. Бросившись в объятия друг другу, Фирузи и Сарина горько зарыдали. Мэриан же тихо вышла. Затем англичанка направилась на кухню, где готовили для кадин, и там от имени госпожи Сиры распорядилась, чтобы принцу Кариму к ужину подали клубничный шербет. Кухарка, которая уже слышала о смерти принцев и одной из кадин, про себя подивилась силе характера баш-кадин. Такое горе, а она вспомнила, какой сладкоежка ее младшенький! Когда настал вечер, Сира уже немного оправилась и пригласила отужинать с ней Фирузи, Сарину и детей. Это была очень печальная трапеза. Дети уже знали, что двое старших братьев и кадин Зулейка умерли. А баш-кадин объявила, что берет на свое попечение Махпейкер, маленькую дочку Зулейки. Ужин подходил к концу, и дети обрадовались, когда принесли сладкий шербет и миндальные пирожные. Сира не осмеливалась даже мельком взглянуть на Карима. Она знала, что Мэриан так или иначе изыскала способ подмешать снадобье Эсфирь в его порцию… Тревожась о сыне, в ту ночь она не могла заснуть. Наконец, уже на рассвете, когда муэдзин призывал правоверных к молитве, Сира встала, быстро прочла положенные молитвы и бросилась в комнату Карима. Мальчик беспокойно метался на постели, обливаясь жаркой испариной. Сира поглядела на спавшую на полу няньку сына и в сердцах пнула ее ногой. – Вставай, негодяйка! Ты проспала утреннюю молитву, а мой сын заболел и страдает! Девушка вскочила на ноги. – Госпожа, я не смыкала глаз всю ночь и вздремнула всего лишь на минутку! – Лгунья! Погляди на принца! Он обливается потом! Никакая лихорадка не может начаться так быстро. Ты храпела всю ночь! Как свинья в хлеву! Испуганная нянька склонилась было над принцем, затем попятилась, дрожа всем телом. – Чума!.. – зарыдала она. – Принц заразился чумой!.. – Прекрати вопить и приведи лекаря! Девушка убежала, чтобы через несколько минут вернуться в сопровождении Аладдина Сердета. Лекарь быстро осмотрел стонавшего в беспамятстве ребенка, отметив и бешеный стук сердца, и страшный жар, и припухший, покрытый белесым налетом язык. – Чума, – вынес он свой приговор. – У принца все признаки чумной заразы. Его нужно немедленно унести туда, где он останется один. Иначе принц заразит весь дворец. Я пришлю вам невольницу. – Нет, – сказала Сира. – Я буду ухаживать за ним сама. – Госпожа, я не смогу поручиться за твою жизнь! Султан меня убьет, если ты тоже умрешь – как госпожа Зулейка! – Мне болезнь не страшна, Аладдин Сердет! Я переболела чумой в детстве, – не моргнув глазом, солгала Сира. – И я буду не одна. Со мной пойдут мои рабыни, Мэриан и Рут. – В таком случае я не могу отказать матери в праве выхаживать свое дитя. Я дам распоряжение кухарке насчет диеты для принца. А если у него вздуется чумной бубон, оставьте его на несколько часов, чтобы лопнул. А не лопнет – вскройте его ножом. Может быть, это спасет ему жизнь. – Лекарь вынул из своего ящичка маленький острый инструмент и подал Сире. – Если же нарывов не будет, то мальчик умрет наверняка, – добавил он со вздохом. Черепичный Дворик, отмытый всеми возможными средствами и заново обставленный, уже через час был готов принять новых постояльцев. Туда и вошла маленькая процессия, состоявшая из Сиры и Мэриан с Рут, которые несли носилки с «заболевшим» принцем. В воротах Сира задержалась, чтобы поговорить с трусливым евнухом. Любезно извинившись за свою давешнюю вспышку гнева, она подала ему небольшой кошелек с золотыми – он славно потрудился, наводя чистоту в комнатах! Глаза Сиры наполнились слезами, когда она начала говорить, как надеялась, что никогда больше ее нога не переступит этого порога, да еще – в подобных обстоятельствах! Евнух немедленно проникся сочувствием и поклялся, что будет бдительно их охранять. – Пусть никто не входит сюда, – велела напоследок Сира. – Когда же нам принесут поесть, позвони в колокольчик у ворот и просунь еду в желоб. – Ободрительно улыбнувшись и похлопав евнуха по руке, Сира вошла в ворота Черепичного Дворика. А через несколько часов жар у Карима прошел, и мальчик проснулся свежим и бодрым – будто после долгого целительного сна. – Мама, где мы? – спросил он. – В Черепичном Дворике, сынок. – Правда, что Хасан и Нуреддин умерли тут? – Да. – Тогда почему мы здесь? – Потому что все думают, будто у тебя чума. – Я заболел? – Нет. – Тогда давай уйдем отсюда и скажем, что я не заболел. – Карим, я хочу, чтобы ты сейчас очень внимательно выслушал меня. Скажи, ты знаешь, кто будет следующим султаном после твоего отца? – Мой брат Сулейман. – Правильно. Но знаешь ли ты, что будет с тобой, когда Сулейман сядет на трон? – Карим помотал головой, и его мать тихо сказала: – Он тебя убьет. Маленький мальчик в испуге вздрогнул. – Но почему, мама? Я люблю брата, а он любит меня. Он сам мне так сказал. – Да, сынок, он тебя любит. Но закон велит, чтобы он убил своих соперников, потому что наследник может быть только один. Если он тебя не убьет, найдутся злые люди, которые воспользуются тобой, чтобы лишить его власти. И в конце концов ему все равно придется подчиниться закону – иначе люди скажут, что он плохой султан. Но ты же хочешь, чтобы Сулейман был хорошим султаном, правда? Мальчик энергично закивал головой. – Я уеду, мама! Тогда Сулейман будет хорошим султаном. – Тебе не позволят, Карим! Вот почему мы должны притвориться, будто ты болен. А потом сделаем вид, что ты умер, но на самом деле ты не умрешь, – поспешно добавила Сира. – Наоборот, тебя тайно вывезут из Турции. Отвезут в мою родную страну, где все будут думать, что ты – обыкновенный маленький мальчик. Ты будешь учиться в прекрасной школе с другими мальчиками твоего возраста. Ты же часто говорил, что хочешь побывать в Шотландии! – О да, мама! – Ты должен быть очень храбрым, Карим. Никому нельзя говорить, кто ты на самом деле. В Шотландии тоже есть злые люди. Если они узнают, из какой ты семьи, она захотят воспользоваться тобой, чтобы навредить папе или твоему брату Сулейману. Ты меня понял? – Да, мама. Но если я не принц Карим – то кто же тогда? Улыбнувшись, Сира подумала: «Какое счастье, что сын так умен!» – Тебя будут звать Чарльз Адам Лесли, сынок. Чарльз – это твое собственное имя. Адам же – это в честь твоего дяди, моего брата. А Лесли – это наше фамильное имя. – Мама, а я могу быть христианином? – А ты хочешь? – О да! Мэриан и Рут рассказывали мне о добром Иисусе и его матери Марии. Я часто думал, что она похоже на тебя. Такая же заботливая, нежная и добрая. – Может быть, сынок. – Сира взглянула на Мэриан. – Тебя могли убить за эти разговоры о Христе! – Ничего подобного, – возразила Мэриан. – Султан Селим всегда одобрял желание принцев познакомиться с другими религиями. Я часто рассказывала ему и про иудеев. – По крайней мере, он не горит желанием сделаться иудеем, – сухо заметила Сира. Карим же, сгорая от нетерпения, спросил: – Так что я скажу, если мне никому нельзя говорить, кто я такой? – Ты скажешь, что приехал из очень-очень далекой восточной страны. По дороге в Константинополь ты упал с лошадки и теперь помнишь только свое имя. Всегда повторяй эту историю в точности, кто бы ни спросил. Никогда ничего не меняй. И больше ничего не говори. Ты меня понял? – Да, понял. Но как я доберусь до Шотландии? – Брат Эсфирь Кира, Иосиф бен Кира, через несколько дней отплывает в Эдинбург и возьмет тебя с собой. Если его спросят, он скажет, что тебя привели в его дом в Константинополе с письмом, в котором указывалось, что тебя нужно доставить в Шотландию. Я открою для тебя счет в эдинбургском отделении банка семьи Кира, и ты никогда не будешь испытывать нужду в деньгах. – А я увижу тебя снова? – Не знаю, Карим. Понимаю, что требую от тебя слишком много… Ты пока маленький мальчик, но ты – не простой малыш. Ты умен не по годам. Никогда-никогда не говори, кто ты такой, однако помни: ты – принц дома Османов. Твоим дедом был Мехмед Завоеватель, а твоим отцом – Селим Справедливый. – Я не забуду, мама. – Карим крепко обнял мать. – Я буду молчать, даже если другие мальчики в школе будут хвастаться своими ничтожными родственниками. – Молодец, – улыбнулась Сира. – Однако не бойся, сынок, ты не будешь там совсем один. Возьми вот это кольцо. Его подарил мне мой брат Адам на мой тринадцатый день рождения. Видишь, что написано внутри? Ты ведь знаешь язык моей родины? Прочти же… Карим взял кольцо и прочел: – «Моей дорогой сестре Джанет от брата Адама». – Всегда носи это кольцо. Никогда его не снимай! Покажи его аббату в Аббатстве Гленкирк, хотя достаточно и одного взгляда на тебя – и сразу ясно, что ты Лесли. Когда же аббат решит, что пора пришла, он представит тебя твоему дяде Адаму и твоему дедушке, если тот еще жив. – Мама, но мне придется переодеться, чтобы уехать из города… – Конечно. – Сира рассмеялась, дернув сына за волосы. – Вот это мы покрасим в черный, а лицо сделаем смуглым. – И я буду похож на мавра? – Надеюсь, что нет. Хотя, наверное, почти так и получится. Когда доберетесь до Шотландии, Иосифу придется принять меры, чтобы твоим волосам и коже вернули первоначальный цвет. А теперь, – продолжала Сира, переходя на родной язык, – как тебя зовут, мальчик? – Чарльз Лесли, – ответил Карим на том же языке. – Откуда ты родом? – Из страны далеко на востоке. – Как называется твоя страна? – Я не знаю. – Не знаешь?… Должно быть, ты очень глуп, раз не знаешь, как называется твоя родная страна. – Я вовсе не глуп. Просто я свалился с лошади, когда ехал в Константинополь, и ударился головой. Теперь я ничего не помню. Помню только, как меня зовут и что моя страна – на востоке. – Отлично, малыш! Всегда, слышишь, всегда повторяй эту историю слово в слово! А если твой отец или брат узнают о том, что я сделала, то меня казнят. Моя жизнь в твоих руках, Карим, – как и жизни других хороших людей. Я возлагаю огромную ответственность на твои юные плечи. Но, в конце концов, в тебе течет кровь Османов и Лесли. А эти семьи всегда давали миру великих храбрецов. Мальчик заглянул в прекрасные глаза своей матери. – Мама, я тебя никогда не предам. Никогда! Сира сжала сына в объятиях, запоминая каждую черточку милого лица, и ей казалось, что сердце ее разрывается от боли. «Мой младшенький, мое дорогое дитя, – думала она, – я просто не могу тебя отпустить. Не могу! Ты такой маленький… Что будет с тобой без мамы? Должен быть другой выход!» Но тут она увидела сжатые губы Мэриан и прочла в ее серьезных карих глазах жестокую правду. Содрогнувшись всем телом, Сира отпустила сына и, строго поглядев на него, сказала: – Тебе нельзя выходить из этой комнаты, дитя мое, иначе тебя могут увидеть. И нельзя подходить к окнам. Рут принесла твои игрушки и поиграет с тобой, когда захочешь. Прошел день, за ним – ночь. Ближе к вечеру второго дня Сира подошла к воротам Черепичного Дворика и потребовала, чтобы к ней немедленно привели Эсфирь Кира с ее знаменитыми целебными травами. – Она может войти сюда без опаски. Всем известно, что иудеи не болеют чумой. Ее травы принесут нам исцеление, если будет на то воля Аллаха. – Госпожа, могу ли я узнать, как здоровье принца? – спросил евнух. – Мне страшно, мой добрый друг, – со вздохом ответила Сира. К вечеру, когда в Черепичный Дворик прибыла Эсфирь Кира с огромной, три с половиной фута в высоту, плетеной корзиной, по всему султанскому дворцу разнесся слух, что принц Карим умирает. – Я знала, что могу положиться на этого жирного сплетника, – с усмешкой сказала Сира. Наступила ночь. А к тому времени, как закатилась луна, маскарад принца был закончен до последних мелочей. Мальчик в простой, но дорогой одежде, стоял перед матерью, внимательно осматривавшей его в последний раз. – Сейчас он совсем на себя не похож, – вынесла она свой вердикт. Остальные утвердительно закивали. Вдруг Карим с плачем бросился матери на шею. – Я боюсь, что забуду тебя, а я не хочу!.. – закричал он. Сира крепко сжала зубы. – Не плачь, Карим, – сурово сказала она. – Иначе краска потечет. – Потом, уже мягче добавила: – Я не допущу, чтобы ты меня забыл, сынок! Она извлекла из кармана тонкую золотую цепочку и щелкнула крышечкой медальона, внутри которого обнаружился ее превосходно выполненный миниатюрный портрет. – Его несколько лет назад написала Фирузи, – пояснила Сира. – Этот медальон сохранит мое лицо в твоей памяти, сынок. – Разумеется, вторая кадин писала портрет по секрету от всех, поскольку мусульманский закон запрещал делать изображения людей. Обернувшись к Мэриан, она тихо сказала: – За пределами этих стен никто не знает моего нынешнего лица. И медальон понадобится ему, когда придет время познакомиться с моими родными. – Сира надела медальон на тонкую шею мальчика. – Вот так, мой любимый. Когда тебе станет тоскливо без мамы, просто погляди на мое лицо в медальоне и сразу вспомнишь. В последний раз нежно поцеловав сына, Сира помогла ему забраться в корзину Эсфирь и напоследок шепнула: – Запомни, Чарльз Лесли, девиз нашего клана – «Стой на Своем». Пусть он станет для тебя руководством к действию. Мальчик скорчился на дне корзины, а сверху на него опустили поднос с пахучими травами. Когда же крышка корзины была опущена, Сира проводила Эсфирь до самых ворот и громко сказала: – Да благословит тебя Аллах, Эсфирь Кира, ведь ты так старалась нам помочь!.. – Ах, я в отчаянии, что мои целебные травы оказались бессильны, госпожа! Что же вы не вызвали меня раньше?! – Ему хотя бы не было больно. Ты облегчила ему путь до райских врат, – отвечала убитая горем мать. Проходя воротами, Эсфирь печально кивнула евнуху, уже, наверное, соображавшему, как бы половчее преподнести всем трагическую новость. В своем сладостном предвкушении он даже не заметил стоявшую в тени баш-кадин. По ее лицу струились слезы. Глава 34 Гарем погрузился в глубокий траур, оплакивая трех сыновей султана и кадин Зулейку. Селим в спешке вернулся из Анатолии, чтобы утешить трех жен и тоже оплакать тяжкую утрату. Он оставался в Константинополе всю осень. Сира почти все время плакала. Обитатели дворца полагали, что баш-кадин горюет по умершим, но она в тайне от всех ждала весточку о сыне, которую уже отчаялась получить. Но вот, наконец, долгожданное известие было получено. Солнечным полднем в конце осени Сира, Мэриан, Рут и Эсфирь Кира сидели в саду возле озера. Бледно-лимонное осеннее солнце вспыхивало искрами на темной воде, и резкий ветерок заставил женщин плотнее завернуться в свои шерстяные накидки. – Я получила письмо от Иосифа, – говорила иудейка, – но не осмелилась принести его сюда. Зато я выучила письмо наизусть и потом сожгла. – Рассказывай! – воскликнула Сира. – Плавание было спокойным и приятным. Сначала капитан не хотел брать лишнего пассажира, но Иосиф сказал, что маленький Чарльз будет спать на тюфячке в его маленькой каюте. И сказал, что взял с собой двойной запас провизии, которой хватит на все плавание. Приняв к сведению эти факты – да еще и увесистый кошель, – капитан в конце концов уступил. В первую ночь Иосиф пытался уложить мальчика на собственную постель, но тот отказался наотрез. «Господин бен Кира, теперь я обычный мальчик», – заявил он, и никак его не удавалось уговорить. Они прибыли в Лидс в начале сентября и сразу отправились в Эдинбург. Еще спустя два дня Иосиф раздобыл лошадей, и они поскакали на север, в Гленкирк, где Чарльза благополучно приняли в школу аббатства. Далее мой брат сообщает, что приезжал навестить мальчика и что тот чувствовал себя хорошо и был счастлив. Он уже встретился со своим дедушкой, дядей Адамом и двумя кузенами, восемью и тремя годами старше его. Мальчик проведет Рождество в замке вместе с вашими родными, вот так. Разве это не хорошая новость? – Дорогая Эсфирь, да это самая прекрасная новость на свете! Как же мне тебя отблагодарить?! Эсфирь с улыбкой покачала головой. – Госпожа – наш добрый настоящий друг, и она всегда была очень щедра к дому бен Кира. Другой награды мне не нужно. А теперь, думаю, мне пора удалиться, чтобы ты могла спокойно радоваться своему счастью. Может, Мэриан и Рут проводят меня до ворот? Сира рассеянно кивнула. Ее воображение рисовало путешествие сына за море, в далекую Шотландию, а также прием в замке у ее родных… И она почти не ошибалась; примерно так все и происходило… Иосифа бен Кира и Карима провели к высокому суровому аббату, Джеймсу Дундасу. Назвав свое имя, Иосиф приступил к рассказу, который тщательно отрепетировал заранее. – Милорд аббат, я Иосиф бен Кира из Константинополя. Несколько месяцев назад, когда я уже собирался покидать мой дом, чернокожий раб привел ко мне мальчика. Он дал мне письмо, шкатулку с золотом и исчез, растворившись в ночи. В письме меня умоляли отвезти этого ребенка на родину его матери и устроить в школу при Гленкиркском аббатстве, чтобы он воспитывался в христианской вере. У него на пальце кольцо и медальон на шее, которые помогут вам узнать, кто он такой. А я больше ничего не знаю. – Подойди ближе, парень, чтобы я мог тебя рассмотреть, – сказал аббат мальчику. – Я уже стар, и зрение у меня уже не то, что раньше. Карим сделал несколько шагов вперед, и было заметно, как аббат побледнел. – Как тебя зовут? – спросил он. – Чарльз Лесли, сэр. – Сын мой, дай-ка мне письмо, которое ты привез с собой. Карим извлек из-за пазухи камзола письмо и подал старику. Аббат развернул его дрожащими пальцами и начал читать. – Хорошо, сын мой. А теперь покажи медальон. Вынув из-под рубашки золотую цепочку, Карим открыл крышку медальона и показал миниатюру Джеймсу Дундасу. Аббат улыбнулся и проговорил: – Она стала очень красивой женщиной. Но я всегда знал, что она вырастет красавицей. А теперь, парень, дай-ка мне кольцо. – Аббат взял кольцо, прочел надпись и вернул Кариму. – Прекрасно, сын мой. Что ж, мы приложим все усилия, чтобы ты был счастлив на родине своей матери. Позвонив в колокольчик, аббат дал указания монаху. – Брат Фрэнсис, это Чарльз Лесли, наш новый ученик и двоюродный брат Дональда и Йена Лесли. Его следует поселить в их комнату. Проследи, чтобы у него было все, что нужно. Потом отправь гонца в замок Гленкирк. Мне необходимо немедленно побеседовать со старым графом! Иосиф бен Кира встал. – Милорд, если вы более не нуждаетесь в моих услугах, я отправлюсь в дорогу. Вы всегда сможете разыскать меня в Эдинбурге, в доме Кира на улице Ювелиров. – Благодарю вас, господин бен Кира. Вы оказали нам неоценимую услугу. Я расскажу графу о вашей доброте. Низко поклонившись, Иосиф улыбнулся, погладил Карима по голове и вышел. В своем садике возле озера Сира поднялась с мраморной скамьи. «Да, конечно, именно так все и было, – думала она. – Теперь Карим в безопасности. Он вырастет настоящим мужчиной». И теперь долг звал ее вернуться к возлюбленному султану Селиму. Увы, его состояние ухудшалось. Новое проявление болезни приводило султана в ярость – он начал терять мужскую силу. Одна за другой юные девушки отправлялись на его ложе, но почти все возвращались в слезах и впадали в немилость – ведь величайший из владык мира не мог признать собственное бессилие. Но к своим кадин он по-прежнему относился с учтивостью, любовью и благоволением. Однако у Селима оставался лишь один-единственный сын, и в нем вдруг проснулось желание произвести на свет сына. Но кадин – решительнее, чем когда-либо – сплотились вокруг Сулеймана. Поэтому ни одна девица не отправлялась на ложе султана, не сделав несколько успокоительных глотков вишневого шербета. В данных обстоятельствах это была излишняя в общем-то мера предосторожности, но кадин не хотели рисковать. В середине зимы Селим решил, что ему пора возвращаться в Анатолию, поскольку весной предполагалось напасть на Родос. Согласно обычаю, перед отъездом султан должен был провести ночь с каждой из кадин. Сире выпала последняя ночь перед отъездом мужа, и ее очень тревожили рассказы Фирузи и Сарины. Селим окончательно потерял мужскую силу, но отказывался признать суровую правду. Две ночи назад он пришел попрощаться с Сариной. Потерпев неудачу как мужчина, султан назвал жену «старухой» и громогласно потребовал, чтобы к нему привели юную девушку. А Сарина, питавшая к мужу глубокую привязанность, убежала из собственных покоев в сад, где и проплакала всю ночь до утра. Прощальная ночь с Фирузи также обернулась бедой. У султана снова ничего не вышло. Разгневавшись, он ударил вторую кадин по лицу, и этот его поступок ошеломил их обоих – никогда еще Селим не прибегал к физическому насилию над своими женами! Ни слова не говоря, он покинул спальню Фирузи. Но на следующее утро, на глазах у всех, Селим был сама любезность и выказывал Сарине с Фирузи любовь и нежность. Позже, в тот же день, рабы принесли обиженным кадин богатые дары. Селим был достаточно мудр и не собирался отправляться на войну, оставив обитателей дворца в сомнениях относительно статуса своих жен. У Сиры же был безумный день; ее покои должны были сиять чистотой, кроме того, следовало начистить до блеска золотую, серебряную, медную и бронзовую утварь и украшения, а также тщательно вымыть мозаичные полы. Приготовили изысканные кушанья: маленькие пирожки с начинкой из перченого мяса ягненка и гречневой каши, глазированные медовые пирожные, абрикосовый шербет и сладкий горячий кофе – все это Селим особенно любил. Поговорив с хозяйками ода, Сира выбрала четырех самых красивых и одаренных музыканток во всем гареме, чтобы прекрасными мелодиями развлечь и порадовать султана. Потом она поспешила в баню – ванна, удаление волос, массаж и ароматные масла. А затем – освежающий сон на часок. Выбрав наряд в любимой Селимом изумрудно-фиолетовой гамме, Сира была готова к приходу своего господина. Вечер начался самым приятным образом. Девушки играли чудесно и заслужили похвалу султана. Легкий ужин также пришелся ему по вкусу. Наконец невольниц отпустили, лампы притушили, и в волнующем ароматном полумраке Селим с Сирой удалились в спальню, где султан попытался исполнить супружеский долг. И потерпел неудачу, после чего незамедлительно пришел в ярость. К такому повороту событий Сира была готова. С горьким плачем бросилась она в объятия супруга: – Увы, я стала слишком стара, чтобы тебе угодить, мой драгоценный господин! Зачем только Аллах позволил мне дожить до сегодняшнего дня? Прости меня, о великий повелитель! Прости ради пятерых детей, что я тебе родила! Селим понимал, что она лжет. Хотя Сире было уже под сорок, красота ее тела и лица соблазнила бы даже мраморную статую. Но султану польстило это притворство, затеянное ради того, чтобы спасти его мужское самолюбие. Сира брала вину на себя, возвращая ему душевное равновесие. – Я прощаю тебя, моя прелестная лгунья, – пробурчал он. Она подняла на него свои ясные зеленые глаза, в которых уже не было ни слезинки. – Неужели ты не можешь для приличия разок поплакать по-настоящему? – проворчал султан. Сира улыбнулась. – Любовь моя, я не умею лицемерить! – Затем, убедившись, что гроза миновала, она вновь заговорила: – Дозволено ли мне будет кое-что сказать, о мой господин, после двадцати семи лет, что мы прожили вместе? Султан кивнул. – Болезнь сделала тебя немощным, Селим, но ты поправишься, и мужская сила вернется к тебе. И разве мы можем в чем-либо друг друга винить, после того как мы провели в любовных утехах столько ночей? Именно от этих ночей и произросли чудесные плоды – пятеро наших детей! Ты больше не юноша, и я – не юная девушка. Конечно, я буду с нетерпением дожидаться той ночи, когда ты вернешься ко мне здоровый и сильный – как в прежние дни. Но разве эту ночь, ночь перед тем, как ты снова нас покинешь, не можем мы провести вместе, просто радуясь друг другу, наслаждаясь теплом наших сердец? В ответ Селим крепко прижал Сиру к груди. – Теперь я понимаю, почему много лет назад выбрал тебя первой. Только ты умеешь утешить и успокоить меня. И в мудрости своей ты не боишься сказать мне правду. Возблагодарим же Аллаха за то, что Он в своей милости преподнес мне такое сокровище, как ты, возлюбленная моя Сира! Султан нежно поцеловал жену в губы и положил голову ей на плечо. И долго еще в ночной тишине слышался ласковый шепот их разговора, ибо они разговаривали обо всем на свете – как в былые дни. А потом в темноте спальни Сира прислушивалась к его ровному дыханию – Селим, наконец, заснул. И только теперь она могла облегчить душу, дав волю слезам. Она плакала беззвучно, и слезы струились по ее щекам. Но не Селима она оплакивала и не себя – просто инстинктивно чувствовала, что это последняя ночь, которую они провели вместе. Наутро он уедет, чтобы воевать с Родосом. И не вернется – она это чувствовала. Кельтское сердце-вещун подсказывало, что Селим умрет. Куда ушли все эти годы? Казалось, только вчера пришла она к нему – сдержанная и робкая девственница. И она помнила, как на его загорелом лице сверкала белозубая улыбка в те минуты, когда она, Сира, впервые познавала женское счастье. И помнила, как он от души радовался рождению Сулеймана и всех последующих детей. И как гневался, узнав о предательстве брата… Но вместе с тем Сира прекрасно видела, какие перемены произвела в Селиме болезнь. Он никогда не отличался могучим телосложением, однако в последнее время она заметила, как похудели его ноги и как вытянулось его лицо. Зато живот, всегда плоский, теперь вздулся. И спал он плохо. Да еще прибавьте сюда жестокие боли… В результате султан превратился в деспота, жестоко каравшего всех, кто вызвал его неудовольствие или имел дерзость ослушаться. Узнав о смерти Зулейки и троих сыновей, Селим приказал снести Черепичный Дворик – чтобы не осталось и следов. Потом пленная персиянка Шаннез, которая все еще была среди его невольников, открыто осмелилась радоваться смерти Зулейки. Месть Селима была жестокой и изощренной. Сначала женщину публично высекли, а открытые раны посыпали солью. После чего Селим самолично привязал ее руки и ноги к четырем лошадям, которых пустили на все четыре стороны света. Несчастная встретила страшный конец! В прошлом справедливейший из судей, теперь он выносил чрезвычайно суровые приговоры. Малейшее нарушение законов среди рабов каралось незамедлительно и чаще всего – с ненужной жестокостью. Сердце Сиры болело, когда она думала о том, как изменился и как несчастен из-за своей болезни ее дорогой Селим… В спальню мало-помалу проникал робкий свет серого рассвета. Но Селим спал, и она была благодарна за это судьбе. Он проснется отдохнувшим, и день пройдет удачно. Вошла невольница, чтобы разбудить господина. Переглянувшись с немолодой женщиной, Сира кивнула и отпустила ее жестом руки. – Господин мой. – Она осторожно потрясла его за плечо. – Дорогой, пора вставать. Селим открыл глаза и улыбнулся, разом приходя в себя. Вскочив с ложа, произнес: – Обязательно приходи ко мне после молитвы, и мы сможем попрощаться наедине! Сира пришла к нему в назначенное время. Казалось, он вновь стал прежним Селимом – хорошо отдохнувший, искупавшийся, чисто выбритый, готовый предпринять путешествие в далекую Анатолию. Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза. Затем страстно целовались, а потом снова смотрели друг на друга и не могли насмотреться. «Он знает! – горестно кричало ее сердце. – Он точно знает, что в этой жизни нам больше не увидеться!» Сира лихорадочно пыталась найти нужные слова, но Селим ее опередил. – Будь наставницей для Сулеймана, как умеешь только ты, любимая. – С этими словами, развернувшись на каблуках, Селим вышел. Вот так он ее и покинул. Сира бросилась на тайный балкончик, откуда можно было видеть главные ворота дворца. А Сарина и Фирузи уже стояли на балкончике. И все они видели, как Селим, проезжая воротами, оглянулся и вскинул руку в приветственном жесте. Прощальный взмах руки предназначался всем, но взгляд… Сира точно знала, что взгляд его предназначался только ей одной. Прошло несколько недель, и берега Босфора уже ожидали скорый приход весны. От Пири-паши, который сопровождал султана, пришло тайное донесение. Селим был очень болен. Лекари говорили – ему не жить, но никто не знал об этом. Сире же запрещалось ехать к султану. Ей надлежало оставаться в Константинополе и делать вид, что все хорошо. И, что еще важнее, править в серале и в городе ради сына. А Сира всем сердцем рвалась к Селиму. Какое ей дело до всего, если она будет рядом с любимым мужем? Ведь без Селима она и сама все равно что мертва. Но здравый смысл возобладал. Не в ее силах помочь Селиму, и не в ее силах не пустить к нему Азраэля, Черного Ангела Смерти, который все равно заберет свою жертву. Так что следовало подумать о Сулеймане. О сыне, которого она родила, чтобы тот наследовал отцу. И было ясно: передача власти от Селима к Сулейману должна пройти как можно скорее и без лишнего шума. И только ей, Сире, было под силу подавить возможные волнения в столице, – а столица была ключом к империи Османов… Прошло еще несколько недель, и вот однажды, когда Сира сидела за вышиванием в обществе Фирузи и Сарины, ей вдруг почудилось, что в комнате повеяло ледяным холодом. Из глаз ее хлынули слезы, и она никак не могла их унять. Сира бросила виноватый взгляд на кадин. Заметили ли они?… К ее изумлению, они тоже плакали… Не было сказано ни слова, – да и к чему слова? Убитые горем, все трое в единый миг узнали печальную и страшную правду. Селим, султан Турции, умер. ЧАСТЬ IV. Хафисе, 1520–1533г. Глава 35 Султан Селим был мертв, и Европа, с облегчением выдохнув, гадала – каким же султаном станет его сын Сулейман? Благодаря мудрости Пири-паши передача власти от одного султана к другому прошла абсолютно безупречно. Великий визирь Селима сумел целых шесть дней скрывать смерть повелителя от солдат, – а значит, от всей империи. За это время дали знать Сулейману, и он примчался в столицу из Магнесии и препоясался мечом Аюба. Две недели Сира не вставала с постели – лежала почти без движения. Мэриан и Рут были в отчаянии. Они уговаривали ее проглотить хотя бы несколько ложек бульона и кусочек мягкого белого хлеба, потому что Сира не притрагивалась к пище. В конце концов им пришлось идти за советом к аге. – Господин Анбер, вы должны нам помочь. Уже две недели она лежит без сил, сраженная горем. Мы не можем пробудить в ней огонек жизни. – Я пойду и поговорю с ней, – ответил ага. – Кажется, у меня есть ключик, которым открывается шкатулка, где прячется некий демон. Пора его выпустить. Войдя в спальню Сиры, ага сел возле ее ложа и тихо проговорил: – Госпожа, мне больно видеть тебя в таком состоянии, особенно – сейчас, когда нам так нужны и твоя помощь, и твоя мудрость. Ответа не последовало. – Мне нужно знать, когда ты будешь готова к переезду, госпожа, – продолжал ага. – Видишь ли, госпожа Гульбехар требует, чтобы ты оставила эти комнаты, потому что теперь она носит титул баш-кадин. Вздох – и взмах ресниц. А ага продолжал: – Какая жалость, что твой сын не нашел времени объявить тебя валиде-султан. Этот титул по праву принадлежит тебе. Но, увы, ты его пока что лишена, и Гульбехар командует в гареме как хочет. – Почему это Гульбехар командует в гареме? – послышался, наконец, голос Сиры. – Ты ведь знаешь правила, госпожа. Теперь она – баш-кадин молодого султана. А ты всего-навсего баш-кадин султана прежнего. Сира резко приподнялась. – Оставь меня. Я оденусь и пойду к сыну, который забыл, кто сделал его султаном. – Как тебе будет угодно, госпожа, – ответил втайне ликующий евнух. Войдя в салон, он велел Мэриан: – Помоги хозяйке. Она желает одеться, чтобы пойти увидеться с сыном. Кажется, сегодня наш молодой султан проиграет свою первую битву. Пусть это не станет для него дурным предзнаменованием. Сира тщательно выбирала наряд. Больше ей никогда не носить платья с разрезом на юбке, подобающие лишь кадин! И она надела тунику валиде. Пока хозяйка лежала, сраженная горем, ее слуги отнюдь не пребывали в праздности. Туника валиде из черно-золотой парчи была украшена каплевидными жемчужинами. Свои чудесные, не потерявшие былой яркости волосы Сира заплела в косу и уложила на голове в виде короны, закрепив жемчужными заколками. Сверху она набросила тонкую вуаль из черного шелка, отделанную по краю тонким кружевом. Затем подвела глаза сурьмой и слегка припудрила лицо, подчеркнув бледность кожи. И нанесла красную помаду на губы. «Время меня не очень изменило, – думала она, внимательно рассматривая себя в зеркале и пытаясь найти приметы прожитых лет. – Ах, ничего не заметно!» Что ж, пусть юность ее миновала, но ей вполне можно было дать… лет двадцать пять. Самолюбие Сиры воспарило, и она почувствовала себя гораздо увереннее. И она точно знала, где найдет Сулеймана. Вихрем ворвалась Сира в покои Гульбехар и смерила молодую женщину презрительным взглядом. – Оставь нас, – приказала она. – Я желаю поговорить с сыном с глазу на глаз. Гульбехар, которая еще не вполне освоилась со своим новым положением и не хотела в присутствии Сулеймана дерзить его матери, своей свекрови, поспешно вскочила и выскользнула за дверь. А Сира обратилась к Сулейману: – Три недели я лежала, убитая горем, но ты не навестил меня ни разу, – резко проговорила она. – У меня было много дел, мама. Времени не было… – Но у тебя есть время для Гульбехар? – Гульбехар – моя кадин, и она еще побаивается своего нового положения. – А я – твоя мать. Это я дала тебе жизнь. И это я подарила тебе Гульбехар. Не забывай об этом, мой молодой лев, – как бы высоко ты ни взлетел. А теперь скажи: почему ты до сих пор не объявил меня валиде? Или гаремом будет править вчерашнее дитя двадцати двух лет от роду, а меня сошлют во Дворец Бывших Жен? Кажется, твоя кадин уже имела дерзость потребовать себе мои комнаты. Сулейман густо покраснел. – Я виноват, мама! Разумеется, Гульбехар ни в коем случае не может переезжать в Лесной Дворик. Это дом моей матери и моих теток, и все вы можете оставаться там, сколько пожелаете. Конечно, я поговорю с кадин… Чуть смягчившись, Сира зашла с другого конца. – Не будь с ней слишком суров. Гульбехар еще очень молода. В последние годы ей не хватало руководства со стороны старшей и более опытной женщины. Она избалована, и у нее не было возможности научиться ладить с женщинами, поскольку у тебя нет других кадин. Она подарила тебе единственного сына. Так стоит ли удивляться, что она взяла манеру задирать нос? – Ты права, мама. Жизнь вдали от султанского двора не пошла ей на пользу. – У твоего отца было четыре кадин, и с нами всегда была мудрая госпожа Рефет. А у Гульбехар нет такой наставницы! Ты должен объявить меня валиде. Только тогда у меня будет право учить ее жизни. И если честно, сынок, то это принадлежит мне по праву, разве не так? – Да, мама. Я все сделаю. – И сегодня же, Сулейман. Прежде чем солнце спрячется в воды Золотого Рога, ясно? – Еще до захода солнца, мама, я объявлю тебя валиде-султан Хафисе. – Хафисе?… Мое имя Сира. – За стенами дворца никто не знает имен женщин из гарема. Хаджи-бей назвал тебя Сирой, что означает «пламя». Он видел тебя глазами мужчины, но почтительный сын не захочет видеть такой свою мать. Для меня ты всегда была примером, мама, поэтому я публично назову тебя Хафисе, что означает «мудрая». Если тебе суждено стать валиде, ты будешь носить это имя – и никакое другое. – Очень хорошо, сын мой. Я буду Хафисе, раз ты так хочешь. Остается только уповать, что я не разочарую тех, кто вздумает воспринимать мое новое имя слишком уж всерьез… Сулейман улыбнулся. – Ты никогда не подводила меня, мама. И я знаю, что и отец никогда не разочаровывался в тебе, даже под конец жизни, когда он так изменился. Да и с чего бы народу роптать, если тобою восхищались два османских султана? – Селим был прав. Ты настоящий дипломат, сынок. Нам осталось сделать из тебя хорошего солдата и мудрого судию, и тогда, возможно, история любезно сохранит в веках твое имя. О Аллах, я голодна как лев! Почти ничего не ела несколько недель! – Легко коснувшись поцелуем лба сына, Сира направилась к двери. Обернувшись, напомнила: – Итак, до захода солнца! Едва Сира ушла, как в комнату змеей скользнула Гульбехар. – Чего она требовала? – Свои права, которые я должен был даровать ей давным-давно, – ответил Сулейман. – Еще до захода солнца я объявлю ее валиде-султан. Гульбехар надула губки. – О-о, господин, это так старомодно! Сулейман внимательно поглядел на свою кадин: Волосы – цвета меда, капризный ротик… Он вспомнил и о том, что в последнее время Гульбехар действительно стала слишком дерзкой. О, как всегда, мать была права – никогда не ошибалась! Грозно нахмурившись, султан проговорил: – А теперь – вот что… Ты будешь ее слушаться и всячески уважать. Потому что она – «Королева Закрытых Вуалью». Именно так к ней и следует относиться. Ты сегодня же отправишься к ней и возьмешь с собой Мустафу. Поздравь ее с новой должностью. Может быть, она научит тебя должным образом одеваться. Сейчас ты похожа не на кадин султана, а на провинциальную простушку. Гульбехар надула губки… а затем расплакалась. – О, как ты жесток, Сулейман! Раньше ты никогда не осуждал мои наряды! Это мать настроила тебя против меня! Молодой султан обнял свою супругу и проговорил: – Не плачь, Гульбехар! Моя мать тебя любит. Это она сказала, что я не одеваю тебя так, как пристало одеваться баш-кадин султана Турции. Ей кажется, что твоя красота достойна лучшего обрамления. Гульбехар тихо шмыгнула носом и пробормотала: – Не смотри на меня так… У меня красные глаза и веки припухли. – У тебя прекрасные глаза, цветочек мой! Но теперь я должен тебя оставить. Пора заняться делами. Молодой султан нежно поцеловал жену и вышел из ее покоев. Проводив его взглядом, Гульбехар взяла зеркальце и стала внимательно изучать собственное отражение. К вечеру и дворец, и столица знали, что Сулейман во всеуслышание объявил свою мать валиде-султан Хафисе. Старшие женщины во дворце вздохнули с облегчением. В те несколько недель, когда сраженная болезнью и совершенно беспомощная Сира не вставала с постели, невежество Гульбехар уже начинало расшатывать тщательно выстроенную жизнь в гареме. Без твердой руки взрослой женщины юные девушки потеряли страх и распустились – ссоры сделались самым обычным делом. Теперь же красавицы занервничали – все знали, что у Сиры-Хафисе зоркий глаз и что она не потерпит глупостей. На следующее утро, проснувшись, валиде устроила себе грандиозный завтрак; голова же ее была полна новых планов. Накануне, перед тем как заснуть, Сира хорошенько обдумала свое новое положение. Она была первой женой покойного султана и матерью султана нынешнего. Впредь никогда не сможет она жить и любить, как обычная женщина; ей осталась лишь власть – зато какая власть! Теперь она считалась непогрешимой, и ее слово было законом – не только в гареме, но и во всей империи. Даже султану придется время от времени уступать своей матери. Женщина менее твердого характера могла бы злоупотребить своим могуществом, однако Сира-Хафисе прошла школу Хаджи-бея и Селима, и здравый смысл никогда ей не изменял. Посовещавшись с агой, она решила, гарем будет избавляться от всех девушек старше двадцати. Но это будет почетная отставка – их отдадут в жены тем, кого Сулейман хотел отличить или вознаградить в честь своего восшествия на престол Османов. И каждой девушке следовало дать щедрое приданое – причем не только одеждой и драгоценными украшениями, но также и деньгами. Воспитанные и обученные в гареме девицы были желанными невестами, так что подобное решение новой хозяйки гарема было встречено всеобщим одобрением. А еще в гареме оставалось множество женщин, чей возраст уже не предполагал ни рождения детей, ни прочих полезных возможностей. Таких отправляли на покой во Дворец Бывших Жен, где почтенные дамы могли в безопасности и благополучии коротать оставшиеся дни своей жизни, сплетничая сколько душе угодно. А для второй и четвертой кадин Селима были придуманы две новые и крайне важные должности. Фирузи стала кахия-кадин, то есть главной распорядительницей, а также хранительницей имперской печати, что делало ее правой рукой Сиры. Сарине же даровали должность хазмедар-уста, или хозяйки казны (ей предстояло вести учет расходов и денежных поступлений в гареме). Что же до молодых девушек, то оставляли только самых красивых, хотя новые невольницы прибывали в Эскисарай чуть ли не каждый день. И больше никто в гареме не сидел сложа руки. Каждая гедикли была обязана выполнять определенную работу, причем ежедневно. Выявлялись и поддерживались увлечения и таланты. Если девушка проявляла способности к музыке, ее обучали музыке. Если нравились иностранные языки, ей преподавали языки. А искусные швеи и вышивальщицы прилежно трудились над изготовлением нижнего белья и других тонких предметов одежды для всей имперской семьи. Не имея времени для праздности, эти юные и соблазнительные женщины уже не затевали ссор и интриг – этого Сира-Хафисе вдоволь насмотрелась во времена султана Баязета. Дисциплина была строгая, зато всегда вознаграждались прилежание и честность. За лень и мелкие провинности могла наказать и хозяйка ода, но серьезный проступок выносился на суд самой валиде. Те же, кому выпало несчастье предстать пред ее грозными очами, вынуждены были позже признавать: Сира-Хафисе судила сурово, но справедливо. Что же касается молодого султана, то у него была одна-единственная фаворитка. К досаде матери и разочарованию всего гарема, он, казалось, был совершенно счастлив с дерзкой и избалованной Гульбехар – единственный шип в бок Сиры! Фаворитке султана было двадцать два, и девушка очень изменилась за прошедшие годы. Больше не было девочки, когда-то робко стоявшей перед Селимом, и исчезло очарование невинности, которое так пленило Сиру. Гульбехар была очень избалована и становилась раздражительной, если не получала желаемого. Но хуже всего были ее глупость и самодовольство. Родив маленького Мустафу, она решила, что уже выполнила свое жизненное предназначение и больше от нее ничего не требуется. Целыми днями она бездельничала – играла с сыном или же вплетала себе в волосы нити гранатового стекляруса. Сира не могла понять, почему Сулейман был так очарован этой девушкой, но подозревала, что сын видел в ней то, что соответствовало его представлениям об идеальной молодой матери. Но Валиде точно знала: очень скоро ее сын поймет, что его жене не хватало воображения. А пока что валиде решила отправить сына на войну. Чтобы сохранить Сулеймана для трона, его долго держали в безопасности в дальней провинции. Селим слишком поздно понял, что сын жил в некой изоляции, и теперь пришло время исправить эту оплошность. Как-то раз, выбрав момент, Сира пригласила Сулеймана в Садовый Дворик на семейный ужин с тетками и тремя юными сестрами. Вечер в тесном семейном кругу – как раньше. Невольников отпустили, и прислуживать оставили только Мэриан и ее дочь Рут. Из всех своих сестер Сулейман больше всего любил Михри-хан, дочку кадин Сарины. Сейчас ей было двенадцать, и она обещала стать настоящей красавицей – изящная смуглая девочка с копной темных кудрей и ясными золотистыми глазами. Султан не виделся с ней довольно долго и сейчас был в восторге от произошедшей в ней перемены. Сестра исполнила для брата великолепный танец, а потом чудесно спела, подыгрывая себе на маленькой лютне. Радостно улыбаясь, султан проговорил: – Мы должны найти тебе особенного мужа, но не сейчас. Ты так очаровательна, сестрица, что я просто не могу тебя отпустить. – Я сама хочу выбрать себе супруга – как и мои сестры, – заявила принцесса, которая, подобно своей матери, была весьма несдержанна на язык. – Кто-то уже есть на примете? – Сулейман лукаво рассмеялся. – Ферхад-паша. Султан повел бровью, но ничего не сказал, занявшись другими младшими сестренками – Наксидил и Махпейкер. Самые младшие из детей Селима, они почти не знали старшего брата и сейчас взирали на него с благоговейным страхом. Но султан любил детей и быстро сумел расположить к себе девочек – его карманы, казалось, были битком набиты всевозможными лакомствами, а еще он с чрезвычайной ловкостью изображал пальцами смешные теневые фигурки на стене (там разворачивались целые истории!) Вскоре маленькие принцессы весело смеялись, а потом бурно протестовали, когда наступил поздний час и за ними явились няни, чтобы увести их и уложить спать. Сарина, Михри-хан и Фирузи тоже испросили у султана позволения удалиться к себе, и Сира с сыном остались одни. Сулейман улыбнулся и спросил: – Мама, о чем же ты хотела со мной поговорить? – О будущем Турции, сын мой. – Сира тоже улыбнулась. – Уже столько месяцев прошло с тех пор, как ты стал султаном, а ты до сих пор и пальцем не пошевелил, чтобы укрепить и расширить наши западные границы. У твоего отца были великие планы… – Я не воин… в отличие от отца. – У Селим-хана было много талантов. Воин? Да! А еще – поэт и ученый. Но прежде всего твой отец был великим правителем. Разве ты не хочешь стать таким же, как он? Европа трепещет при одной мысли о нас! Но долго ли так будет продолжаться, если мой юный лев превратится в домашнего кота? Если ты не выступишь на защиту наших границ, они сами придут на наши земли и под кровавыми знаменами своей веры принесут нам смерть и голод. Они разрушат все, что веками создавал дом Османов! Сын мой, тебе пора нанести удар. Сейчас в Европе заняты внутренними раздорами, и ты застигнешь их врасплох. – Но султан должен знать, куда и как он поведет свою армию. А разве я гожусь в полководцы? Даже ничтожнейший из солдат моего войска имеет военного опыта куда больше, чем я. – Твой отец составил подробные планы своих кампаний и подготовил для тебя карты. Они – у Пири-паши. Тебе остается только следовать указаниям отца. Янычары были преданы Селиму. Прояви мудрость – и они станут на твою сторону. Они знают о твоей неопытности и простят ее – лишь бы ты повел их в бой. А они уже теряют терпение, сидя без дела в столице… Сулейман задумался. Потом пробормотал: – Но тогда мне придется покинуть Гульбехар… – Сын мой, долг Гульбехар – дожидаться своего господина. Ты не сможешь всегда жить так, как жили мы когда-то, затворившись от всего мира во Дворце Лунного Света. Ты должен завоевать новые земли и стать настоящим мужчиной. Послушай меня, и я научу тебя, как завоевать преданность и любовь янычар. Когда барабаны возвестят о войне и янычары пойдут получать свою плату, ты пойдешь с ними в пешем строю и возьмешь у казначея пригоршню серебряной мелочи. Знаю, это нарушение традиции – ведь султан всегда получает свою плату вместе с конницей. Но если сделаешь, как я говорю – непременно покоришь их сердца. А поддержки кавалерии ты никак не лишишься, так как воюешь бок о бок с ними. План Сиры привел Сулеймана в восхищение своей простотой. Он последовал ее совету и убедился, что она была права. Янычары встретили поступок молодого султана одобрительным ревом и поклялись ему в вечной преданности. Изучая планы отца, Сулейман обнаружил, что после предполагаемого падения Родоса тот собирался захватить Белград. Но молодой султан решил действовать по-другому. Родос ничем не мог бы помочь Белграду, зато европейские государи, используя Белград как плацдарм, могли напасть на турецкие фланги и прийти, таким образом, на помощь защитникам острова. Когда же Белград будет в руках османов, а море – в руках турецких пиратов, Родосу долго не продержаться. Весной 1521 года, когда на дальних горах еще не растаял снег, огромная армия выступила маршем из Константинополя на запад, в направлении Белграда. Главную ударную силу возглавлял Великий визирь Пири-паша. Через несколько дней после того как турки стали под стенами Белграда, его защитники подожгли город и спрятались в крепости. Сулейман тотчас расставил пушки под каждой из башен. Белград капитулировал всего неделю спустя, 17 августа 1521 года. Как раз на этот день пришелся двадцать седьмой день рождения султана, и он был настроен милосердно – разрешил венгерским защитникам города спокойно переплыть на другой берег Дуная. Правителем города был назначен начальник янычар Бали-ага. С приходом первых сентябрьских заморозков османская армия отправилась в долгий обратный путь на юг, в Константинополь. Западная Европа ужаснулась, но что они могли сделать? Карл V, император Священной Римской империи, увяз в войне с Францией. Генрих VIII, выразив приличествующее случаю огорчение, отправился на соколиную охоту со своей королевой-испанкой. Венецианцы, которых гораздо больше заботила прибыльная торговля с турками, нежели судьба Белграда, просто закрыли глаза. И, таким образом, путь на Родос был открыт. Почти год ушел на то, чтобы спланировать следующую кампанию и снабдить армию провизией и всем необходимым. А затем, в конце лета 1522 года, армия Сулеймана высадилась на острове и развернула свою артиллерию. Турки ожидали новой скорой победы, но жестоко просчитались. Прошел август. За ним – сентябрь. Турки даже не предполагали таких больших потерь – причем не только среди простых солдат, но и среди командиров. Сулейман терял терпение и злился – и на окружающих, и на себя самого. Теперь, став единоличным командиром, он понял, где совершил ошибку. Белград сделал его слишком самонадеянным. А вот отец – тот никогда бы не очутился в подобном положении! Но, увы, Сулейман слишком уж затянул с подготовкой. Зарядили осенние дожди, и над островом дули резкие, точно бритва, ветра. Окопы же превращались в залитые жидкой грязью топкие канавы. Стало холодно, и вода была повсюду, отчего обмундирование гнило и покрывалось плесенью, а пушки ржавели. На каждого павшего в бою приходился один погибший от болезней, вызванных невыносимыми условиями в окопах. Но Сулейман, который по горло увяз в этой войне, уже не мог повернуть домой. Дрожа от холода под сооруженным из веток деревьев навесом, он приказал восстановить древние руины Родоса, чтобы обустроить для своей армии приличную зимовку. А осада тем временем продолжалась. Октябрь… Ноябрь… А затем, в начале декабря, султан, армия которого постепенно сжимала кольцо обороны христиан, послал письмо к рыцарям-госпитальерам Родоса, подтверждая, что первоначальные условия их капитуляции еще действуют. И если Филипп Вилье де Лиль-Адан, Великий Магистр рыцарского ордена, уступит остров Сулейману, тогда самому де Лиль-Адану, его людям и живущим на острове христианам может быть гарантирована безопасность. Они смогут свободно исповедовать свою религию, а их церкви не превратят в мечети. И никого не возьмут в рабство. Если же кто-то изъявит желание покинуть остров, турецкие корабли перевезут их вместе со всем добром на Крит. Запасов пороха не хватило бы де Лиль-Адану даже на сутки. А в строю у него осталось всего сто восемьдесят рыцарей, так что выбора не было. Магистр сдал крепость, и, к величайшему изумлению христиан, турки сдержали обещание. Де Лиль-Адан скрепя сердце выразил почтение Сулейману, втайне им восхищаясь; ведь он знал: обернись дело по-другому – сам бы приказал изрубить турок на куски. Корабли Сулеймана благополучно доставили на Крит рыцарей-госпитальеров, чьи раны заботливо и искусно врачевали арабские лекари. А многие жившие на Родосе христиане не захотели покидать остров: они не опасались турок, но очень боялись бросить свои дома и имущество. Кроме того, все знали: жизнь в Османской империи имела много преимуществ – и это совсем не то, что жить под властью ссорившихся друг с другом христианских королей! С падением Родоса претензии христиан на владычество уже не воспринимались всерьез, и Османская империя получила важный стратегический пост на Средиземном море. В Европе же Карл V, Франциск I и Генрих VIII с опаской поглядывали на Восток и гадали: что же будет дальше?… Глава 36 Пока Сулейман одерживал военные победы, его мать занималась тем, что подыскивала умных и красивых девушек, которые могли бы ему понравиться. Ей казалось, что иметь всего одну кадин – небезопасно для здоровья сына. У нее на примете уже было несколько красавиц, вполне отвечавших вкусам Сулеймана, в том числе – прекрасная белокурая венецианка, маленькая веселая уроженка Прованса, чувственная соблазнительная сирийка и тонкая изящная черкешенка. Когда Сулейман вернется, он обязательно выберет одну из них. Или можно было надеяться, всех девушек?… Кроме того, мать султана пыталась подружиться с Гульбехар, хотя она и не сомневалась: в конце концов сыну потребуется нечто большее, нежели прекрасное тело для чувственных утех. Оставался также вопрос преемственности… Ведь малыш Мустафа оставался единственным сыном Сулеймана… Когда обязанность управлять гаремом становилась слишком утомительной, Сира приказывала подать носилки и отправлялась повидать Нилуфер и ее детей, у которой было уже трое – все мальчики. Во время одного из таких визитов Сира заметила невысокую девушку в скромной одежде, тихо сидевшую вместе с другими невольницами. И чем-то она отличалась от прочих… Несмотря на низкое положение в доме, эта девушка смеялась, как свободный человек, и не позволяла товаркам брать над ней верх. Наконец любопытство пересилило, и Сира, повернувшись к своей дочери, спросила: – Кто эта девушка? – Которая из них, мама? – Вон та! – Сира кивнула в сторону незнакомки. – О-о, это Руссалани… Она одна из тех, кого взяли в плен татары и привезли в счет уплаты дани в прошлом году. Сулейман всегда присылает мне несколько новых рабов – чтобы работали по дому. Но мне кажется, что все мало… – Мне нужна эта девушка, – решительно заявила Сира. Она сняла с пальца рубиновое кольцо и подала дочери. – Девушка пока этого не стоит, но придет день – или я совсем потеряла чутье, – и она будет стоить в десять раз больше. – Мама, зачем она тебе?! – Нилуфер округлила глаза. – Ведь не для того же, чтобы соблазнить Сулеймана? В его гареме и так сотни красивых девушек! Да и в моем доме найдутся десятки девиц покрасивее этой Руссалани. Ведь она – сущая дикарка! – Ты молода, дочь моя, и видишь лишь то, что лежит на поверхности. Кроме того… Девушку можно отдать в обучение. Я забираю ее с собой. – В собственном паланкине? Право же, мама!.. Лучше я пришлю ее тебе завтра. – И все, кто станут тому свидетелями, начнут гадать, зачем мне, у которой рабов больше, чем нужно, понадобилась еще и невольница из дома моей дочери? Нет, девушка поедет сейчас со мной сегодня. Только так я останусь хозяйкой положения. – Ты просто невозможна, мама! – Нилуфер воздела к небесам руки. – Да, я твоя мать. И будь любезна помнить об этом. Теперь я понимаю, почему у твоих сыновей дурные манеры. Очевидно, ты забыла все, чему я тебя учила. Проследи, чтобы девушку предупредили и чтобы она была готова к отъезду. Вскоре Нилуфер, стоя на крыльце своего дворца, провожала глазами удаляющийся паланкин матери. Ее выезд представлял собой внушительное зрелище. Носилки из мореного дуба были обиты тонкими листами чеканного золота и инкрустированы цветочным узором из драгоценных камней. А занавеси были из шелка – синего, как небо в полночь. А паланкин несли восемь чернокожих рабов похожих друг на друга как капли воды; и все они были в зеленых атласных шароварах, в перекинутых через плечо леопардовых шкурах и с тяжелыми золотыми цепями на шее. Итак, носильщики прокладывали себе путь на запруженных улицах города, а Сира тем временем внимательно разглядывала девушку, съежившуюся в дальнем углу паланкина. Наконец валиде заговорила: – Мне сказали, что тебя зовут Руссалани, – это так? – Так назвали меня другие, потому что я родом с равнин России. Меня зовут Роксолана. – Как ты попала в плен? Роксолана лукаво усмехнулась. – А я не очень старалась убежать. – Ты хотела, чтобы тебя поймали? – Да. – Почему? – Каждый год татары устраивали набеги на наши деревни. Искали девушек, чтобы платить дань Великому Тюрку. Посмотри на меня! Я маленькая и изящная, но что ожидало бы меня в родной деревне?! Замужество, дети… Тяжелая работа в поле… А я терпеть не могу полевые работы! У нас в деревне был священник, который умел читать и писать. Он научил и меня. Я прочитала несколько книг, что у него были, и узнала, что мир огромен и полон чудес. Но что могла дать мне деревня, в которой я родилась? Однажды к нам пришел бродячий торговец. Он побывал в Константинополе и рассказывал волшебные истории о том, как в гареме султана девушек ждет жизнь, полная роскоши и удовольствий. Разумеется, мои подруги решили, что это безбожная, грешная жизнь. Но я так не думала. Поэтому, когда в прошлом году к нам явились татары и все женщины побежали прятаться, я ждала до последней минуты… и лишь тогда сделала вид, что побежала. Конечно, меня тотчас поймали. – Девушка пожала плечами и рассмеялась. – И вот – полюбуйтесь! Вместо того, чтобы нежиться в султанском гареме, я ничтожнейшая из рабынь в доме его сестры! В родной деревне мне и то было бы лучше… – Сейчас, милая, ты совершеннейшая дикарка, – с улыбкой проговорила Сира. – Но, возможно, когда-нибудь… Как бы то ни было, в дом моей дочери ты не вернешься. Тебе придется многому научиться, прежде чем я подумаю, не показать ли тебя моему сыну. При этих словах валиде глаза Роксоланы сверкнули, но она промолчала. «Вот и хорошо, – подумала Сира. – Ее дух не сломлен, но ей хватает ума держать язык за зубами». Немного помолчав, Сира сказала: – Хорошо, что ты умеешь читать и писать на родном языке. Вижу, тебя обучили также и турецкому, хотя выговор у тебя ужасный. Но это – всего лишь начало, дитя мое. Скажи, а что ты еще умеешь? – Мне говорили, что я хорошо вышиваю. – Из-за выреза корсажа девушка достала маленький шелковый квадратик, на котором были изображены цветы, фрукты, замки и животные, и все это – как живое. Сира кивнула. – Прекрасно! Я отдам тебя под начало хранительницы белья. Ты должна многому научиться. Но если доверишься мне, то, возможно, сумеешь достичь огромных высот в этом мире. Держись осмотрительно и скромно, не привлекай к себе внимания. Слушайся евнухов и старших женщин. Мы выявим твои дарования и поможем их развить. А когда сможешь затмить остальных девушек в гареме, тогда, возможно, тобой заинтересуется султан. Ты умеешь петь? – Немного, госпожа. – Немного – этого недостаточно. К тому же у тебя отвратительные манеры. Однако я вижу, Роксолана, что ты девушка неглупая. Уверена, ты быстро всему научишься. – Ради того, чтобы получить то, что ты мне обещаешь, госпожа, я буду стараться изо всех сил! – Я ничего тебе не обещаю, дитя мое. Я лишь сказала, что при известном старании нет ничего невозможного. Слушайся меня, и в должное время тебя представят моему сыну. А если мы поспешим и ты ему не понравишься – другого шанса не будет. Ты меня поняла? Девушка молча кивнула. – Вот и хорошо, – продолжала Сира. – А теперь мы сделаем первый шаг. Твое имя… Хм… Роксолана, Руссалани… Нет, это не годится для Турции. Отныне тебя будут звать Хюррем. Я не раз наблюдала за тобой в доме моей дочери. Ты живая и веселая, любишь смеяться. А Хюррем – и означает «смеющаяся». Хюррем ответила счастливой улыбкой. – Благодарю, госпожа. Мне очень нравится! Сира подалась вперед и выглянула из-за занавеси паланкина. Они приближались ко дворцу. – И последнее, – сказала валиде. – Во дворце я не стану отличать тебя особо, но это не значит, что я не наблюдаю и не поддерживаю тебя. А теперь спрячься и молчи. Мы почти дома. Носильщики быстрой трусцой миновали ворота Эскисарая и направились прямо в Садовый Дворик. Оказавшись в собственных покоях, Сира послала за хранительницей белья – доброй женщиной лет пятидесяти. При ее появлении валиде поднялась и протянула к ней руки в знак приветствия. – Ах, Серви! Как я рада тебя видеть! Давно уже хотела сказать, какое прекрасное белье изготовили для меня твои мастерицы – да все некогда! – Открыв приготовленную заранее шкатулку, валиде ненадолго замерла, а потом, небрежно помахав ниткой кремового жемчуга с нежным розовым оттенком, сказала: – Вот тебе подарок на счастье. – Надев жемчуг на шею женщины, Сира с улыбкой сказала: – Садись же… Сейчас Рут принесет нам кофе. Хранительница белья была польщена и обрадована. Усевшись, она перебирала в пальцах сверкающие жемчужины. Вскоре принесли кофе, и валиде собственноручно налила и подала женщине крошечную эмалевую чашечку. Некоторое время они болтали обо всем на свете, а потом Сира вдруг задала вопрос: – Сколько девушек в твоем ода, Серви? – Пять, госпожа. Но почти все неумехи и не знают, как управляться с иглой. Хотя… Может, я слишком требовательна? – добавила женщина с виноватой улыбкой. Сира подала ей шелковый платок, вышитый Хюррем. – А об этой работе что скажешь? Серви взяла платок и стала внимательно его рассматривать. – О… очень хорошо, госпожа. Действительно, хорошо. Сира позвала Мэриан. – Позови ко мне невольницу Хюррем. – Затем она вновь обратилась к Серви: – Если находишь эту работу хорошей, можешь ли взять эту девушку в свой ода? Возможно, ей уготовано большое будущее. Ты извлечешь для себя немалую пользу, если из-под твоего крыла выйдет новая фаворитка султана. Серви кивнула в знак согласия, и в тот же миг вошла девушка. Поклонившись Серви и валиде, она стала перед ними, скромно опустив глаза. – Вот, – улыбнулась Сира. – Это Хюррем. Одна из тех, кого привезли татары в прошлом году для уплаты дани. В доме моей дочери она была помощницей швеи, но потом я увидела, как она вышивает, и привезла сюда. Но сколь искусна она в обращении с иглой, столь же невежественна во всем остальном. Надеюсь, под твоим руководством из нее выйдет толк. Серви знала, что это приказ. А девица действительно неплохо вышивала. Кроме того… Уж если Сира-Хафисе желала сделать из этой девушки кадин султана, то так и будет – в этом Серви не сомневалась. – Я счастлива оказать тебе услугу, госпожа, – сказала она. – С Хюррем нужно обращаться так же, как с любой другой девушкой, – продолжала Сира. – Хвали и выделяй ее лишь в том случае, если она того заслужит. И наказывай, если будет за что. Я не желаю, чтобы ее баловали. – Конечно, госпожа. – И еще, Серви… Никому о ней не говори. Ты меня понимаешь? Она просто умелая швея, вот и все. Серви улыбнулась. – Конечно, госпожа. Я тебя отлично понимаю. Вот так в гареме и появилась «смеющаяся». Когда для подопечных Серви настал черед идти в баню, валиде пробралась в потайную комнату над банным залом для гедикли, чтобы как следует разглядеть свое приобретение. И она не была разочарована. После того как волосы Хюррем хорошо промыли и тщательно прополоскали в воде с добавлением лимонного сока, они засияли, как начищенная золотая монета – то был роскошный фон для ее личика в форме сердца, с ямочкой на подбородке и огромными дымчато-фиолетовыми глазами. Фигура же девушки казалась безупречной – крепкие груди, узенькая талия и округлые розовые ягодицы. А прекрасной формы стройные ножки оказались неожиданно длинными при небольшом росте – чуть выше пяти футов. В придачу к чудесным волосам, прекрасным глазам и замечательной фигуре ее кожа была нежного кремового цвета. Прошло несколько месяцев, и Хюррем существенно изменилась к лучшему. Главное – она научилась свободно изъясняться по-турецки. Кроме того, прекрасно владея искусством вышивки, она обнаружила настоящий талант к музыке; девушка научилась играть и на лютне, и на гитаре, и у нее была забавная манера отбивать такт пяткой, когда она пела под собственный аккомпанемент. Ее манеры стали почти безупречными, и, последовав совету валиде, она никогда не надевала дважды один и тот же наряд. Конечно, у обычной гедикли не могло быть богатого гардероба, но русская девушка умела добавлять к своему наряду какие-либо мелкие детали, добиваясь таким образом эффекта разнообразия. У русской был только один недостаток, если можно это так назвать. Она никогда не забывала обид. Получив наказание розгами за непослушание, она не плакала, как прочие девушки. Напротив, с достоинством поднималась и некоторое время сверлила мучителя взглядом – словно говоря: «я запомню». Тем не менее Сира-Хафисе была довольна успехами Хюррем и окончательно уверовала в то, что нашла именно ту девушку, которая сумеет отвлечь Сулеймана от капризной Гульбехар. Заключив Белград и Родос в надежные объятия Османской империи, Сулейман, наконец, вернулся в столицу. Он изменился, чем очень обрадовал мать. Два года войны превратили немного нерешительного любителя книг в сильного и властного мужчину. Теперь он понимал, что война помогла обезопасить собственные границы, и это был настоящий правитель огромной империи! Люди встретили Сулеймана восторженными криками, а семья – любовью и домашним теплом. Человек семейный, первый вечер дома султан провел с матерью, и все горячо одобрили этот жест уважения. Однако правда заключалась в том, что молодому султану было необходимо поведать матери о том, что он совершил, и о том, что ему еще предстояло совершить, – а Гульбехар просто не годилась для таких разговоров. Валиде испытывала искреннее сочувствие к кадин своего сына, которая только и умела, что ублажать в постели своего господина, но наивно полагала, будто этого вполне достаточно. Но Сира знала, что одной постели недостаточно. И знала, что Гульбехар этого никогда не поймет. Вечер подходил к концу, когда Сулейман повернулся к Михри-хан и сказал: – Летом ты выйдешь замуж, сестрица. – Разве я тебе не говорила, что сама выберу своего будущего мужа – как сделали сестры! – закричала юная мятежница. – Значит, ты отвергаешь того, кого выбрал для тебя султан? – Да! – Ферхад-паша очень опечалится, – заметил Сулейман с притворным огорчением. Золотисто-карие глаза Михри-хан радостно вспыхнули. – Ферхад-паша?! Ты выбрал мне в мужья Ферхад-пашу?! Сулейман с улыбкой кивнул. – О-о, мой султан!.. Слушаю и повинуюсь! – воскликнула счастливая принцесса. Затем она вдруг бросилась к брату и, с силой дернув его за волос, закричала: – Как ты жесток, напугал меня до смерти! Я думала, что ты решил выдать меня за какого-нибудь старикашку-эмира, из которого уже сыпется песок! Зачем ты меня так напугал? Ты совсем меня не любишь! Султан со смехом разжал пальцы сестры и, сунув в ее ладонь засахаренный фрукт, сказал, обращаясь к Сарине: – Тетя, у этой девицы отвратительные манеры. Наверное, она еще не готова к замужеству. Сарина, заговорщически подмигнув племяннику, проговорила: – Не могу сказать, что я с тобой не согласна, Сулейман. Но она быстро взрослеет – в марте будет пятнадцать. Так что если не сбудем девицу с рук сейчас, то придется отправить ее в Павильон Бывших Жен. Михри-хан переводила взгляд с матери на брата. Лица у обоих были совершенно серьезные, и девушка, испугавшись, заплакала: – О-о, я буду хорошей, обещаю!.. Сулейман ласково обнял ее. – Знаю-знаю, сестрица. Твое желание будет исполнено, но… Я умираю от любопытства. Скажи, почему твое сердце выбрало Ферхад-пашу? Ты же его совсем не знаешь. – Я видела его один раз, – ответила принцесса и поспешно добавила: – Но он меня не видел! Он гулял в саду нашего отца. Они остановились, чтобы побеседовать, а я пряталась поблизости в розовых кустах. Он очень красивый – и храбрый! И… ох, как замечательно!.. Ведь он прислал тебе из Сирии голову того мятежника Газали, когда ты только стал султаном! – Да, верно… – буркнул Сулейман, поморщившись. – Ферхад-паша был в высшей степени любезен. Итак, четвертая сестра султана была просватана, и приготовления к свадьбе начались. Впервые, с тех пор как Сулейман взошел на трон, ему представилась возможность проявить себя гостеприимным хозяином, и поэтому свадьба была необычайно пышной. По всей стране миловали нарушителей закона, во всех главных городах империи за государственный счет устраивались пиры, и каждой девушке, которая желала выйти замуж в один день с Михри-хан, выдавалось приданое – десять золотых монет, отрез красивой тонкой материи и маленькое жемчужное ожерелье. На свадебный пир пригласили многих чиновников Османской империи, а также – впервые в истории Турции – богатых иностранцев – европейцев, проживавших в столице. Сулейман решил, что будет неплохо, если Карл V, Франциск I и Генрих VIII узнают от своих соотечественников, как богат султан Турции! Свадьба удалась на славу. Невеста была ослепительна в струящихся нежно-зеленых шелках, а ее накидка составила бы целое состояние в алмазах и жемчугах. Жених, высокий красавец с ухоженными усами, был, конечно же, счастлив – ведь он не только взял в жены любимую сестру султана, но и получил должность третьего визиря и пост пашалика Сирии. После пяти дней празднеств супружеской чете предстояло отплыть на восток под охраной кораблей пирата Хайреддина. Корабль, который увозил новобрачных из Константинополя, выглядел очень необычно. Его украсили золотыми и серебряными листьями, а палубу раскрасили в яркие цвета; на мачтах же с зелеными вымпелами развевались пурпурные паруса. В трюме для несчастных гребцов почти не оставалось места, так как туда загрузили свадебные подарки и предметы домашнего обихода молодой семьи. На корабле с молодыми супругами плыли всего несколько рабов, остальных же погрузили на второй корабль. На корме для новобрачных устроили просторную каюту, украшенную золотом и шелковыми занавесями. С балок же на цепях из чистого серебра свисали украшенные драгоценными камнями лампы. Султан и его семья устроили для Михри-хан и Ферхад-паши прощальный прием в Ени-серале. Счастье молодой принцессы бросалось в глаза, однако кадин Сарине стоило большого труда казаться веселой. Разумеется, она радовалась за дочь, – но ведь ее единственное дитя уезжало так далеко от Константинополя! Глава 37 Наконец для Турции наступил краткий период относительной стабильности и мира. Не бунтовали янычары, до поры до времени удовлетворенные походами на Белград и Родос. Пири-пашу отправили в почетную отставку, и Великим визирем сделали Ибрагим-пашу – к великой радости валиде и ее дочери Нилуфер. Разумеется, седые бороды ворчали, недовольные выбором султана; старики считали, что грек слишком молод. Но с султаном не поспоришь! Теперь у Сулеймана появилась возможность проводить побольше времени с Гульбехар и сыном. И Сира, к своему восторгу, заметила, что глаза сына глядели чаще на Мустафу, нежели на кадин. Она поняла – время пришло. Возможно, сын был готов встретить новую женщину, оставив податливую и глупую Гульбехар. Теперь Хюррем стали чаще видеть в обществе валиде. В один прекрасный день, навещая мать, Сулейман до слез рассмеялся над забавной песенкой, которую исполнила русская красавица. По едва уловимому знаку валиде певица поднесла султану вышитый ею шелковый платочек, чтобы он мог утереть слезы с щек. Позже, когда он залюбовался прекрасным узором на шелке, мать сказала: – Его вышила Хюррем. Игла в ее руках становится просто волшебной. – Отныне, Хюррем, ты станешь расшивать все мои платки, – милостиво произнес Сулейман. Сира ликовала. Итак, сын заметил ее подопечную! И в последующие недели Хюррем постоянно видели в свите султана, когда он прогуливался в дворцовых садах. Но валиде предупредила девушку: – Не забывай о скромности. Пусть за тебя говорит твоя красота. Я знаю своего сына. Он уже заинтересовался тобой. Будь умницей – и ему захочется узнать тебя получше. И вот наступил вечер, когда Сулейман, которому взгрустнулось, позвал Хюррем, чтобы она спела ему свои веселые песни. Девица оставалась в султанских покоях почти три часа. И слуги, которые могли входить к султану, шептались о том, что его интересовало не только пение девушки. Сомнений не было – султан «положил глаз» на Хюррем. Ее немедленно возвели в ранг гёзде и поселили в скромных, зато собственных покоях, состоявших из маленькой передней и спальни. У нее также появилась собственная невольница для услуг. Сира торжествовала, но Мэриан предостерегла: – Осторожно, моя дорогая госпожа. У этой кошечки длинные и очень острые коготки. Но Сира не придала значения словам старой служанки. Напротив, она приступила к осуществлению давно задуманного – к той ночи, когда Хюррем позовут на ложе султана. Впрочем, она понимала, что это может случиться не ранее, чем через несколько недель. Султан не мог выказывать нетерпение и страсть – это был бы дурной тон. Кроме того, в таких случаях полагалось посоветоваться с придворным астрологом. Вспоминая собственную брачную ночь, валиде была уверена, что первая ночь Сулеймана и Хюррем станет не менее счастливой, чем у нее с Селимом. Решив, что Хюррем будет первая, кто заменит Гульбехар на ложе султана, она не жалела сил. Каждый день русскую гёзде купали в розовой воде и натирали драгоценными маслами из диких цветов. В ее руки и ноги втирали кремы до тех пор, пока они не сделались белее белого. И Сира-Хафисе сама занялась диетой Хюррем. Новой гёзде полагалось гулять в собственном парке валиде по два часа ежедневно, чтобы юные мускулы приобрели необходимую силу и гибкость. Неделя проходила за неделей, и вот однажды Хюррем ворвалась в покои валиде, размахивая желтым шелковым платочком. – Случилось, госпожа! – вскричала она. – Меня вызывают! Я должна прийти на ложе господина в пятницу – то есть завтра вечером! Момент был крайне неудачный – как раз в этот полдень Гульбехар решила навестить свою свекровь. Юная баш-кадин то заходилась от ярости, то разражалась истерическими рыданиями. – Я ее ненавижу!.. Хоть бы она умерла при родах!.. – Но почему? Ты ведь ее совсем не знаешь, – возразила валиде. – Я ей не верю! – Чепуха, – отрезала Сира. – Ты просто ревнуешь. Но имей в виду, я ничего подобного не потерплю. В пятницу, после полуденной молитвы, ты сама отведешь Хюррем в баню перед первой брачной ночью – того требует обычай. Гульбехар подняла на Сиру покрасневшие от слез глаза. – Ты с самого начала поддерживала эту русскую девицу! Не отрицай! Я знаю, что это правда. Но придет время, когда ты горько пожалеешь о своей затее. Хюррем честолюбива, и однажды ее честолюбие и стремление к власти перейдет все границы и сметет даже тебя. Сира очень расстроилась. Разумеется, она считала Гульбехар глупым созданием, но все же она любила невестку и не хотела огорчать ее. Однако на следующий день сочувствие к Гульбехар сменилось раздражением, когда баш-кадин отказалась покинуть свою комнату, сказавшись больной. Никогда еще валиде так не злилась. На глазах у всех жена сына осмелилась бросить ей открытый вызов! Как хранительница гарема, Сира не могла допустить непослушания. Приказ последовал незамедлительно. У дверей покоев кадин Гульбехар стали стражники, которым надлежало оставаться там до дальнейших распоряжений. И, что самое ужасное, из покоев матери забрали принца Мустафу и отдали на попечение бабушки. Полуденные молитвы были произнесены, и слуги валиде поспешили нарядить госпожу в самые изысканные одежды. Сира выбрала великолепную бархатную тунику цвета спелого абрикоса. Спереди широкая юбка была расшита золотой нитью и топазами. Сверху же набросила покрывало из золотой парчи, закрепив его пряжкой с огромным изумрудом. В волосах, заплетенных в уложенную над лбом косу, сверкала корона из литого золота, украшенная топазами, алмазами и изумрудами. На голову Сира набросила вуаль из золотистого газа. Поскольку Гульбехар отказалась вести Хюррем в баню, валиде собиралась оказать честь новой гёзде, сопроводив ее лично. Их путь пролегал под окнами баш-кадин, и валиде распорядилась, чтобы Гульбехар заставили стать у окна и смотреть на торжественную процессию. Она давно выработала умение смотреть краем глаза, делая вид, что смотрит прямо перед собой. И сейчас, шествуя мимо окна, валиде с раздражением отметила и припухшие глаза, и подурневшее от слез лицо невестки. Вечером Сира и Хюррем в последний раз отрепетировали церемонию восхождения на ложе султана. Хюррем смеялась. – Как глупо! – воскликнула она. – Неужели ты хочешь меня уверить, будто забралась в постель султана Селима столь же нелепым образом? В душе валиде была согласна со своей ученицей, однако едко заметила: – Это обычай и знак уважения. У моего сына всего один недостаток – он требует строгого соблюдения традиций. Когда войдешь в его спальню, прояви покорность. Помнишь, как?… Покажи. Хюррем грациозно опустилась на пол, и ее золотистые волосы разметались по ковру. – Превосходно. Потом сопровождающий евнух снимет с тебя одежду и уйдет. Тогда ты подойдешь к ногам султанского ложа. Возьми покрывало – вот так – и коснись одним его уголком сначала лба, потом губ. Только после этого можешь подняться на ложе. Делай это, забираясь со стороны ног. – С меня хватит одного раза, – усмехнулась Хюррем. – В будущем, когда я стану приходить к султану, обойдусь без этих унизительных штучек. – Если ты пойдешь туда снова, моя дорогая. – Валиде сделала ударение на слове «если». – Ты оттолкнешь моего сына и вызовешь у него отвращение, если манеры твои не будут безупречны. Ты должна очаровать и покорить его – или второго раза не случится. Вспомни об этом, если гордость вдруг пересилит твой здравый смысл. Я больше не стану тебе помогать, если султан останется тобою недоволен. А уж как будет радоваться Гульбехар! Уж она-то постарается унизить тебя! И разве не об этой ночи ты мечтала в своей варварской деревне? Хочешь, чтобы твоя гордость все погубила? Если так, то я горько ошиблась в тебе, дочь моя. Дымчато-фиолетовые глаза Хюррем увлажнились слезами стыда, и Сира поняла, что одержала маленькую победу. Она обняла девушку и проговорила: – Не плачь, дитя мое. Веди себя так, как я тебя учила, и ты наверняка сумеешь завоевать сердце моего сына. – Сира утерла слезы девушки собственным платком. – А теперь возвращайся к себе. Через два часа я приду за тобой, чтобы проводить к султану. Я пришлю к тебе Мэриан и Рут, и они помогут тебе одеться. Хюррем упала на колени и, схватив руку валиде, начала покрывать ее поцелуями. – Иди же, – велела Сира. Велик Аллах на небесах, но эта девушка заставила ее почувствовать себя старухой. Власть – восхитительная игрушка, и она от души ею наслаждалась. Но временами случались моменты вроде сегодняшнего, когда грудь разрывало от тоски по холмам далекой родины. Прежде она не замечала за собой такого… В тот же вечер, без нескольких минут десять, Сира-Хафисе уже собралась выйти из своих покоев, когда вдруг раздался ужасный скорбный вопль. Испугавшись, валиде отправила евнуха выяснить, что произошло. Вернувшись, он сообщил, что Гульбехар, в черном с головы до пят, заперлась в спальне и рыдает. Сира нахмурилась и проворчала: – Ее бы следовало выпороть, но боюсь, от этого станет только хуже. – Она повернулась к евнуху. – Ломайте дверь ее спальни. Потом свяжите Гульбехар и заткните ей рот. Молча кивнув, евнух поспешно вышел, чтобы исполнить приказ хозяйки гарема. Сира же, не мешкая, вошла к Хюррем. Достав из кармана ожерелье из золотых цветов с серединками из крошечных розовых алмазов, она надела его на шею изумленной девушки. – Госпожа, – прошептала она, – какое красивое ожерелье! – Но хозяйка затмевает его своей красотой, – возразила валиде. Сира наблюдала, как девушка усаживалась в золоченые носилки. Проводив их до дверей покоев сына, она сказала: – Да познаешь ты лишь радость, дочь моя. Носилки скрылись, и двери за ними закрылись. Возвращаясь к себе, Сира остановилась возле покоев Гульбехар. Войдя в спальню невестки, Сира некоторое время стояла, сверля взглядом молодую женщину. – Разрежьте путы, – приказала она евнуху кадин. – И выньте кляп. Гульбехар села и принялась растирать запястья. – Сейчас Хюррем уже у своего господина и хозяина, – начала валиде. Гульбехар взвыла, точно безумная. Размахнувшись, Сира влепила ей пощечину. – Замолчи! – Она повернулась к евнуху. – Оставь нас. Я желаю говорить с кадин Гульбехар с глазу на глаз. – Затем она снова повернулась к молодой женщине. – Возьми себя в руки. Хюррем у султана, и с этим ничего не поделаешь. Смотри правде в глаза. Гульбехар прошептала: – Для меня все кончено. Сира уже начинала терять терпение. – Ты по-прежнему баш-кадин султана и мать его наследника, – резко сказала она. – Сегодня ты вела себя непочтительно и пренебрегла своими обязанностями. Хюррем – всего лишь первая из гарема моего сына. Будут и другие. Однако, сколько бы их ни было, именно твой сын наследует моему сыну – пусть дарует ему Аллах долгие годы жизни! – Ах, матушка, – печально отвечала Гульбехар, – неужели ты думаешь, что я стала бы противиться, если бы мой господин взял к себе на ложе другую женщину, которую выбрал бы сам? – Но он сам сделал выбор. Из всего гарема он выбрал Хюррем. – Нет, ее выбрала ты. Ты ее обучала и делала так, чтобы она все время попадалась ему на глаза. Как мало ты знаешь мужчину, которого зовешь своим сыном! За те годы, что мы прожили с ним, я наскучила ему, хотя его нежность ко мне оставалась прежней. Очень скоро султан и сам выбрал бы другую, чтобы она согревала его ложе, и я бы радовалась тому, что он обрел новое счастье. А ты подсунула ему гадюку! Хюррем жестока и честолюбива. Она никогда не смирится с тем, что ей предстоит быть всего лишь второй кадин. – Откуда тебе знать, что Хюррем жестока? Знаю, она честолюбива. Но жестокость? Нет, конечно, нет. – Очевидно, твои шпионы забыли доложить тебе, как твоя любимица обращалась с нашей хранительницей белья! Когда Хюррем стала гёзде, она приказала евнуху, чтобы тот заставил Серви стать перед ней на колени, а потом прижала ногой к полу шею бедной женщины. Это разве не жестоко? О подобном происшествии Сире ничего не докладывали, но она сделала вид, будто знает об этом. – Детская выходка, – заявила она. – Хюррем попытается расправиться со всеми нами, – упрямо заявила Гульбехар. – Ха! Я здесь хозяйка. И я обещаю, что ни один волосок не упадет с твоей головы – не говоря уж о маленьком Мустафе. Наутро, после первой ночи, проведенной Хюррем у султана, Сира навестила свою воспитанницу, чтобы выпить кофе. Как раз в этот момент прибыли подарки султана. Завернутые в расшитый золотом платок, эти дары оказались неслыханно щедрыми. По обычаю, Сулейману следовало включить в число даров и мешочек с золотыми монетами. Таких мешочков оказалось два. Кроме того, среди подарков была книга персидских стихов о любви, а также соловей в серебряной клетке и маленькая гитара, покрытая листовым золотом и инкрустированная жемчугом и бирюзой. Спустя несколько недель Хюррем сообщила Сире, что ждет ребенка. Помня о разговоре с Гульбехар, мать султана усилила охрану маленького принца и отправила в его свиту раба, который должен был пробовать пищу наследника. Что до Сулеймана, то он был без ума от радости, что снова станет отцом. У Гульбехар больше не было детей, и это вызывало вопросы, которые султан не осмеливался задать даже самому себе. Он быстро уступил чарам Хюррем – да так, что в своем ослеплении ею забыл обо всем на свете. Проходили месяцы, а он, кроме нее, не брал на ложе больше ни одной женщины – невзирая на беременность Хюррем. И султан не посещал Гульбехар в часы ночи, хотя днем бывал в ее покоях довольно часто. Сира была в ярости. – Подсунув Сулейману Хюррем, я пыталась отвлечь его от влияния одной-единственной женщины. Но он просто променял нежную покорную дурочку на честолюбивую красотку. О-о, Аллах, что же мне делать?! – Вот что выходит, если вы вмешиваетесь, – упрекнула ее Мэриан. – Однако бояться нечего. До конца ваших дней вы останетесь для Сулеймана главной женщиной его жизни. – Слабое утешение… – пробормотала Сира. – Я-то хотела видеть его таким, каким был его отец. Но если он так поддается влиянию своих женщин – долго ли будет следовать моим советам? Возможно, просто ограничится почтением сына к матери. Я не могу этого допустить! Вскоре живот Хюррем начал заметно расти. Сделавшись менее привлекательной в глазах султана, она упросила его дозволить ей удалиться в павильон на озере. Воспользовавшись этим подобием разлуки, валиде поспешила вернуть утраченные позиции – в отношении своего влияния на сына. Осенью 1524 года Хюррем произвела на свет сына-первенца, которого нарекли Селимом. Спустя еще одиннадцать с половиной месяцев русская родила второго сына, Баязета. За Баязетом последовала его сестра Михрма, за сестрой – третий сын Джахангир. В результате трое здоровых сыновей – юный Мустафа и маленькие принцы Селим и Баязет – обеспечили продолжение рода Османов. Исключение составлял малыш Джахангир. Родившись больным горбуном, он никак не мог претендовать на престол империи, поскольку закон запрещал короновать мужчину с телесным увечьем. Зато день за днем росла вражда между Гульбехар и Хюррем. Но будто мало было Сире войны между двумя кадин Сулеймана – пришла и новая беда, на сей раз посерьезнее. Занемогла Фирузи, и Сира сходила с ума от тревоги. Аладдин Сердет, придворный лекарь, обнаружил у нее сердечную болезнь, отягощенную застоем жидкостей в организме. Поэтому Фирузи требовалось срочно освободить от обязанностей кахья-кадин и оградить от всех треволнений придворной жизни. Решение, при всей своей простоте и очевидности, оказалось очень болезненным. Валиде устроила совещание с Хале и Гузель. В конце концов было решено, что Фирузи покинет Эски-сераль и переедет жить в семью Хале. Риза бен Исмет, супруг Хале, очень обрадовался этой идее, чем согрел сердце Сиры. Теперь, сказал он валиде, в его доме будут сразу три красавицы-блондинки – жена, дочь и теща, так что все в империи будут ему очень завидовать. И он обещал лично следить, чтобы кадин Фирузи следовала предписанной Аладдином Сердетом диеты и побольше гуляла. Но сама Фирузи, к сожалению, решительно воспротивилась переезду. – Как, ты надумала выслать меня из дворца?… – вопрошала она Сиру, сверкая своими бирюзовыми глазами. – А у меня был выбор? Ты же слышала, что сказал лекарь, – пробормотала Сира. – Но мы с самого начала были вместе! Мы никогда не расставались, за исключением того раза, когда вы с Зулейкой уезжали в Персию с господином нашим Селимом. А когда вы вернулись, мы поклялись больше никогда не разлучаться! – Зулейка умерла… – Сира тяжко вздохнула. – Умерла потому, что я разрешила ей пойти в зараженный чумой дом, чтобы ухаживать за Хасаном и Нуреддином. Надо было ей запретить и отправить туда рабов, но я позволила сердцу взять верх над рассудком. И вот Зулейка отправилась на тот свет раньше своего срока лишь потому, что я допустила слабость! Я не дам тебе умереть только потому, что мое сердце хочет, чтобы ты осталась здесь, со мной. После того, как Селим умер и Сулейман объявил меня валиде-султан, я часто мечтала о том, как ты, Сарина и я будем стариться вместе в мире и довольстве. Но разве могу я радоваться жизни, если тревожусь за твое здоровье? Фирузи, я не позволю тебе умереть! Я прошу тебя, дорогая подруга, покинуть Эски-сераль и жить в семье твоей дочери Хале. И если не поедешь по доброй воле, я отправлю тебя туда силой – как валиде-султан я имею на это право. Я не дам тебе умереть! Ни за что! Фирузи смотрела на подругу с изумлением. За все те годы, что она знала Сиру, она почти никогда не видела ее плачущей. А теперь слезы ручьями катились по ее щекам. Она молча прижала подругу к груди и со вздохом сказала: – Хорошо, Сира, я поеду. Женская вражда очень осложняла семейную жизнь султана, но это было еще не все. Из Сирии пришлось отозвать зятя, Ферхад-пашу, который злоупотребил своей властью. Воспользовавшись своим высоким положением, он велел казнить кое-кого из своих личных врагов. Как и до него Селим, Сулейман тщательно разбирал судебные дела и старался следовать закону. А Ферхад-паша был отправлен в отставку и поселился в своем поместье у моря. Но валиде, которая бдительно отстаивала интересы сына, не сомневалась: лихой Ферхад-паша недолго будет сидеть сложа руки. Она пылко убеждала сына в том, что пашу следовало вернуть на службу. – Он полон сил, – говорила Сира. – Пусть его неуемная энергия сослужит нам службу, а не обратится против нас. Ведь ты не можешь заставить дикого коня влачить плуг? Уж лучше натравить его на наших врагов и посеять замешательство в их рядах. Сулейман был в нерешительности. – Чутье подсказывает мне, что Ферхад жаждет власти и уже испорчен ею. Если я снова поверю ему, он снова меня предаст. – Как будет угодно Аллаху, – отвечала Сира. – Но если такое случится, то ты велишь его казнить. И кто тогда скажет, что ты был не прав? А тем временем ты должен подумать о сестре своей Михри-хан. Вот, значит, как ты с ней обходишься теперь, когда она ждет ребенка? – Об этом я не знал. Что ж, очень хорошо. В таком случае я верну на службу Ферхада – ради моей сестры и их сына, которому только предстоит родиться. Но дам ему незначительный пост где-нибудь на берегах Дуная, в его родной стороне. Если он справится и не допустит повторения старых ошибок, я окончательно восстановлю его в правах. Кстати, Михри-хан необязательно уезжать, пока не родится мой племянник. Она может жить в гареме вместе с матерью. Михри-хан не очень-то обрадовалась, когда узнала, что должна остаться в Константинополе. И она ужасно переживала за супруга. Расставаясь, Ферхад был с ней очень ласков. – Когда я вернусь, первое, что увидят мои глаза во дворце, – это ты, моя любовь, с нашим сыном на твоих нежных ручках. Через семь месяцев Михри-хан благополучно разрешилась здоровым мальчиком, которого в честь дяди нарекли Сулейманом. Через три месяца Ферхад-паша на своем коне влетел в ворота дворца, и первое, что он увидел, – действительно была его жена с сыном на руках. Еще через час Ферхад-паша был мертв – осужден и удавлен шнурком по приказанию султана, который вызвал его в столицу из-за тех же злоупотреблений, что и в прошлый раз. В тот вечер, придя к матери, Сулейман встретился лицом к лицу с сестрой, с головы до пят облаченной в черное. Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза, и, наконец, Михри-хан заговорила: – Надеюсь, не придется долго ждать, прежде чем я надену траур по тебе, любимый братец. Резко развернувшись, она растаяла в ночи. А утром ее обнаружили мертвой. Михри-хан приняла яд. Сулейман в отчаянии удалился в свои покои и горько плакал. Его печаль еще приросла, когда Сарина, отказавшись от должности хазнедар-уста, испросила позволения взять осиротевшего внука и уйти из гарема – Гузель предложила ей кров. Сарина очень хотела уйти, и Сулейман не смог воспротивиться ее решению. Однако, покидая дворец, она сумела немного утешить его: – Не кори себя, племянник, – сказала Сарина. – Михри-хан была убита горем, и она бы все равно не смогла жить. – Но она была бы жива, если бы я простил Ферхада! – воскликнул султан. И тут тетя Сарина сильно его удивила. – Ферхад был бешеным псом, а бешеных собак убивают. Ах, да не смотри на меня так. Это правда. Дочь много мне о нем рассказала. Но она любила его до безумия, и это была ее слабость. Ферхаду следовало бы остаться солдатом. А власть его испортила. Он бы не остановился, покуда вся Турция не запылала бы в огне междоусобной войны. Ты всегда найдешь меня рядом, если тебе вдруг понадобятся услуги такой старухи, как я. Может быть, через несколько лет наш маленький Сулейман поступит в Школу Принцев. Там он научится служить своему султану и таким образом смоет позор с имени своего отца. Они крепко обнялись, и султан смотрел, как Сарина уходила. Вскоре она совсем скрылась из виду… И тут Сулейман – как до него Сира, – внезапно подумал о том, как быстро летело время. Казалось, только вчера тетя Сарина была тонкой гибкой девушкой, которая, сверкая золотистыми глазами и потряхивая копной каштановых кудрей, распекала его за потоптанные клумбы с тюльпанами. А теперь каштановые кудри стали седыми, прекрасные золотистые глаза потускнели, и в них поселилась печаль. Годы и горе прорезали морщины на некогда гладком лице. Она очень постарела, но он заметил это только сегодня. Кроме матери и Фирузи, Сарина была последним звеном, связывавшим его с прошлым. Его отец, дед, кадин Зулейка, госпожа Рефет, Хаджи-бей и братья – все они были мертвы! И Фирузи – с волосами, как серебро – ушла из гарема, чтобы жить с дочерью. Тяжело вздохнув, Сулейман подумал о том, что и он не становится моложе. В следующий день рождения ему исполнится тридцать два. Начинался год 1526, и впереди маячила битва за Венгрию. Глава 38 Властители Европы, как всегда, погрязли в междоусобных сварах. Карл V, император Священной Римской империи, имел повсюду крупные неприятности. В Испании собирались с новыми силами мавры, в глупости своей противившиеся обращению в христианство. В Германии Мартин Лютер сумел привлечь на свою сторону не только крестьян, но и земельную аристократию, и вся страна бурлила. Франция же на юге сражалась с войсками императора за обладание Северной Италией. Война прекратилась только с пленением французского короля Франциска I. А на востоке венгры уже пять лет упорно сдерживали атаки турок. Когда их силы были на исходе, они обратились за помощью к Карлу V. Мария, сестра Карла, была замужем за венгерским королем Лайошем. Но несмотря на родственные узы, император Священной Римской империи тянул с ответом, не решаясь поднять свою королевскую задницу. Впрочем, он сам по горло увяз в неприятностях – чего уж тут было беспокоиться о зяте! В августе 1526 года войска Сулеймана схватились с венграми возле деревушки Мохач. Султан одержал убедительную победу, которую вскоре закрепил, взяв венгерскую столицу город Буда. Теперь всего сто сорок миль отделяли османов от Вены. Турки были готовы вцепиться в мягкое подбрюшье Европы, однако наступала зима, и Сулейман вернулся домой, в Константинополь. Еще раньше в тот же год Сулейман получил письмо из Франции от королевы-матери, которая просила турецкого султана помочь освободить ее сына. Узнав о письме, Карл V немедленно отпустил Франциска, – но в обмен на значительные уступки со стороны французов. Он также отрекся от дружбы с Сулейманом и объявил, что возглавит крестовый поход против неверных. Тем не менее Сулейман сомневался, стоило ли ему продвигаться вглубь Европы. Юный дипломат, которому пришлось стать великим воином, снова возвращался на путь дипломатии. Сира же возражала. Если он возьмет Вену, говорила она, только тогда правители Европы воспримут османского султана всерьез. Но Сулейман был непреклонен. Он надеялся добиться дружбы европейцев, соблюдая мир. К несчастью, менее искушенные короли христианской Европы не видели причин заключать союз с Османской империей. Во имя своей религии они постоянно нападали и оскорбляли турок. В конце концов, ради защиты собственных границ, Сулейман был вынужден наступать на Вену. Но осадить город оказалось не так-то просто. Потеряв несколько недель, султан понял, что впервые встретился с хорошо обученной армией христиан. Хорошо укрепив Вену, ее защитники спрятались за надежными стенами, оставив Сулеймана в безвыходном положении на целых двенадцать дней. Прибыв под стены города в предвкушении скорой победы, Сулейман отправил австрийцам письмо следующего содержания: «На третий день я буду завтракать в вашем городе!» В полдень третьего дня командир австрийцев Никлас, граф Зальмский, прислал турецкому султану ответ, который гласил: «Ваш завтрак остывает». В другое время Сулейман бы посмеялся, однако приближалась зима. Слишком хорошо помнил он ужасную зимнюю осаду Родоса. Запасы фуража для лошадей подходили к концу. Еще несколько дней – и снег ляжет на горных перевалах, закрыв обратный путь в Турцию. А если подвоз припасов прекратится, то ему самому придется защищаться – вместо того чтобы атаковать австрийцев. Султан не стал колебаться. Отдав приказ сниматься, он повел войска домой, где его ожидало новое несчастье. Мира и покоя не было даже в его собственном гареме. Обе кадин объявили друг другу войну, и если бы не сильная рука валиде, то сераль давно разбился бы на два непримиримых лагеря. Уже несколько лет Сира постоянно меняла прислугу в покоях каждой из невесток – иначе привязанность рабов к своим хозяйкам превратила бы гарем в поле битвы. В какой-то степени такая политика оказалась полезной, но это не мешало Хюррем вербовать сторонников. Да и кто мог устоять перед прекрасной белокурой русской? Однажды утром, когда валиде и обе кадин сидели в саду, наслаждаясь последним солнечным теплом конца осени, к матери с громким плачем подбежал принц Селим – маленький крепыш шести лет. – Мустафа меня толкнул! – ревел он, утирая нос рукавом – эту привычку Сира находила отвратительной и пыталась искоренить, но безуспешно. Вслед за братом примчался пятилетний Баязет, закричавший: – Нет, он его не толкал! Мы играли, и Селим просто споткнулся, упал и ободрал коленку о камень. Принц Селим побагровел. – Ты врешь! Врешь! – закричал он на младшего брата. – Ты всегда за него заступаешься! Первое, что я сделаю, когда стану султаном, – так это велю отрубить тебе голову! – Последние слова мальчик сопроводил жестом ладони по горлу, а затем убежал, толкнув Баязета так, что тот кувырком полетел в траву. Младший брат вскочил и бросился за обидчиком вдогонку. Гульбехар медленно развернулась лицом к Хюррем. – Вот как! Ты твердишь своему маленькому жирному поросенку, что он будет султаном? Как ты смеешь?! Мустафа наследует отцу! Мустафа, а не Селим! Это было решено давным-давно. – Разве?… – томно протянула Хюррем. – Я не припомню, чтобы Сулейман официально и открыто объявил наследником Мустафу. Да и с чего бы? Лишь потому, что тебе повезло родить сына моему дорогому господину до того, как это сделала я? Но это не основание… Так что султаном станет не твой Мустафа, а мой Селим. – Наш господин признал меня своей баш-кадин, – заявила Гульбехар. – Или ты, чужестранка, так плохо знаешь турецкий? Неужели не понимаешь, «баш-кадин» означает – «мать наследника»? – Я всегда думала, что это означает «фаворитка», но ты-то ею никак не являешься. У меня много детей, и это доказывает, что султан любит меня, а не тебя. – Много детей? – усмехнулась Гульбехар. – Трое сыновей, из которых только один годится на то, чтобы называться принцем. А что до двух других, так первый – раскормленное и деспотичное чудовище. Второй же просто уродливый калека. А дальше – твоя драгоценная дочурка, которая начинает визжать, как только тебя увидит. Баязет – твой единственный достойный отпрыск. Если бы господин наш Сулейман совокупился с собакой, то даже сука принесла бы куда более достойный приплод! Сира видела, к чему все идет, но не успела вмешаться. Хюррем накинулась на Гульбехар, как разъяренная тигрица. Баш-кадин не осталась в долгу, но миниатюрная Хюррем оказалась отчаянной драчуньей – она лягалась и даже впивалась в соперницу ногтями. В ярости валиде, пытаясь перекричать визжащих султанских жен, кликнула евнухов, которые тотчас явились разнимать дерущихся женщин… В этот-то последний момент Гульбехар сумела нанести Хюррем единственный чувствительный удар. Когда евнухи, схватив вторую кадин за руки, оттащили ее от баш-кадин, Гульбехар улучила миг и – впилась алыми ногтями в лицо русской. После чего яростно вопившую Хюррем потащили в ее покои. А Гульбехар, сбросив с себя руку евнуха, молча удалилась к себе. Сира понимала, что едва ли сумеет скрыть это неприятное происшествие, поскольку было слишком много свидетелей. Но попытаться стоило. Поспешив во дворец, она потребовала к себе кызлар-ага. Выяснилось, что он уже все знал. – Раздай подарки всем, кому сможешь, – приказала она. – Нельзя, чтобы слухи об этом прискорбном событии вышли за пределы дворцовых стен. – Госпожа, – коричневое лицо аги сморщилось, – госпожа, не знаю, возможно ли. Сплетни уже разносятся по дворцу… – И все же попытайся, Анбер-бей! Мой сын потеряет лицо, если узнают, что он не может навести порядок в собственном доме. Этого ни в коем случае нельзя допустить. Сира была твердо намерена сохранить произошедшее в тайне от Сулеймана. Но вышло так, что разговор об этом пришлось завести в тот же вечер. По заведенному обычаю Сулейман пришел выпить кофе с матерью, а перед этим он отправил Хюррем записку, извещая о желании видеть ее у себя в ту же ночь. Но Хюррем, так же ответив запиской, сообщила, что не сможет прийти, поскольку лицо ее обезображено. Сира невольно рассмеялась поразительной находчивости русской невестки. Валиде лично занималась врачеванием «боевых» ран Хюррем. Царапины на ее лице оказались неглубокими и обещали бесследно зажить уже через неделю. Но, прослышав, что за Хюррем послали, а та отказалась прийти на зов господина, на сцене быстро появилась Гульбехар и принялась жаловаться султану. Сира тут же отправила ее восвояси, однако озадаченный султан потребовал у матери объяснений. Воспользовавшись моментом, Сира всю вину возложила на самого Сулеймана. – Это ты виноват! – воскликнула она. – Ты много лет привечал одну Гульбехар! А теперь смотришь только на Хюррем. Эти женщины никогда не ладили друг с другом, а сегодня скрытая вражда вылилась в открытую потасовку. Но будь у тебя другие фаворитки – как я всегда тебе советовала, – все они были бы слишком заняты, добиваясь твоей благосклонности, так что у Хюррем с Гульбехар на взаимную ненависть просто не оставалось бы времени. – Я должен видеть Хюррем. Должно быть, она сильно пострадала, если не решается ко мне прийти. – Сын мой, ты глуп. На лице у Хюррем – несколько легких царапин. Но ей хватило ума вызвать твое сочувствие тем, что она не стала жаловаться. А вот бедняжка Гульбехар – та действительно вся в синяках и ссадинах. – Во имя Аллаха, мама, что же мне со всем этим делать? – Ты хочешь, чтобы твоим наследником стал Мустафа? – Да. – Тогда объяви его наследником официально. Скажи, ты все еще любишь Гульбехар? – Она мне дорога, мама. Она хорошая женщина. Но я больше не возьму ее на свое ложе. – Тогда объяви Мустафу наследником, а потом отправь его вместе с матерью в Магнесию. Мальчику пора учиться искусству управления. Магнесия! Что может быть лучше, чем провинция, которой управлял ты сам вслед за собственным отцом? Султан кивнул в знак согласия. – А что до Хюррем, то неудивительно, что она слишком о себе возомнила, – продолжала мать. – Ты избаловал ее сверх меры. Ты просто обязан взять других фавориток. В гареме полно красивых и одаренных девушек. Уверена, что там найдутся и такие, которые придутся тебе по вкусу. – Я больше не хочу детей, мама. Глаза Сиры лукаво блеснули. – Сын мой, сейчас я открою тебе одну тайну. Неужели ты думаешь, что твой отец, став султаном, лишь по чистой случайности не зачал ни одного ребенка со своими многочисленными икбал? И это – после того, как четыре кадин родили ему десятерых сыновей и шесть дочерей?! А ведь неспособность любить женщин пришла к нему только перед самой смертью. В начале же своего царствования он брал на ложе одну девицу за другой. Но мы решили, что нужно защитить твое положение наследника, поэтому позаботились о том, чтобы всех икбал Селима поразило бесплодие. Есть способы, сын мой! И если хочешь мира в семье, то ими можно воспользоваться снова. Первой реакцией Сулеймана было изумление. Затем он громко расхохотался. – Клянусь Аллахом, мама, ты настоящая ведьма! Но я тебя очень люблю. Что ж, хорошо, я последую твоему совету, но и ты должна выполнить свою часть договора. Смотри, чтобы у моих фавориток не появились дети! Итак, наследник принц Мустафа и его опечаленная мать покинули Константинополь, чтобы отправиться в Магнесию. Злость Хюррем сменилась радостью, когда ненавистная соперница покинула город. Но русская пришла в ярость, когда Сулейман, забыв о ней на некоторое время, начал брать на ложе других девушек. Очень скоро четыре из них были возвышены в ранг икбал. Хюррем, однако, продолжала думать, что она – главная в гареме, если не считать валиде-султан, которой уже перевалило за пятьдесят. Долго ли ей оставалось жить на этом свете? К несчастью, терпение не являлось добродетелью кадин Хюррем. Прекрасным полднем, когда воздух был напоен густым ароматом роз, жасмина и ноготков, Сира потребовала прохладительного фруктового шербета. Угощение прибыло, но Сира немедленно обратила внимание на молодого белого евнуха, который его принес, потому что руки его дрожали. Это не очень бросалось в глаза, но валиде все же заметила, как дрогнула его рука, когда он, опустившись на колени, протянул ей чашку. Ей не составило большого труда догадаться, в чем дело. Шербет был отравлен. И валиде произнесла одно-единственное слово: – Кто? Евнух задрожал. – Выбор за тобой, – продолжала валиде. – Ты можешь умереть быстро – или будешь умирать долго и мучительно. – Кадин Хюррем, – в отчаянии воскликнул евнух и, пав на колени, стал молить о пощаде. – Пей, – приказала Сира. Выражение ее лица исключало для раба всякую надежду. Пробормотав молитву Аллаху, евнух осушил чашу и через несколько минут бездыханным пал к ногам валиде. – Где сейчас кадин Хюррем? – спросила она у испуганной служанки. – В бане, госпожа, – ответила девушка. – Пусть этого раба незаметно перенесут к ней в комнату и бросят на ее постель, – приказала Сира. После чего встала и пошла в сад. Валиде очень досадовала на себя. Она недооценила эту Хюррем! Не верила, что кадин сына посмеет покушаться на ее жизнь, и жила с ложным ощущением безопасности. Из тех, кто был с Сулейманом с молодых лет его жизни, она одна еще оставалась рядом с ним. Гульбехар влачила одинокие дни в ссылке в Магнесии. А Фирузи с Сариной начали новую жизнь. О, дорогая Фирузи! Она так не хотела покидать дворец, но, как оказалось, все обернулось к лучшему. Теперь она полностью поправилась, и лекари заверили Сиру, что ее дорогая подруга счастливо доживет до преклонных лет. Итак, Фирузи с Сариной заслужили мир и покой, и за это счастье валиде благодарила небеса. Но возможны ли мир и счастье для нее самой? Неожиданно ей вспомнилось предостережение Гульбехар о том, что однажды в своем непомерном честолюбии Хюррем может погубить даже ее, валиде. В страшной тревоге пыталась Сира собраться с мыслями, когда вдруг услышала знакомый голос Эсфирь Кира. Валиде поспешно обернулась: маленькая пухлая иудейка спешила к ней со всех ног. – Ах, моя дорогая госпожа! Мэриан мне все рассказала! Как эта женщина могла поступить так с тобой?! Ведь она всем тебе обязана! Разумеется, ты должна отомстить. У меня есть превосходный новый яд из Италии. Он совершенно не оставляет следов. Сира рассмеялась. – А ведь Мэриан, как и прочим слугам, велено было держать язык за зубами… Ох, Эсфирь! Ты умеешь поднять мне настроение. Но нет, я не стану убивать Хюррем. Сулейман слишком ее любит. Золотые браслеты на пухлых запястьях Эсфирь негодующе зазвенели. – Так я и думала! Я знала, что вы ее пожалеете. Но я это не одобряю. – Сунув руку в кошель на поясе, Эсфирь достала маленькую коробочку, открыла ее и вынула оттуда крошечную позолоченную облатку, которую и подала Сире. – Принимай по одной каждый день. Они содержат исключительно малую дозу яда и сделают тебя невосприимчивой ко всякой гадости, которую может подлить или подсыпать тебе Хюррем. Валиде сердечно обняла женщину. – Спасибо, но мне это не понадобится. Много лет назад Селим подарил мне старого египтянина, который пробовал мою еду. Вот уж кто был мастер по части ядов! Он-то и научил меня кое-чему… Видишь ли, с тех пор я все время принимала крошечные дозы яда. И шербет, который изготовила Хюррем, не причинил бы мне вреда. – Тогда почему ты не выпила? Вот бы она перепугалась, когда узнала бы, что ты выпила шербет – и с тобой ничего не случилось, даже живот не заболел! Я уверена, что она собственноручно влила туда очень большую дозу, чтобы ты наверняка не выкарабкалась. – Я не стала пить шербет, ибо хотела, чтобы она поняла: я знаю о ее предательстве. А если бы я выпила шербет и не умерла, то она могла бы решить, что кто-то подменил напиток. Теперь же она знает, что мне известно о ее преступлении. Страх – оружие куда более действенное, чем сомнение. Бедняжка Хюррем! Ей не хватает утонченности. Чтобы правильно воспользоваться ядом, следовало давать его в малых дозах по крайней мере в течение месяца, чтобы жертва ничего не заметила. А в моей чашке яда оказалось столько, что хватило бы убить слона. – Ах, моя госпожа, ты мудрейшая из женщин. Чистый алмаз среди придорожных камней! Сира рассмеялась. – Ах, Эсфирь, Эсфирь… Что бы я без тебя делала?! Иудейка фыркнула и без дальнейших предисловий объявила: – Я принесла известия от Чарльза Лесли. Сира села и велела подруге сесть рядом. – Тогда рассказывай. – У него все хорошо, и король произвел его в рыцари. Теперь он – сэр Чарльз Лесли. Он также пишет, что обручен со своей двоюродной сестрой Фионой, дочерью твоего брата. Сира нахмурилась. – Никогда не одобряла браков между двоюродными братьями и сестрами. – Не беспокойся, госпожа. Эта девочка, Фиона, – она не родная ему по крови, твой брат ее удочерил. Она родилась в семье ваших дальних родственников Абернети. Чарльз обо всем написал. Когда она осиротела, твой брат взял девочку в свой дом. Он пишет, что у нее золотисто-рыжие волосы – как у тебя, но только не такие красивые. Ах, госпожа! Тринадцать лет он живет в разлуке с тобой, но вспоминает по-прежнему с любовью. Какое счастье иметь такого сына!.. Но лицо валиде опечалилось. – Да, – прошептала она, – я счастливейшая из женщин. Эсфирь Кира деликатно промолчала. Месяц проходил за месяцем, и Сира стала замечать некоторые перемены в отношении к ней Хюррем. Обе женщины ни словом не обмолвились об отравленном шербете, однако было ясно: теперь они стали смертельными врагами. Как заметила Сира еще много лет назад, Хюррем никогда не прощала тех, кто ее наказывал. Русская полагала, что валиде жестоко унизила ее, поощряя сына брать на ложе других женщин. Но Хюррем слишком долго жила в своем прежнем мире и не стала турчанкой до конца. Принимая веру пророка Мухаммеда, она в душе оставалась православной христианкой. И разве могла она добровольно делить с другими своего мужчину? Она считала себя законной супругой султана, сбрасывая со счетов Гульбехар, – это была ее логика, опровергающая всякие доводы разума. Сулейман по-прежнему довольно часто посещал ее постель, но Хюррем этого было мало. Русская кадин чувствовала себя оскорбленной, и ответить за все это предстояло Сире. Это она была во всем виновата! Однако Хюррем не учла одного – железной воли валиде. Уроженка Шотландии, Сира много десятилетий прожила в доме Османов отнюдь не благодаря слепому везению. Однако теперь ход времени ускорился, и годы быстро летели один за другим. В конце концов Сира стала задумываться: а нужно ли ей продолжать эту войну? Она в своей жизни знала столько счастья и любви, что хватило бы на целую вечность. И она уже сделала все, что положено сделать в этой жизни женщине. Теперь же ей хотелось прожить остаток своих дней в мире и покое. Но, увы, само существование Хюррем делало эту задачу невыполнимой. Перед валиде стоял мучительный выбор: или избавиться от Хюррем – или разоблачить перед Сулейманом ее преступления. Однако в любом случае сердце ее сына было бы разбито. Разумеется, Сира-Хафисе могла бы удалиться в собственное имение вдалеке от Константинополя, – но разве это выход? Однажды во дворец прибежала взволнованная до крайности Эсфирь Кира, умолявшая о том, чтобы валиде приняла ее с глазу на глаз. Женщины по обыкновению вышли в сад, где они могли говорить, нисколько не опасаясь, что их услышат. – Твой брат – граф Гленкирк? – тут же спросила Эсфирь. Сира молча кивнула. – Этот мужчина лет на пять моложе тебя, госпожа? – На четыре года, Эсфирь. – Такой здоровенный увалень с рыжими волосами и упрямый, как осел? – Эсфирь, откуда мне знать? В последний раз я видела Адама, когда ему было девять лет от роду. – Но госпожа, если бы ты встретила сегодня мужчину, который стал бы утверждать, что он – твой брат, как бы ты догадалась, что это и впрямь он? Подумав немного, Сира ответила: – У него была маленькая черная родинка возле виска – там, где кончается бровь. Ребенком он был очень похож на отца. И если бы я встретила мужчину, который сказал бы, что он – граф Гленкирк и был бы похож на моего отца, а возле левой брови у него была бы черная родинка – да, тогдда я была бы почти уверена, что это мой брат. Эсфирь всплеснула руками. – Тогда это наверняка он! Точно он! – Эсфирь, о чем ты говоришь?… – О том, госпожа, что как раз сейчас граф Гленкиркский гостит в доме Кира. Валиде побледнела, а Эсфирь затараторила: – Ты ведь знаешь, что султан уже даровал Франции торговую концессию и теперь постепенно открывает дорогу в другие страны Запада. Так вот, твой брат здесь с посольством от короля Шотландии. Он наш гость, поскольку дом Кира участвовал в деле Чарльза Лесли. И он задает вопросы, госпожа! Похоже, что твои родные с самого начала знали, что тебя продали в дом султана Турции. Но их предостерегли от всякого рода действий, поскольку дело было безнадежно. Когда же к ним приехал Чарльз, они поняли, что ты жива. Мальчик не сказал им, где тебя искать, но из того, что он сообщил, они заключили, что тебя преподнесли в дар тогдашнему султану. И брат твой вбил себе в голову, что сможет тебя отыскать. Мы с превеликим трудом сумели удержать его, – иначе он помчался бы прямо сюда во дворец просить аудиенции у «королевы-матери», как он это называет. Сира засмеялась. – Брат всегда стремился брать быка за рога. Но Эсфирь, зачем ему понадобилось видеть валиде-султан? – Он догадлив, госпожа. Он узнал, что через несколько месяцев после того, как ты попала в гарем султана Баязета, принцу Селиму подарили шесть юных девиц, после чего послали управлять провинцией в Крыму. Он решил, что любимая жена султана Селима, возможно, знает тебя – его сестру – и сможет ему помочь. Он мог бы уже колотить в ворота дворца, если бы мы ему не сказали, что я твоя близкая подруга и могу устроить ему аудиенцию. – Значит, он хочет побеседовать с валиде-султан… – в задумчивости проговорила Сира. – Но ты сказала ему, что это невозможно? – Как я могла, госпожа? У меня не хватило духу. Он ведь так надеется! А ты, госпожа, может быть, захочешь передать ему что-нибудь на словах? – Нет, – сказала Сира. – Лорд Лесли получит аудиенцию у валиде-султан. – Госпожа, как же это возможно?! Ни один мужчина, кроме султана, не может ни войти в гарем, ни говорить с его обитательницами. – Разве мы с тобой уже не совершали невозможное, Эсфирь? Не забывай: я – валиде-султан и мое слово закон. Даже Сулейман подчиняется моим желаниям. Эсфирь Кира кивнула. – Да, конечно… Но где? – Во дворце слишком опасно. Ни мой сын, ни прочие не должны знать о существовании Адама, пока я с ним не поговорю и не решу, что мне делать дальше. Возможно, Сулейману вовсе незачем будет знать, что граф Гленкирк существует на свете. Но сколько раз я бывала в вашем городском доме, Эсфирь… И всем известно, что мы с тобой добрые подруги. Кто заподозрит неладное, если мне захочется навестить тебя снова? Я приеду через два дня, но ты должна внушить лорду Лесли, что надо соблюдать осторожность. Объясни ему, какая это высокая честь, если с ним соблаговолит говорить сама валиде! А главное – не говори ему правды! Я сама потом решу, стоит ли это делать. На следующий день проведать Сиру пришел ее младший внук, горбатенький принц Джахангир. Он пришел с няней, которая, ахая, принялась извиняться перед валиде за этот неожиданный визит в час полдневной трапезы. Но Сира отмахнулась. – Я всегда рада внукам! – воскликнула она. И, улыбнувшись мальчику, спросила: – Так зачем же ты хотел видеть свою старую бабушку? – Мустафа послал мне подарок! – воскликнул малыш. Старший единокровный брат всегда был героем для маленького принца, и Джахангир сильно горевал, когда Мустафу отправили в Магнесию. Однако Мустафа не забыл малыша. – Вот, смотри, смотри, что Мустафа мне прислал! – Распахнув полу рубахи, мальчик показал ком темного меха, который вдруг сделал прыжок, оказавшись обезьянкой. Вереща без умолку, маленькое создание вскочило на стол, схватило абрикос и сунуло его целиком в рот. Обнаружив косточку, обезьянка выплюнула ее на пол. Все, кто был в комнате, весело засмеялись. – Какая очаровательная зверюшка! – воскликнула Сира. – Но увы, внучек, у него отвратительные манеры за столом. Пожалуйста, убери его с моего обеденного стола. А я потом прослежу, чтобы его надлежащим образом покормили. Джахангир протянул руку к обезьянке, но проворный бесенок вскарабкался на другой стол и начал хватать пригоршнями плов, набивая себе рот. А потом вдруг упал замертво. Малыш-принц разрыдался и воскликнул: – Моя обезьянка умерла! Обезьянка умерла! – Нет, она не умерла, – решительно возразила валиде. – Просто ей стало плохо, оттого что она переела. Оставь ее у меня, и я помогу ей поправиться. Возвращайся к себе вместе с няней. После обеда твоя обезьянка к тебе вернется. Темные глаза Джахангира заблестели. – Правда, бабушка? Ты правда можешь вылечить мою обезьянку? – Конечно, дитя мое. А теперь иди, будь умницей. Маленький принц, то и дело оглядываясь, вышел из комнаты, а Сира, повернувшись к своему главному евнуху, приказала: – Избавься от трупа обезьяны точно так же, как от того белого евнуха. Потом иди на базар и купи точно такую же обезьяну. А что касается того, что тут произошло… Вы все будете держать язык за зубами. Вот так судьба все решила за нее. Теперь она знала, что ей делать, но сначала следовало повидать младшего брата. Сира тихо рассмеялась, вспоминая того ребенка, каким когда-то был Адам. Однако – о-о, Аллах! Сейчас ему сорок восемь! Интересно, как он выглядит? Почему ищет с ней встречи после столь долгих лет разлуки? Что ж, завтрашний день ответит на все ее вопросы. Глава 39 В отличие от своих соплеменников в Европе, иудеи Константинополя были уважаемыми и равноправными подданными Османской империи. Но семейство Кира, которому по средствам было бы жить во дворце на берегу моря, предпочитало все же оставаться в старом квартале города, где их предки обретались еще со времен Византийской империи. Прибытие паланкина султан-валиде Хафисе сразу после полудня не вызвало у соседей особых толков. В конце концов, разве Эсфирь Кира не слыла преданной подругой матери султана? И разве впервые приехала валиде в дом Кира? Снаружи дом Кира ничем не отличался от прочих домов в округе, разве что был чуть просторнее. Как и все дома квартала, он был выстроен из светлого кирпича; а стена, выходившая на улицу, была совершенно глухой, то есть без окон. Но паланкин валиде уже поджидали, поэтому дверь тотчас распахнулась. Выйдя из паланкина, Сира некоторое время стояла, благосклонно выслушивая церемонные приветствия главы дома. Затем ее провели на женскую половину дома. Эсфирь действительно приняла все мыслимые меры предосторожности. В женской половине не было ни души; прочие женщины отправились на целый день в общественную баню, где собирались как следует отдохнуть и посплетничать. – Иди в мою личную гостиную, госпожа, – сказала Эсфирь. – Я приведу к тебе лорда Лесли и буду караулить за дверью, чтоб вам никто не помешал. Поблагодарив подругу, валиде вошла в салон. И сердце ее колотилось как безумное. О Боже, о Аллах, что она ему скажет?! Накануне она не спала всю ночь, обдумывая слова, которые собиралась сказать брату, но сейчас они вмиг улетучились из ее головы. Внезапно, она услышала шаги за спиной. Потом дверь открылась и закрылась. Раздался голос – низкий и до боли знакомый. – Госпожа, я Адам Лесли, граф Гленкирк. Он говорил по-французски. «Уловка Эсфирь», – подумала Сира. Она стояла к нему спиной, не решаясь пока что обернуться и увидеть его лицо. И ответила также по-французски: – Мне известно, кто вы, лорд Лесли, и я знаю ваши обстоятельства от моей дорогой подруги Эсфирь Кира. Но я не понимаю, зачем вам понадобилось искать со мной встречи. Однако я старая женщина, а старикам дозволено проявлять любопытство, пусть даже излишнее. – Благодарю вас, – ответил лорд Лесли. – Я попытаюсь не отнимать у вас слишком уж много времени, миледи. Мне дали знать, что когда-то, много лет назад, вы находились в гареме султана Баязета. Это так? Сира кивнула. – Да, совершенно верно. – Тогда, возможно, вы знали мою сестру и сможете сказать, какова была ее дальнейшая судьба. Ей тогда было всего тринадцать, однако она была очень-очень красива. Золотисто-рыжие волосы, зеленые глаза, очень белая кожа. Ее украли работорговцы и продали на невольничьем аукционе. Купил же ее главный евнух султанского гарема, кото… – Откуда вам все это известно? – перебила Сира. – На аукционе присутствовал посланник герцога Сан-Лоренцо, который пытался ее выкупить. Девушка была обручена с наследником Сан-Лоренцо, знаете ли. А вы наверняка были в гареме в то время, когда ее туда привезли. Может, вы ее помните? Некоторое время валиде молчала. Затем, по-прежнему оставаясь в темном углу, она повернулась к собеседнику и сказала: – Опишите ее подробнее, милорд. Шотландец заговорил, но Сира его не слушала – она пожирала его глазами под покровом своего яшмака. Как же он изменился! Но чему удивляться, ведь в последний раз, когда она видела брата, ему было только девять! О, как же давно это было и как она тосковала по нему… Он был богатырского роста – как и его отец. Волосы же, в детстве рыжеватые, теперь сильно потемнели. Но эти седые пряди!.. и сколько же их! Чертами лица он был весь в отца, но унаследовал от матери ярко-синие глаза. Она едва расслышала его последние слова. – Может быть, вы ее знали, мадам? – Да, – ответила она. – Я ее знала. – Тогда, во имя Бога, какова бы ни была ваша вера, я умоляю вас – скажите, где она? – Мы верим в того же Господа, лорд Лесли, хотя несколько по-иному, – сказала Сира. – Просто мы называем его Аллахом. Однако скажите мне, почему вы думаете, что ваша сестра до сих пор жива? – Я получил тайные сведения, но их источник я вам открыть не могу. Однако я знаю, что она жива. Я бы разыскал ее и… Если она захочет, увез бы с собой на родину. – Зачем вы хотите увезти ее домой? Не сомневаюсь, что вы повидали свет и понимаете, что жена восточного принца является его женой во всех смыслах – кроме того, что принят в христианском мире. Она его жена лишь потому, что имела счастье родить ему сына. Разве у ваших людей это не считается порочным и позорным? В ваших не отличающихся терпимостью странах наши обычаи кажутся варварскими. Вашу сестру назовут наложницей, шлюхой… или еще хуже. Вы хотите выставить бедняжку на осмеяние и поношение лишь потому, что вам не дают покоя детские вспоминания? Да, Сира была сурова с братом и знала это. Но она хотела выяснить все до конца. – О ее судьбе знали только четыре человека, двое из которых уже в могиле, – отвечал шотландец. – Мы рассказали всем, будто ее купил добрый купец-христианин, который пожалел ее и женился на ней. Поэтому, если она вернется, никто ее не упрекнет. Мы скажем, что она вернулась после того, как овдо-вела. – Почему вы думаете, что она захочет вернуться? – Мадам, моя сестра родилась в Шотландии. Я уверен, она захочет умереть на родной земле, если представится такая возможность. Итак, как и в прежние годы, их мысли совпали. Сире даже захотелось рассмеяться. – А вы, лорд Лесли? Что думаете вы? Считаете ли сестру шлюхой? Как бы вы восприняли ее возвращение? Как заблудшую христианскую душу, которая возвращается в стадо? Лорд тотчас же ответил: – Я бы встретил ее с любовью, мадам. Сира почувствовала, что ее глаза наливаются слезами. Но, не дав им пролиться, она продолжала расспрашивать: – Вы уверены? Но если вы привезете ее на родину, пути назад не будет – ни вам, ни ей. – Уверен, мадам. Только скажите, где она, – и я докажу. От изумления глаза шотландца полезли на лоб, когда валиде вдруг заговорила на языке его родных гор. – Адам, когда мы были детьми и играли в прятки, ты никогда не мог меня найти. Приятно видеть, что ты ничуть не изменился. – Выйдя на свет, Сира сбросила вуали, открыв лицо. Ей даже показалось, что Адам едва не упал в обморок – таким белым вдруг стало его лицо. – Джанет?… – От волнения его голос прервался. – О-о, Джанет! Хвала Господу, я нашел тебя! – Упав перед ней на колени, он схватил подол ее одеяния и заплакал как ребенок. Она подняла брата на ноги и, крепко его обнимая, с улыбкой проговорила: – Все так же готов рыдать по любому поводу, болван? Прекрати немедленно. Неужели ты так огорчен из-за того, что нашел меня? А как же все те прекрасные слова, которые ты только что произносил? Ты что, не хочешь, чтобы я вернулась?! Верзила граф утер рукавом слезы и пробормотал: – Но госпожа Эсфирь сказала мне, что я буду говорить с самой валиде-султан Хафисе. А вместо нее я нахожу тебя. Как тут не удивиться! – Видишь ли, Адам, – Сира снова стала серьезной, – я и есть валиде-султан Хафисе. – Ты?… Так ты мать султана Сулеймана? – Да. – Но как же тогда я смогу отвезти тебя домой? – Сможешь. Это можно устроить. Я буду держать с тобой связь через Эсфирь. Когда ты отплываешь? – Через три недели. – Хорошо. Мне понадобится некоторое время. А теперь, брат, послушай меня. Никто не должен знать о нашей встрече и о том, что было сказано в этой комнате. В Турции султан всемогущ. Только мать может иметь на него влияние. Я – самая могущественная особа во всей империи, если не считать султана, но даже это не спасет ни тебя, ни меня, ни семейство Кира, если кто-то узнает нашу тайну! То, что я сейчас делаю, нарушает все наши законы. – Брат вопросительно приподнял брови, и Сира повторила с нажимом. – Да, наши законы. Всю жизнь, за исключением первых тринадцати лет, я прожила в Турции. И я, шотландка по рождению, теперь стала настоящей турчанкой. Так что никому ничего не говори. Занимайся делами, ради которых сюда приехал, а Эсфирь поможет тебе советом. Ты меня понял? Лорд Лесли молча кивнул. – Вот и хорошо, братец. А теперь ступай. Когда будешь покидать Турцию, я уеду с тобой. Доверься мне. Поцеловав сестру в щеку, Адам Лесли вышел из салона. Часом позже валиде, завершив свой визит в дом Кира, вернулась в Эскисарай. И теперь она уже была абсолютно уверена в том, что Сулейман, лишившись, наконец, материнской опеки, станет настоящим мужчиной и хозяином самому себе. «Как удачно, – думала Сира, – что брат приплыл в Турцию именно сейчас». Почти неделю Сира обдумывала свою встречу с братом. Прикидывала, как половчее подступиться с этим к Сулейману. Однако долгожданный повод к разговору подал ей сам Сулейман. Однажды вечером, когда они потягивали сладкий горячий кофе, султан рассказал матери о шотландском лорде, которому обещал выдать торговую концессию и разрешение приезжать в Константинополь два раза в год. – Крупного сложения мужчина, очень открытый и дружелюбный, – говорил султан. – Но знаешь, я не могу отделаться от ощущения, что мы с ним уже где-то встречались… – Неудивительно, что тебе так кажется, – ответила Сира. – Ведь он – твой родной дядя. – Что?! – Султан в изумлении уставился на мать. – Граф Гленкиркский – мой родной брат. Значит, Сулейман, тебе он приходится дядей. – О, Аллах! – прошептал султан. – Но если бы он только знал, что ты жива… – Он замолчал, испытующе глядя на мать. – Неужели в моей империи не случается ничего, о чем бы ты не знала? Сира весело рассмеялась. – Нет, сын мой, ничего такого не случается. Ну, разве что какие-нибудь мелочи… – Но если этот могучий простодушный шотландец и есть мой дядя, то тогда, может быть, разрешить ему торговать у нас не два, а четыре раза в год? – с усмешкой проговорил султан. – Вряд ли вы можете признать друг друга родственниками, сын мой. Кроме того, Шотландия – маленькая и бедная страна. А Турция и без того достаточно продешевила. – Ты всегда думаешь прежде всего об интересах Турции, – с восхищением заметил султан. – Да, – согласилась Сира. – Так и есть. Об этом я и хотела поговорить с тобой сегодня. Приезд лорда Лесли открывает мне возможность, которой я не могу пренебречь. Я старею, сын мой… И те годы, что мне остались, я хотела бы прожить в мире и покое, без всяких обязательств. Я хочу умереть на родной земле. – Но мама!.. Сира коснулась ладонью губ сына, призывая его к молчанию. – За этот год уже дважды покушались на мою жизнь, но каждый раз вмешивалась благосклонная судьба. Это ли не доказательство, что Аллах согласен с моим желанием? Долго ли могу я искушать судьбу? Я хочу удалиться на покой – как Фирузи и Сарина. Султан схватил Сиру за руку. – Кто это сделал, мама?! Скажи мне, и я покараю преступника! А если ты хочешь удалиться от дел, то можешь жить в любом из моих дворцов. Только не покидай меня! – Неужели ты думаешь, что преступница была бы еще жива, если бы я хотела ей отомстить? Нет, сын мой. – Ей?… – переспросил султан. И вдруг все понял. – Это Хюррем? Это сделала моя кадин?! – Да, Сулейман, Хюррем. Но не вини ее. В ее глазах я опасная соперница. Она столь же честолюбива, как я когда-то. Но ее честолюбия хватит на вас обоих. А ты слишком привязан ко мне. Ты делишь любовь между двумя кадин, твоими икбал – да еще и матерью! Мне кажется, что это не совсем правильно для мужчины твоих лет. – «Рай лежит у ног матери», – процитировал султан. – Не читай мне священный Коран! Это я научила тебя Корану. Живя во дворце неподалеку, я по-прежнему буду влиять на твою жизнь. И обязательно найдутся те, кто скажет, что это Хюррем выгнала меня из твоего дома, как раньше проделала это с Гульбехар. А я хочу, чтобы ты стал свободен, причем – без всяких осложнений. И вижу единственный выход – сделать вид, будто я умерла. Лишь тогда смогу я провести старость в покое. Я уже говорила с братом, и он хочет, чтобы я вернулась вместе с ним в Шотландию. Ты знал, что он приехал в Константинополь в надежде отыскать мой след? – Ты что, уже говорила с лордом Лесли? Но как тебе это удалось?? – Сын мой, пусть то, как я сумела встретиться с ним, останется в тайне. – Неудивительно, что сегодня он так странно на меня смотрел, – усмехнулся Сулейман. – Я думал, что это просто любопытство – еще бы, встретиться с Великим Тюрком, о котором ходят легенды! О Аллах, мой родной дядя!.. – Султан взглянул на мать. – Но я не могу тебя отпустить. Просто не могу! – Хочешь, чтобы меня отравила Хюррем? – Я ее накажу. – Но она, несомненно, сделает новую попытку – и, что еще хуже, Хюррем никогда мне не простит. – Я ее прогоню! – Сын мой, сын мой, ты не понял ни слова из того, что я сказала. Моя жизнь против жизни Хюррем, вот о чем речь! Ты должен сделать выбор, но ты не можешь. Вот я и сделала его за тебя. Или ты хочешь оставить без матери своих четверых детей? У тебя что, нет сердца? Но разве так я растила тебя? – Ты требуешь снисходительности к Хюррем и говоришь, что нельзя разлучать детей с матерью. Но сама, моя родная мать, хочет покинуть меня! – О, Сулейман, ты больше не дитя! Ты мужчина и султан Османской империи. Твоему старшему сыну почти пятнадцать. Он скоро заведет собственный гарем и сделает тебя дедом. Не пора ли тебе перестать жить под женским каблучком? Даже Мустафа куда более независим, чем ты. Так продолжаться не может. – Мама, но при чем здесь женское влияние? – Сын мой, вот и доказательство, что тебе пора от меня избавиться. Ты не видишь, не понимаешь, чьи руки указывают тебе путь. С самого рождения я руководила твоей судьбой. А другие мне помогали. Думаешь, твое детство было бы столь безоблачным, если бы не Фирузи, Зулейка и Сарина? Ведь они тоже родили твоему отцу сыновей. Хаммед был всего четырьмя месяцами младше тебя. Однако все, что мы делали, мы делали только для тебя. Когда твой отец официально стал султаном, именно я настояла на том, чтобы он отдал Гульбехар тебе, а не оставил в своем гареме. А когда завершилась победой персидская война, именно я приняла решение отправить тебя в Магнесию – постигать науку управления. А кто предостерегал тебя против того, чтобы идти с отцом в Египет и Сирию? Я, все я! А когда мой возлюбленный Селим умер, кто в ожидании твоего приезда держал Константинополь твердой рукой? Я! Без моей помощи ты тысячу раз споткнулся бы на своем пути. Кто нашел для тебя Хюррем? Ведь это я обучила ее и наставила, чтобы она попалась тебе на глаза! А к кому ты пошел за советом, когда между Гульбехар и Хюррем началась вражда, грозившая перерасти в настоящую войну? Ко мне! И я уладила дело. Знаешь, что сказал мне перед смертью твой отец? «Будь наставницей для Сулеймана, как умеешь только ты!» Так вот, я исполнила свой долг. Теперь ты мужчина, а я состарилась и хочу отдохнуть. Хочу прожить остаток дней в мире и спокойствии. Некоторое время мать и сын молчали. Сулейман был достаточно мудр, чтобы понимать – мать действительно отдала ему все силы. Он никогда не видел ее такой, как сейчас, и ее состояние встревожило его. Во время страстной речи валиде ее прекрасные волосы рассыпались по плечам; с возрастом они не поседели, но слегка выцвели и приобрели мягкий оттенок персика. Мать сейчас в волнении мерила шагами комнату и вдруг, остановившись, сурово посмотрела сыну прямо в глаза и прокричала: – Я отдала Османской империи почти сорок лет своей жизни! Я больше не могу! Неужели ты откажешь мне, хотя я столько для тебя сделала? Ты самый бессердечный из сыновей! Сира видела, как больно ужалили сына эти ее слова. Он медлил с ответом, терзаемый гордостью, но валиде точно знала, что победит. Ведь она укусила его в самое уязвимое место – поразила самолюбие сына. И теперь ей неизбежно придется уехать. Только так он сможет залечить рану! Тут Сулейман похлопал ладонью по подушке рядом с собой, и она села. – Как ты собираешься обставить свой отъезд? – спросил он. – Благодарю тебя, сын мой. – Сира погладила сына по щеке, но он отпрянул. Вздохнув, она начала объяснять: – Через день-другой я скажусь больной. Меня будет тошнить съеденной пищей, я стану жаловаться на сильную боль. Явится лекарь. Он не найдет никакой болезни, однако мое положение валиде вынудит его сделать публичное заявление о моем здоровье. Несколько дней я буду находиться между жизнью и смертью. И ты, изображая великую тревогу, будешь приходить ко мне каждый вечер. Наконец я объявлю, что Ангел Смерти уже явился за моей душой, и потребую, чтобы мне принесли гроб. К этому времени лекари возвестят о моей скорой и неминуемой кончине. А вечером одиннадцатого дня я потребую, чтобы вся семья пришла со мною попрощаться. – Сира помолчала, затем, усмехнувшись, продолжала: – Мне не терпится посмотреть, какое лицо будет у Хюррем. Будет очень трудно не расхохотаться. Потом наступит ночь, и я умру. Ты заранее распорядишься, чтобы гроб запечатали. В самом конце мне будут прислуживать только Мэриан и Рут. Они и объявят о моей смерти. А незадолго до рассвета три старухи в черных крестьянских одеждах выйдут из дворца через потайную калитку в моем саду. Их не увидит никто. Да если б и увидели – кому какое дело? – Три? – переспросил Сулейман. – Я возьму с собой Мэриан и Рут. Мэриан – англичанка, ее привели ко мне незадолго до твоего рождения. Ее муж также был англичанином. Он много лет проработал секретарем у твоего отца. Ты помнишь его. Их дочь Рут никогда не видела своей родной страны. Я не могу бросить их здесь. – Но как ты будешь жить, мама? Я не могу допустить, чтобы ты жила на милостыню твоего брата. – Тайно положи в банк Кира двадцать пять тысяч золотых динаров. Каждый год еще добавляй по пять тысяч. Эти деньги отправятся на мой счет в Эдинбурге, которым будут управлять те же Кира. А что до моих драгоценностей, то я возьму их с собой, кроме тех, что подарю родным при прощании. А любопытствующим скажешь, что похоронил их вместе с валиде. Сулейман кивнул. – Ты все предусмотрела, мама. Должно быть, ты очень хочешь вернуться на родину. – Сулейман, я родилась в Шотландии – там же и умру. Но я прожила почти всю жизнь в Турции и нисколько не жалею об этом. Если бы Аллах сказал мне: проживи жизнь еще раз так, как хочешь, – я снова бы прошла тем же путем… Перегнувшись через стол, Сулейман взял мать за руки. Он собирался заговорить, но она его опередила: – Нет, мой лев! Мое решение принято. И ни слова, когда придешь в мои покои. Хюррем подослала ко мне двух шпионов под видом слуг. Сегодня вечером мне удалось от них избавиться, но не всегда удача будет на моей стороне. Валиде встала и проводила сына до двери. – Давай попрощаемся сейчас, сын мой. Я любила тебя с той самой минуты, как зачала. И все, что я делала, я делала только ради тебя. Пусть Аллах хранит и направляет тебя долгие дни и годы! Знай, что в мыслях и в молитвах я всегда с тобой. Ее ладонь гладила его лицо, легко касаясь лба, глаз, носа. Скользнув вниз, по щеке, тонкие пальцы запутались в его короткой темной бородке. Затем, слегка нагнув его голову, Сира поцеловала сына в лоб. Два дня спустя гарем несколько взволновало известие о том, что валиде поразила болезнь. Лекари определили у нее «легкое пищевое расстройство». Через несколько дней валиде будет здорова, сказали они. Однако, когда миновали несколько дней и ее состояние не улучшилось, по Эскисараю поползли тревожные слухи. В своих покоях кадин Хюррем получала регулярные донесения. Валиде выглядит бледной и изнуренной! У нее тошнота и слабость! Теперь она жалуется на стреляющие боли в голове и груди! Хюррем вознесла молитву на скорую смерть соперницы и с сожалением подумала о двух неудачных попытках покушения. Ей стоило неимоверного труда скрыть радость, когда ей доложили, что Сира-Хафисе, увидев у собственного изголовья Ангела Смерти, велела принести гроб. Вечером одиннадцатого дня болезни валиде за Хюррем и ее детьми прислали – пора было прощаться с матерью султана! Войдя в спальню валиде, Хюррем с удивлением отметила, что для умирающей старуха слишком уж хорошо выглядела. Но, в конце концов, лекарям виднее. Да и какое ей, в сущности, дело, если Сире скоро конец? Хюррем опустилась на колени возле ложа умирающей и почувствовала, как на голову ей тяжело легла рука. – Дочь моя, – раздался знакомый голос – очень слабый, как с удовольствием отметила про себя русская. – Дочь моя, – повторила валиде, – в своем честолюбии ты зашла гораздо дальше, чем я предполагала. – Почудилась ли ей усмешка в словах валиде? – Но несмотря на разногласия нескольких последних лет, я тебя прощаю. Ты всегда была хорошей женой моему сыну и доброй матерью его детям. Знаю, что такой ты и останешься. На миг душу Хюррем охватило горькое раскаяние. Ведь именно валиде подняла ее из безвестности! Но взгляды женщин встретились, и тут уж злокозненная кадин не смогла скрыть торжествующего блеска своих глаз. – Я не изменю себе, матушка, – торжественно обещала она. Сира едва не рассмеялась. В том, что Хюррем останется прежней, она не сомневалась. Затем валиде обратилась к внукам. Благословила их всех, начав с принца Мустафы, будущего султана, который прискакал из Магнесии. Обняв внука как можно крепче, Сира тихо прошептала: – Ни при каких обстоятельствах не верь кадин Хюррем. Помни мое предостережение. Это единственное, что я могу оставить тебе в наследство. Юноша кивнул. Далее следовала очередь Селима, по-прежнему чрезмерно толстого и капризного. «Сын своей матери, он никогда не изменится», – подумала Сира. Из всех своих внуков она не сумела подружиться лишь с этим мальчиком. Потом к ней для прощания подошел Баязет, и глаза его были полны слез. Какой добрый мальчик! Он очень напоминал ее супруга, покойного султана Селима. Затем был черед принцессы Михрмы, притихшей в осознании важности собственного участия в прощальной драме. Последним был малыш Джахангир. – Моя обезьянка благодарит тебя, бабушка, за то, что ты ее вылечила, – сказал он, и его нижняя губа задрожала. Потом все они ушли, и теперь она должна была сказать последние слова сыну с глазу на глаз. Было заметно, что султан ужасно волновался. Схватив сына за рукав, Сира заставила его нагнуться. Ее голос, когда она шептала ему на ухо, обрел былую властность. – Хорошенько выслушай меня, мой лев. Вот последние слова, которые я хочу тебе завещать. Верь Мустафе и береги его как сможешь. Не позволяй Хюррем обмануть тебя лживыми обвинениями в адрес Мустафы – что бы она ни придумала. Мальчик любит тебя и всегда будет тебе предан. А если, упаси Аллах, наследник умрет, назови своим преемником Баязета, но не Селима. Селим слаб и испорчен. Он легко пойдет на поводу у Хюррем. Баязет, как и Мустафа, пошел в деда. Он человек миролюбивый, но достаточно мудрый, чтобы не поддаваться влиянию своей матери. Помни, Баязет – не Селим! Приглядывай за Джахангиром, он хороший мальчик. Когда же Михрма станет старше, выдай ее замуж за человека, который будет тебе полезен. Дочь – это в каком-то смысле большая ценность. Пусть благословит тебя Аллах, сын мой Сулейман. А теперь уходи. – Мама!.. – Уходи! Обливаясь слезами, сын оставил ее. – Когда придет время, – приказал он слугам, – гроб валиде должны запечатать ее верные невольницы Мэриан и Рут. Как просила мать, этим женщинам была дарована свобода. Сразу после «смерти» валиде им предстояло покинуть дворец и отправиться в свою родную страну. Слуги Сиры были в глубоком горе. Валиде была доброй госпожой, и ее все любили. В тот же вечер, до прихода семьи, она вызывала их к себе по одному и одарила каждого небольшой суммой денег. Сира-Хафисе не забыла никого – от последней судомойки до самого кизлар-ага. А девушки, помимо денег, получили на память также что-нибудь из драгоценностей валиде. А затем в спальне происходило следующее… «Умирающая» валиде встала с постели и переоделась в теплую и прочную одежду. Накинув простую крестьянскую накидку-феридже, она приказала верным Мэриан и Рут: – Пора. Объявите о моей смерти. И тут же послышались рыдания и треск разрываемых одежд. Валиде была тронута. Но разве могла она покинуть дорогих сестер, Фирузи и Сарину, не открыв им правду? Как и Сира, они состарились. Они оплакивали бы ее, разрывая себе сердце, и горе сократило бы годы их жизни. Несколько лет назад она рассказала им правду про принца Карима, а в день ее мнимой смерти они получили письмо, которое гласило: «Не слушайте того, о чем сплетничают на базарах. Ради того, чтобы жить в мире и покое, я предпочла последовать за Каримом». Каждую из бывших кадин втайне посетила затем Рут, подтвердив то, о чем говорилось в письме. Девушка принесла каждой прощальный подарок от Сиры. Значит, их давний союз оставался нерушимым – хотя бы таким образом. Сира в последний раз прошлась по своим покоям. Вся эта роскошь принадлежала ей! Долгие годы подбирала она мебель и украшала свой дом. Она со вздохом провела ладонью по чудесному инкрустированному перламутром комоду розового дерева, который Селим привез ей из Египта. «Наверное, – думала валиде, – Хюррем потребует Лесной Дворик себе. Что ж, пусть попробует…» Сира знала: как бы ни одержим был Сулейман своей фавориткой, он ни за что не позволит ей прикасаться к вещам матери. Двери Лесного Дворика запрут и опечатают. А жаль… Никогда больше ничья туфелька не ступит на мягкий толстый ковер, ничья рука не поднесет свечу, чтобы зажглись красивые старинные лампы. И стены опустевших комнат не услышат больше смеха… На миг сердце Сиры-Хафисе преисполнилось ярости. Почему она в своем почтенном возрасте должна бежать от людей, которых так любила? Ведь это – ее дом! Сколько битв она за него выдержала! Он принадлежит ей по праву. Лишь из-за того, что сын дал слабину в семейных отношениях, она должна покинуть и его, и все, что ей дорого, чтобы вернуться в холодную и сумрачную страну своего рождения! Как жаль, что когда-то она не поверила Мэриан, предостерегавшей ее насчет Хюррем. Хотя… Не было бы Хюррем – обязательно нашлась бы другая. Значит, ей нужно оставить за плечами прошлую жизнь и ринуться навстречу новой. Она покинет Сулеймана и его семью, но в Шотландии ее ждал Чарльз Лесли и многие другие… Сейчас Хюррем думала, что выиграла войну, но она жестоко ошибалась. Рассвет только пытался разогнать ночной мрак, когда отворилась маленькая, густо заросшая плющом калитка личного сада валиде. Три нищие старухи в черных феридже вышли в город, цепко держа в руках свои мешки. Небо на востоке стремительно светлело, когда женщины добрались до причала и поднялись на корабль с эмблемой иностранной державы на борту. Трап убрали, распустили паруса – и корабль медленно отделился от турецкого берега. В Енисарае же, в обращенной к морю беседке, стоял султан Сулейман, наблюдавший, как корабль проплывает мимо – его белые паруса расцвечивались яркими красками рассвета. Корабль увозил из Константинополя его мать – назад, в холодную северную страну. С высокого минарета Великой Мечети взлетела в небо скорбная песнь муэдзина: – Придите к молитве! Придите к молитве! Валиде-султан Хафисе умерла! Молитесь же! И султан величайшей империи пал на колени и зарыдал как дитя. ЧАСТЬ V. Джанет, 1533–1542г. Глава 40 Было еще темно, когда корабль вошел в Ферт-оф-Форт и Джанет Лесли, стоя на палубе, впервые за сорок с лишним лет вдохнула сырой воздух с запахами моря и вереска – запахами родной Шотландии. Поежившись от холода, она плотнее запахнулась в подбитый соболиным мехом плащ и, напрягая зрение, стала вглядываться в темноту. Узкая полоска суши по правому борту – это наверняка островок Мей. Впереди маячил Лейт – там и заканчивалось ее морское путешествие. Но потом ей еще предстоял долгий путь по суше в Гленкирк. «Что со мной творится? – с раздражением подумала она. – Я до смерти боюсь этой новой жизни. Я ведь и вполовину так не боялась, когда меня выкрали и продали в рабство…» – Мадам, вы рискуете умереть от простуды, если будете и дальше стоять на этом влажном холодном воздухе. Сейчас же спуститесь в каюту. Джанет вздрогнула и пробормотала: – Ох, Мэриан, как же ты меня напугала!.. – Мадам, не стойте тут одна-одинешенька на холоде и в темноте. Сейчас же идите в каюту. – Обняв Джанет за плечи, Мэриан увела ее в теплую ярко освещенную каюту. – Как вам не совестно, – продолжала камеристка. – От сырого воздуха у вас сделается озноб. Или вы хотите, чтобы принц Карим увидел вас больной? – Чарльз, – поправила Джанет. – Принца Карима давно уже нет. – Конечно, миледи. А теперь дайте мне ваш плащ и прилягте. Мы причалим в Лейте только через несколько часов. Мэриан взяла у хозяйки плащ и, аккуратно расправив складки, положила на стоявший рядом сундук. – Ох уж эта Эсфирь Кира! – засмеялась она. – Представьте, она нашила для вас новой одежды на два огромных сундука! Причем – по последней французской моде! А потом еще успела втайне переправить сундуки на борт корабля. Должно быть, у нее не меньше десяти швей, и работали они день и ночь. Да еще одежда для меня и для Рут! Что ж, теперь мы, по крайней мере, не явимся в Гленкирк в обличье нищих. – Она укрыла одеялом ноги Джанет и подложила ей еще несколько подушек под спину. – Вот так, миледи. Теперь постарайтесь отдохнуть. Рассеянно кивнув, Джанет спросила: – Мэриан, ты уверена, что не хочешь вернуться в Англию? Тебе необязательно коротать со мной ссылку. Может быть, еще живы твои родные? Поверь, я позабочусь о том, чтобы ты ежегодно получала щедрое содержание. Мэриан фыркнула. – А теперь послушайте меня, мадам! Может быть, они и живы – вот только мое появление их не обрадует. Родители давно в могиле, а братья и сестры, которые еще топчут эту землю, давно считают меня погибшей. Зато вы, миледи, за эти годы стали мне родной, и я вас не покину! Моя дочь, – Мэриан поглядела на спавшую Рут, – давно вошла в брачный возраст, – но кто возьмет ее замуж в Англии? Она не сможет держать в тайне подробности своего прошлого, а народ здесь весьма узколобый. Только с вами сможет она вернуть себе уважение. – Об этом я не подумала, – призналась Джанет. – Конечно, не подумали, – откликнулась служанка. – С тех пор, как мы покинули Эски-сераль, вы только и делаете, что оплакиваете свою судьбу. Валиде Сиры-Хафисе больше нет, но вы-то живы, мадам, и остались такой же, что и прежде. Только наше положение и наши обстоятельства – вот что изменилось. Через несколько часов мы причалим в Лейте. А после того как ваш брат доложит в Эдинбурге королю об успехе своей миссии, мы пустимся в дорогу до самого Гленкирка. Еще несколько дней – и вы снова встретитесь с сыном. Кого он увидит? Несчастную женщину? Неужели вы хотите разбить ему сердце? Или будете счастливы обнять его, твердо сознавая, что приехали сюда по собственной воле? – Я боюсь, Мэриан! За всю жизнь я ничего так не боялась. Я совсем не знаю тот мир, куда возвращаюсь. Мне нет там места. – Что за чепуху вы говорите, мадам! В этом мире вы прожили первые годы жизни. А что вашего места здесь, – так разве вы не сестра графа Гленкирк и мать сэра Чарльза Лесли? – Этого мало, Мэриан. Мне нужно больше. Я не могу прожить остаток своих дней в положении обычной бабушки, которая утирает обожаемым внукам носы да вышивает гобелены. – Тогда займитесь делом, миледи. Разве не сумели вы заставить нашего господина Селима возлюбить вас больше, чем прочих женщин? Разве не вы указали султану Сулейману путь к славному будущему? Да еще и спасли жизнь принцу Кариму, чтобы он смог вырасти и стать мужчиной в далекой северной стране… Таких женщин, как вы, я не встречала никогда. В вашей власти снова стать хозяйкой положения. Моя старенькая бабушка была родом из Ирландии и часто говорила на гэльском языке. У нее было особое слово для женщины, которая вызывала ее восхищение. Бабушка говорила, что такая женщина достойна стать «бэн-рай». Я так и не узнала, что значило это слово. Но вы, мадам, самая настоящая «бэн-рай». И тут Джанет Лесли расхохоталась – впервые после того, как они отплыли из Стамбула. – «Бэн-рай» на гэльском означает «королева», дорогая Мэриан. И спасибо тебе! Ты права. Но никто не сажал меня на трон! Высот своего положения я достигла сама. И сумею сделать это снова – здесь, в Шотландии. Теперь я очень богатая женщина, и первое, что я сделаю, – так это выстрою собственный дом. Я не собираюсь жить с Адамом и его семьёй. – Хорошее начало, миледи. Потому что мне не нравится то, что я слышала о супруге графа. – Мэриан, но ты ведь даже не знакома с леди Анной. – Я о ней наслышана, мадам. Леди Анна не одобряет того, не разрешает этого или не в восторге от прочего. Она полагает, что рождественские пиры – это мотовство и расточительство. А в своем замке леди превратила розовый сад в огород и теперь продает овощи! Джанет снова рассмеялась. – Что ж, наверное, ты права. Больше всего я боюсь, что придется жить по чьей-то указке. Я слишком привыкла быть госпожой в собственном доме. Итак, я куплю у брата немного земли… Даже знаю, в каком именно месте. Мне нужен Глен Рэ, где я играла ребенком. Вокруг холмы, озеро, а посреди озера – островок. Остров недалеко от берега, и это отличное место для дома! Как высадимся, так и начну. Найму архитектора в Эдинбурге. – Миледи, вам с братом лучше узаконить сделку купли-продажи еще до приезда в Гленкирк. Насколько я слышала, графиня весьма алчная женщина. Узнав, что мужняя сестра – отнюдь не нищая, она потребует две цены против того, что вы предложите. – Мэриан, ты так долго живешь у меня, что угадываешь мои мысли. Как раз об этом я сейчас и подумала. Мэриан мысленно улыбнулась. Она не сомневалась, что хозяйка не пропадет! И вот та уже начала строить планы на будущее! Через несколько минут Джанет уснула, и ее прекрасные волосы разметались по подушке… «О Господи, – подумала Мэриан, – эта женщина всего тремя годами младше меня, но выглядит как молодая девушка! Кожа у нее совсем гладкая, а у меня уже прорезаются морщины. И мои карие глаза теряют цвет, а ее зеленые сияют, как и в молодости. В моих волосах полно седины, а ее прекрасные золотисто-рыжие пряди просто стали чуть светлее. Я располнела – ведь столько вкусных блюд приносили нам в Эски-серале! Но моя хозяйка по-прежнему гибкая и стройная. И если мужчины в Шотландии остались прежними, то, еще до конца этого года мою хозяйку завалят предложениями руки и сердца. Особенно, когда пройдет слух о ее состоянии. Наш капитан Керр уже выглядит дурак дураком каждый раз, когда с ней встречается…» Эти мысли все еще тревожили ее ум, когда она засыпала. Проснулась Мэриан от грохота башмаков на палубе. Койка Джанет была пуста, но Рут все еще спала. Мэриан стала будить ее. – Просыпайся, дочка! Мы входим в гавань. Рут потянулась и зевнула. Это была милая хорошенькая девушка двадцати трех лет, унаследовавшая от матери русые волосы, а от отца – ярко-синие глаза. Единственный ребенок, она родилась, когда Мэриан уже было за тридцать и она давно потеряла надежду завести детей. Рут едва помнила отца – тот служил секретарем у султана Селима и умер от лихорадки во время похода, в котором ему пришлось сопровождать хозяина. В детстве ее друзьями по играм были трое младших детей султана. Девочке едва исполнилось девять, когда она помогла матери и госпоже Сире тайно вывезти из Турции шестилетнего принца Карима, который затем благополучно прибыл в Шотландию. Вот тогда-то Рут и превратилась из девочки в женщину: если бы она допустила хоть малейшую оплошность и выдала их тайну, тогда бы непременно полетели бы головы, в том числе – ее собственная. Время от времени девушка получала брачные предложения, но отказывала возможным женихам, не желая покидать мать и госпожу Сиру. Рут была очень неглупа и щедро наделена здравым смыслом, поэтому прекрасно понимала: находясь в услужении у валиде-султан Сиры-Хафисе, она была вполне независимой, но, став женой турка, оказалась бы взаперти – точно в монастыре. Однако сейчас, снова став свободной, Рут охотно вышла бы замуж, если бы представилась подходящая партия. Пока Мэриан металась по каюте, проверяя, все ли вещи собраны, девушка быстро оделась. Всю жизнь она одевалась как женщина из богатой турецкой семьи – панталоны длиной до колена, длинные турецкие шаровары, блузки из легкой полупрозрачной ткани, вышитые жилеты, шелковые платья и шаль на талии. Теперь же ей казалось почти неприличным выходить на люди в легком шерстяном платье, под которым были только панталоны, чулки и нижняя юбка. Набросив плащ, Рут сказала матери: – Давай выйдем на палубу и посмотрим, что это за новая страна… Стоял конец мая, и утро выдалось чудесное – ясное и прохладное. С верхней палубы их окликнула Джанет. – Идите сюда, отсюда видно Лейт! Туман только что рассеялся! Возле Джанет стояли Адам Лесли и капитан Керр. Мать с дочерью поднялись на верхнюю палубу. – Джен, помнишь день, когда мы отплывали из Шотландии в Сан-Лоренцо? – спросил Адам. – Конечно, помню! – ответила она со смехом. – Дождь стоял стеной, так что с носа корабля не видно было кормы. Бабушка сказала, что это дурное предзнаменование и что нам не следует покидать родину. А мы с тобой, помнится, предвкушали замечательное приключение. – Мадам, это богини судьбы оплакивали ваш отъезд. Они-то знали, что пройдет целая вечность, прежде чем вы снова увидите родные берега. А сегодня солнце сияет вовсю, радуясь вашему возвращению, – заметил капитан Керр. – Чертов краснобай, – буркнул себе под нос граф Гленкирк. – Благодарю вас, капитан, – учтиво ответила Джанет, старательно наступая на ногу брату. – Идем, Адам. Нельзя отвлекать капитана, когда он ведет корабль в порт. – Легко сбежав по лесенке, она сошла на нижнюю палубу. – Кажется, ты сломала мне палец на ноге, – ворчливо заметил Адам. – Так тебе и надо. – Нет, Джан, ты ничуть не изменилась. Девчонка-сорванец – да и только! А ты ведь пять раз становилась матерью, и у тебя десять внуков – даже одиннадцать, если Фиона уже благополучно родила. Но ты все такая же, как прежде. Господи, Джан! Как тебе не отрубили голову в этой вашей Турции? Что подумает о тебе моя супруга леди Анна? Тебе нужно учиться сдержанности. Не хочу, чтобы в моем доме разразилась война. – Война непременно будет, пока я от вас не уеду, Адам. – Пока не уедешь?… – Да, именно так. А теперь скажи-ка, братец, сколько оставил мне отец? – Тысячу фунтов золотом. Но что ты имела в виду, когда сказала, что уедешь? – Двести пятьдесят фунтов будут твои, если я получу Глен Рэ, окружающие холмы и озеро, в том числе – остров. Я хочу построить там дом. – Нет! – Да! Будет, что оставить Чарльзу и его семье, когда я умру. У меня есть права на землю Гленкирка. Если бы я здесь жила, Чарльз унаследовал бы землю после своего отца. Но мой сын не рожден шотландцем – значит, ничего не получит. Если ты не продашь землю, я договорюсь с кем-нибудь из соседей. – Они не станут продавать! – Мой дорогой брат, деньги, особенно – в звонкой золотой монете, обладают исключительной силой убеждения. Не забывай этого. Разве ты настолько богат, чтобы пренебречь моими деньгами? Может, мне стоит обсудить это дело с твоей супругой? Адам Лесли нахмурился. – Ладно, земля твоя, – буркнул он наконец. – Когда доберемся до Эдинбурга, то первым делом пойдем к нотариусу и оформим сделку по всем правилам. И тогда в Гленкирке я буду сама себе хозяйка. – Очень хорошо. Я бы рекомендовал Фергюсона Мора. Он много лет ведет дела семьи Лесли. Джанет кивнула в знак согласия. Корабль уже стоял у причала, и матросы устанавливали трап. На борт поднялись носильщики, чтобы начинать разгрузку багажа. Адам Лесли предложил сестре руку. – Ну, Джанет, идем? Немного помедлив, она пошла к трапу. В этот момент высокий элегантно одетый молодой человек быстро взбежал вверх по трапу и, пройдя мимо Джанет, заключил графа в объятия. – Дядя Адам, добро пожаловать домой! Джанет Лесли почувствовала, как подкосились ее ноги. Спотыкаясь, добрела она до поручней и ухватилась за них. Капюшон плаща упал с ее головы, открыв лицо, в котором не было ни кровинки. Прошло четырнадцать лет, но она его узнала! – Карим… – тихо позвала она. Молодой человек поспешно обернулся и, побледнев, уставился на нее. – Мама!.. Боже правый, мама! – Он обнял мать и заплакал. – Тише, мой львенок, – успокаивала его Джанет. – К чему теперь-то плакать? Я же обещала, что придет тот день, когда мы снова будем вместе! – А что еще говорят шестилетнему малышу, которого отправляют за тридевять земель от родного дома, – всхлипнул Чарльз. – О-о, мама, я не думал, что увижу тебя снова. Мне так тебя не хватало! Они снова обнялись. Потом Джанет отстранилась и проговорила: – Дай-ка я на тебя посмотрю, сэр Чарльз Лесли. Ты вырос великаном, и ты действительно вылитый дедушка. Обнимая мать за плечи, Чарльз заглянул ей в лицо. – А ты, мама, ничуть не изменилась. Но как получилось, что ты смогла вернуться? – Я все расскажу, когда мы останемся с тобой вдвоем. Как и тебе, мне нужно многое держать в тайне. От всех, кроме твоего дяди, конечно. Молодой человек кивнул, затем его взгляд упал на две закутанные в плащи фигуры, которые как раз выходили из каюты. С громким радостным криком бросился он к ним и заключил в объятия ту, которая была пониже ростом. – Мэриан, и ты здесь?! – Чарльз закружил ее в воздухе. – Отпусти сейчас же, болван! – закричала она со смехом. Поставив женщину на палубу, он расцеловал ее в обе щеки. – Совсем не изменился с тех пор, как тебе было шесть, – проворчала она, потянувшись за носовым платком. – И ты тоже, чужестранка! Мэриан шутливо шлепнула его по щеке и сказала: – Поздоровайся же, наконец, с Рут, подругой твоих детских игр, невежа. Лорд Лесли повернулся к молодой женщине, стоявшей рядом с Мэриан. – О, Рут?… – Чарльз осторожно сдвинул ее капюшон, чтобы взглянуть ей в лицо. – Какая же ты стала хорошенькая! – Поцеловав в щеку краснеющую девушку, он поглядел на нее с улыбкой и воскликнул: – Добро пожаловать в Шотландию! – Благодарю вас, милорд. – Все, хватит, – вмешался Адам Лесли. – Пора идти. Я должен сегодня же прибыть в Эдинбург и доложить Его величеству о результатах моего путешествия. Чарльз, все ли готово для путешествия в столицу? – Дядя, я же не знал, что с тобой будет мама. Твоя лошадь наготове, но я должен найти что-то и для мамы… – Нет нужды, милорд, – заявил капитан Керр, который стоял тут же, дожидаясь, когда сможет попрощаться со своими пассажирами. – Мадам, – он склонился к руке Джанет, – позвольте мне предложить вам мою собственную лошадь, на которой вы сможете добраться до Эдинбурга. И если скажете, где собираетесь остановиться, то я пришлю попозже карету с вашим багажом и служанками. Джанет вопросительно взглянула на сына. – Моя мать будет жить в «Розе и чертополохе», капитан. Благодарю за лошадь. Обещаю, что мы вернем ее живой и здоровой. Лейт и Эдинбург разделяло совсем небольшое расстояние. Джанет показалось, что за время ее отсутствия город изменился мало. Но одно обстоятельство она все же отметила – в шотландской столице явно прибавилось суеты. Когда она уезжала из Шотландии, королем был Яков IV, теперь же страной правил его сын Яков V. Прибыв в Эдинбург, Адам отправил гонца к супруге – с сообщением о том, что поиски сестры увенчались успехом. Затем он отправился с докладом к королю. Вернувшись из королевского дворца в гостиницу, Адам привез сестре приглашение от молодого короля. Джанет не могла отказаться, но Адам отчего-то пришел в уныние. Джанет же посмеялась над ним: – Адам, твое желание скрыть меня от всех могло бы показаться странным. Если ты будешь придерживаться истории, которую мы с тобой сочинили, никто не узнает о моем «позорном» прошлом. Чарльз, рассмеявшись, согласился с матерью и вызвался лично сопроводить ее на прием к Якову. При дворе ее ожидал триумф. В тот вечер Джанет надела черное бархатное платье с низким вырезом, а корсаж был заткан золотыми цветами и расшит жемчугом. Нижняя юбка из золотистой ткани сверкала рубинами и жемчугами, которые виднелись также в разрезах расшитых золотой нитью рукавов с подкладкой из белого шелка. На запястьях рукава были оторочены тончайшим венецианским кружевом. На шее же у нее красовалось ожерелье из плоских золотых квадратов с рубинами посередине, а с центрального квадрата свисала огромная жемчужина в форме капли. Пониже первого ожерелья в вырез корсажа спускалось второе, выполненное также из золотых квадратов с рубинами, но без жемчужной подвески. Волосы Джанет, разделенные на прямой пробор, были забраны под нарядный чепчик в тон платью. Из-под чепца, сидевшего почти на затылке, вниз спускалась прозрачная вуаль черного шелка. Король был очарован. Годами Джанет Лесли годилась ему в матери, – но как же она была красива! Яков – наполовину Тюдор, наполовину Стюарт – не был бы сыном своего сластолюбивого отца, если бы не начал напропалую флиртовать со своей прекрасной гостьей. Коснувшись его руки своей тонкой ручкой, Джанет с улыбкой посмотрела прямо в глаза королю и проговорила: – Милорд, будь я на десять лет моложе, я рассмотрела бы ваше предложение со всей серьезностью. А так я крайне польщена добрым расположением ко мне Вашего величества. – Вот повеса!.. – позже смеялась Джанет, рассказывая о произошедшем сыну и брату. Чарльз рассмеялся вместе с матерью, но Адам казался шокированным. – Ты могла бы быть его бабкой! – воскликнул он. – Разумеется, я ему не бабка, – отрезала Джанет. – Господи, Адам, каким ты стал серьезным! Наш отец бы посмеялся, как сейчас смеется мой сын. Спустя несколько дней они отправились в Гленкирк, но прежде им нанес визит Фергюсон Мор. К тому времени, как они выехали из Эдинбурга, граф Гленкирк сделался богаче на двести пятьдесят фунтов золотом, а леди Джанет стала владелицей Глен Рэ, а также окрестных холмов, озера и острова. Брат и сестра были вполне довольны сделкой. Итак, после более чем сорока лет отсутствия Джанет Лесли возвращалась в дом предков. Пока кавалькада неслась по дороге, что петляла между холмами, окружающими замок Гленкирк, Анна Макдональд Лесли, графиня Гленкирк, сидела у себя в спальне и выслушивала донесения. Это была красивая дама сорока пяти лет с нежным персиковым личиком, прекрасными каштановыми волосами и холодными серыми глазами. – Они почти у моста, миледи, – сообщила графине камеристка. – Мы как раз успеем спуститься во двор. – Нет, Ханна. Я останусь здесь. Необходимо, чтобы сестра графа сразу поняла, где ее место в моем доме. Она просто бедная приживалка, мнение которой здесь ничего не значит. Урок должен быть усвоен с самого начала, иначе вздорная старуха начнет тут распоряжаться. Я хочу, чтобы ты спряталась где-нибудь, откуда тебе будет видно все, – но так, чтобы тебя не видели. И беги назад ко мне, как только что-то узнаешь. – Да, миледи. Пройдя длинными замковыми коридорами, Ханна пробралась на маленький балкон, нависавший над въездным двориком. Она успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как лорд Гленкирк и его спутники заполнили двор замка. Ханна, прислушиваясь, ждала. Вот удалился тяжело вооруженный эскорт, и теперь она отчетливо видела графа и его племянника сэра Чарльза. Там были еще три женщины, две из них – явно служанки. На третьей же был изящного кроя темный плащ с капюшоном. Когда сэр Чарльз помог женщине спешиться, капюшон упал ей на спину, и Ханна даже ахнула от изумления. «Надо подобраться поближе, – решила камеристка. – Не может быть, чтобы это была сестра нашего хозяина!» Выбравшись из своего укрытия, она со всех ног побежала вниз, во двор. – Добро пожаловать, милорд. Миледи немного нездорова и просит ее извинить. – Спасибо, Ханна. Ничего серьезного? – Ничего, сэр. Она выйдет к обеду. Граф вывел вперед прибывшую с ним красавицу. – Джанет, это Ханна, камеристка Анны, – сказал он. – Ханна, а это моя сестра леди Лесли. Дорогая, Ханна покажет тебе и твоим служанкам ваши комнаты. – Ох, милорд, леди Лесли может подумать, что мы очень негостеприимны, однако мы ведь не знали, когда вас ждать, – проговорила камеристка. – Да еще несколько горничных слегли в горячке. Если миледи и ее спутницы соблаговолят пойти за мной, я отведу их в главный зал, где уже разожгли камин. Там она сможет подождать, а я тем временем приготовлю комнаты. – Благодарю вас, Ханна, – ответила леди Лесли необычайно красивым и мелодичным голосом. – Адам, пойди проведай Анну. И ты тоже, сынок. А теперь, Ханна, – на ходу продолжала гостья, – раз уж вы ничего для нас не приготовили, то я возьму себе комнаты в западной башне. Они свободны? – Да, миледи, но… – Прекрасно, – перебила Джанет. – Это моя служанка Мэриан и ее дочь Рут. Они вам помогут. Я привезла с собой занавеси, ковры, перины, постельное белье и еще кучу всего, чтобы устроиться со всеми удобствами. Проследите, чтобы сундуки подняли в башню. Убедитесь, что у меня достаточно дров для каминов. И вам незачем вести меня в главный зал. Я отлично помню дорогу. В конце концов, я здесь выросла. Благодарю вас, Ханна. Ханна в изумлении смотрела вслед красавице. Затем, повернувшись к Мэриан, она поинтересовалась: – Она всегда такая? – Она управляла домом, который был в сотню раз больше вашего, – заявила Мэриан. – Однако, дорогая моя, вы быстро соображаете. Интересно, какие комнатушки ваша хозяйка приготовила для моей госпожи? Сами понимаете, что мою госпожу обмануть не удалось. Однако ваша преданность вашей хозяйке вызывает уважение. Джанет вошла в главный холл замка и поднялась на второй этаж, где располагался парадный зал. Четыре ступеньки вели из передней на лестничную площадку. Следующие четыре ступеньки сбегали с площадки вниз, в главный зал. Справа и слева, в проемах между высокими стрельчатыми окнами, были устроены огромные камины. Прямо перед Джанет стоял обеденный стол в форме буквы Т, а по обеим сторонам от стола находились окна. Все тут оставалось так же, как было, когда она отсюда уезжала. Появились лишь два большие, в полный рост, портрета, которые висели над каждым из каминов. Картина справа изображала отца, каким она его знала, – это был высокий, неотразимо привлекательный мужчина, гроза женских сердец. На миг слезы затуманили ее взгляд, и Джанет молча помолилась за отца. А над вторым камином висел ее собственный портрет – тот самый, который отец заказал в Сан-Лоренцо. На портрете она была в платье, сшитом для обручения. Этот портрет закончили перед самым похищением. С картины на нее смотрело ее собственное невинное и надменное личико – и Джанет не смогла сдержать улыбки. – Ваши волосы стали чуть светлее, мадам, а в остальном вы остались такой же, как и были, – послышался вдруг женский голос. – Вы должны открыть мне секрет вашей молодости. Спустившись в зал, Джанет увидела на низенькой скамье возле левого камина миниатюрную блондинку со смеющимися светло-серыми глазами. – Я Джейн Дундас Лесли, жена вашего племянника Йена, – представилась незнакомка. – Простите, что не встаю, но… – Она похлопала себя по огромному животу. – Я теперь стала ужасно медлительной и неуклюжей. Джанет рассмеялась. – Я бывала в таком положении пять раз, девочка. Скоро ли? – Повитуха говорит, что пошла последняя неделя. Да только мой сынок, кажется, другого мнения. Фиона должна родить после меня, но, наверное, пока мой первенец медлит, она успеет произвести на свет второго. – Терпение, – посоветовала Джанет, садясь рядом с молодой женщиной. – Сколько тебе лет, Джейн? – Только семнадцать. А сколько было вам, когда вы рожали в первый раз? – Почти пятнадцать. – О-о, Джейн!.. – воскликнула какая-то женщина с разочарованием в голосе. – Ты первая ее встретила! И в тот же миг стройная девушка сбежала по ступеням и пересекла огромный зал. – Добро пожаловать домой, миледи свекровь. Я Фиона. – Она тихо засмеялась, когда Джанет в изумлении окинула взглядом ее фигурку. – Да, действительно, почти ничего не заметно. – Она туго натянула платье на животе, дабы свекровь полюбовалась ее слегка округлившимся животиком. – Правда, ужасно? Я так горжусь тем, что вынашиваю ребенка Чарльза, но об этом никто не узнает, пока в один прекрасный день ребенок не окажется у меня на руках. – Значит, мама, ты уже познакомилась с моей девочкой, – сказал Чарльз, появляясь в зале. – Только что. И с Джейн я тоже познакомилась. Я так горевала, покидая твоих брата и сестру вместе с их детьми. А теперь вижу, что здесь у меня тоже прекрасная семья. Присядь, Фиона, дай-ка я на тебя посмотрю. Девушка оказалась восхитительной – она сама вряд ли сделала бы лучший выбор для сына. Масса буйных иссиня-черных волос обрамляла розовое личико. У Фионы были темно-синие глаза, маленький прямой носик и розовый ротик, так мило улыбавшийся… Лицо девушки лучилось умом и добротой. Джанет обернулась к сыну. – Дорогой, а ты, оказывается, ценитель женской красоты, прямо как твой отец! – Да, конечно. А еще я, как и он когда-то, ценю преданность, ум и силу духа. Все это есть у моей Фионы. В этом вы с ней похожи. На миг глаза Джанет наполнились слезами, но она не позволила себе расплакаться. – Где мой внук? – спросила она. Чарльз рассмеялся. – Так и знал, мама, что ты долго не выдержишь. Ага, вот и его нянька. Вниз по ступеням в зал сходила молодая розовощекая женщина. На руках у нее был пухлый темноволосый младенец с серьезным выражением ярких глаз. Джанет протянула руки, и малыш безропотно пошел к бабушке. Долгую минуту они разглядывали друг друга, и вдруг малыш протянул крошечную ручку и коснулся ее щеки. – Мэм… – сказал он. Джанет весело рассмеялась. – Да, Патрик, я твоя бабушка, я мэм. Сев на диванчик, она поставила малыша на пол и дала ему золотой браслет со своей руки, который он тут же попробовал на зубок. – Глазам своим не верю! – воскликнула Фиона. – Патрик ведь никого не признает, за исключением меня, отца и няни. Даже дядя Адам не сумел смягчить его сердце. А при виде леди Анны он и вовсе вопит так, точно увидел самого дьявола. – Но я же его бабушка, – возразила Джанет с убийственной логикой. А потом целый час они сидели и болтали. Будто во время вечерних чаепитий с Селимом и госпожой Рефет! Затем пришла Рут, чтобы проводить Джанет в ее новое жилище. Мэриан, Рут, Ханна и девушки-горничные поработали на славу. Они вымели и вымыли всю западную башню, жилые помещения в которой занимали три этажа. На первом располагались передняя и две спаленки. На втором этаже была столовая и небольшая кухня, а на верхнем – хозяйская спальня и гардеробная. Во всех комнатах, кроме гардеробной, были устроены камины, и теперь здесь весело пылал огонь, прогонявший промозглый холод башни, в которой давно никто не жил. А гардеробная была уже забита до отказа – столько одежды, обуви и драгоценностей привезла с собой леди Лесли! На комоде блестело серебряное блюдо, на котором сверкали хрустальными гранями графины с рубиновым вином и золотистым шерри. И повсюду мерцали огоньки свечей из чистого пчелиного воска, распространявшие приятный цветочный аромат. – Просто чудо, – сказала Джанет, осмотрев все комнаты. – Спасибо за помощь, однако… Ханна, сделайте мне еще одно одолжение. Велите принести горячей воды, чтобы я могла вымыться. Мэриан, ванну уже подняли в гардеробную? – Да, миледи. Я распоряжусь, чтобы ее поставили возле огня, хорошо? – Да. конечно. – Обернувшись к Ханне, Джанет продолжала: – Теперь ступайте к леди Анне и сообщите, что я устроилась со всеми удобствами. С нетерпением жду возможности познакомиться с ней во время обеда. Но проникнуть к хозяйке Ханна смогла не раньше, чем через полчаса. Да и потом пришлось подождать, потому что к графине как раз пришел супруг. Но вот он, наконец, ушел, и Ханна смогла войти. – Где ты была?! – воскликнула графиня. – Прошло три часа! Насколько я поняла, сестра милорда привезла с собой двух служанок. Ей придется их рассчитать. Я не стану кормить лишние рты. Однако какое самомнение!.. Она и сама-то немногим лучше служанки. Хватит того, что я вынуждена терпеть в собственном доме ее, ее сына, жену и детей. – Миледи, мне кажется, что леди Джанет вполне может позволить себе держать прислугу. А эти женщины – мать и дочь – служат ей много лет. – Я сама с ней поговорю, Ханна. Она уже обосновалась в комнате в северной башне? – Нет, миледи. Леди Джанет захотела поселиться в Западной башне. – Вот как? Вижу, это старуха с аристократическими замашками, которая непременно попытается установить тут свои порядки. Ханна, немедленно распорядись, чтобы ее багаж перенесли в ту комнату, которую я ей отвела. Придется, однако, проявить больше твердости, нежели я предполагала. Ну, в чем дело? – Мадам, думаю, что вы сначала должны познакомиться с леди Джанет, прежде чем выносить какие-либо решения на ее счет. Как я могу выселить сестру хозяина из комнат, которые она сама выбрала? Графиня сначала разгневалась, но затем молвила: – Ладно, хорошо. Мне лучше сразу поставить себя хозяйкой и ясно дать понять этой старухе, где ее место. – Мадам, она не старуха. – Как это?… Разумеется, она уже стара, раз отметила полувековой срок. – Миледи Анна, возможно, сестре графа и вправду пятьдесят, вот только она лицом и статью гораздо моложе своих лет. Я никогда не встречала таких красавиц, как она! И больше того, я полагаю, что она исключительно богата! – Ханна, да тебя околдовали! Ступай. Я пойду и сама взгляну на это чудо. Прибыв в западную башню, графиня узнала от непреклонной Мэриан, что ей придется подождать, пока леди Джанет не закончит принимать ванну. Спустя десять минут ее проводили наверх, в спальню Джанет. И там графиня замерла, увидев женщину, которую называла «старухой». На леди Джанет было свободное бледно-зеленое шелковое одеяние, верх и рукава которого были украшены изысканным золотым шитьем и мелким жемчугом. На ногах же были зеленые туфельки, а распущенные густые волосы цвета красного золота ниспадали до бедер. – Моя дорогая Анна, – сказала красавица, – как мило с вашей стороны приютить меня под крышей своего дома. – К изумлению графини, гостья расцеловала ее в обе щеки. – О-о, я надеюсь, что вы извините меня за самовольный захват западной башни. Однако ваша добрая Ханна сказала, что эти комнаты все равно не используются. Не сомневаюсь, что вы славно потрудились, чтобы приготовить для меня какую-нибудь милую комнатку. Но я подумала, что здесь я не буду вам мешать. Тем более что это ненадолго – пока не построю собственный дом. – Да-да, как вам будет угодно, – пробормотала Анна. – Так вы строите дом? И где же? – Адам продал мне немного земли. Глен Рэ, знаете ли, и озеро, и остров – всего за двести пятьдесят фунтов. Понимаю, что некрасиво пренебрегать вашим гостеприимством, однако я не успокоюсь, пока снова не обзаведусь собственным домом. Кроме того, будет что оставить в наследство Чарльзу, его жене и детям. Не так ли? – О-о, да… Отличное наследство. Надеюсь, вы простите, что нарушила ваш покой, но я хотела убедиться, что для вашего удобства было сделано все, что возможно. – Как вы добры, – промурлыкала Джанет с преувеличенной любезностью. – Вижу, дорогая сестрица, что вас привел в восхищение мой кафтан. – Что? – Мое одеяние. На Востоке это называется «кафтан». Широкое свободного покроя одеяние для отдыха. Я и вам привезла такой же. Рут, алый кафтан и туфли! Не успела Анна возразить, как из гардеробной выбежала Рут; в руках у нее были свернутое одеяние алого цвета и туфельки без задников. Она развернула кафтан – и леди Анна ахнула: вышивка золотой нитью, мелкими алмазами и бирюзой!.. – Я заказала его специально для вас, когда Адам сказал, что у вас прекрасные каштановые волосы и светлая кожа, – пояснила Джанет. – И не вздумайте отказаться, дорогая Анна! Графиня ощупывала прекрасный шелк, и ее лицо на мгновение смягчилось. – Благодарю вас, Джанет. У меня никогда не было такой красивой вещицы. – Я очень рада, что вам понравилось, – сказала Джанет. – А теперь, дорогая сестра, вы должны меня извинить. День выдался долгий, и я хочу отдохнуть часок перед обедом. – Да-да, конечно, – ответила графиня и тотчас же вышла из комнаты. Через минуту Мэриан вернулась к хозяйке. – Ах, мадам, леди Анна явилась затеять ссору, но вы совершенно сбили ее с толку. – На некоторое время, моя милая. Я ожидала нападения и действовала сообразно обстоятельствам. Однако наша дорогая леди Анна быстро опомнится и попытается ужалить снова. Будет забавно с ней поиграть, ибо она – злейший враг самой себе. – А я счастлива видеть, что вы оправились от меланхолии, – с улыбкой заметила Мэриан. Она накрыла хозяйку одеялом. – Я разбужу вас, когда подойдет время обеда. Джанет прикрыла свои зеленовато-золотистые глаза и задумалась… «Вот я и дома, – размышляла она. – Я исполнила свою детскую клятву и вернулась домой. Интересно, что будет дальше?» Глава 41 К тому времени, как Анна Лесли добралась до своих покоев, она почти успела оправиться от неприятного изумления. О, какой удар! Оказывается, ее золовка не только хороша собой, но и очень богата вдобавок! Анне предстояло заново продумать тактику поведения в отношении этой женщины. А тем временем следовало отыскать того, на ком можно было сорвать злость. К несчастью, именно этот момент выбрал граф, чтобы прийти в спальню супруги. – Дорогая, я вас искал. – Милорд, я была у вашей сестры – если, конечно, эта дама действительно ваша сестра, – проговорила графиня. – Что-то уж слишком она молода для женщины пятидесяти с лишним лет! – Правда? – улыбнулся Адам. – Однако отцу было восемьдесят, когда он умер в прошлом году, но никто не давал ему столь почтенного возраста. Почти все думали, что ему шестьдесят пять… или около того. – Но ты-то выглядишь на свой возраст… – В этом отношении я пошел в родственников со стороны матери. А вот Йен – тот настоящий Лесли. Анна решила подступиться с другой стороны. – Охотно верю, что она тоже настоящая Лесли. Но эта дама самовольно заняла западную башню! – Но там ведь все равно никто не жил, – возразил граф. – Слава Богу, что сестра не видела ту комнату, которую вы ей приготовили! О чем вы думали, Анна? Крошечная каморка – точно келья монашки. Рядом с комнатами прислуги, в самой старой части замка. И там нет даже камина! Соломенный тюфяк на кровати и старый сундук, вот и все. – Я думала, что к нам приезжает пожилая женщина, которой нужны тишина и покой. – А камин, значит, ей не нужен? – криво усмехнулся граф. – Анна, вы жестоки. Джанет – моя сестра, и это редкая удача, что я ее нашел. Отец оплакивал ее до конца жизни. Вот бы небо даровало ему еще год жизни! Он увидел бы ее дома, живой и невредимой. В замке Гленкирк Джанет получит все, что ей понадобится. – Насколько я поняла, она уже получила все, что хотела, милорд! Как вы могли ей продать часть наследства нашего сына? И всего-то за двести пятьдесят фунтов! – Двести пятьдесят фунтов золотом, моя дорогая женушка, – с улыбкой заметил граф. – Золотом?… – Да, золотом, – улыбнулся Адам Лесли. – К тому же, Джанет имеет право на земли семьи Лесли. Ведь она – урожденная Лесли, как и наш сын. – Развернувшись на каблуках, граф вышел из комнаты, оставив жену стоять с раскрытым ртом. Но на этом испытания, выпавшие в тот день графине, не закончились. Когда она спустилась к обеду, золовка уже стала душой веселого семейного собрания. На ней было простого кроя платье из синего, как ночное небо, шелка, с высоким воротом и длинными рукавами – платье, отделанное кремовыми кружевами, которые украшали горловину и низ рукавов, прикрывая изящные запястья. Особой изысканности Джанет добавляла прическа – разделенные на прямой пробор прекрасные волосы были заплетены в косу, которая трижды обвивала ее голову. Шею же украшала массивная золотая цепь. Леди Джанет восседала на деревянной скамеечке возле камина, а вокруг устроились Фиона, Джейн и – к удивлению Анны – ее собственная дочь Агнес, которую отпустили из монастыря навестить родных. Мужчины тоже здесь были – граф, а также Йен и Чарльз. Все в килтах, они стояли отдельной живописной группой. И было совершенно очевидно, что стены замка Гленкирк никогда не видели подобного веселья с тех самых пор, как она, Анна, совсем еще юной переступила его порог. И даже ее собственная дочь явно радовалась встрече с этой чужестранкой! Ясно, эта женщина – опасная ведьма. Графиня подошла к столу и резко проговорила: – Что-то очень уж вы все радостные… Почти весь обед Анна просидела молча, слушая, как все заваливали Джанет расспросами про Восток, про тамошних людей и про их обычаи. «О, презренные безбожники, неверные, вот они кто, – думала Анна Лесли. – Сжечь бы их в пепел! Развратные сладострастники, которые без стыда и совести развращают невинных христианских девушек, женщин и даже мужчин!» Она-то наслышана всяких историй! Их следовало уничтожать – как и золовку, которая долго жила среди них. Разве может женщина почти сорок лет прожить в стране, не знающей католической веры, и остаться добродетельной? Через неделю Джанет почувствовала себя полноправной хозяйкой замка. К негодованию Анны, она даже позволила табору бродячих цыган на несколько дней стать лагерем на землях Лесли. Когда же цыгане ушли, Джанет стала владелицей огромного полудикого вороного жеребца, на котором и взяла привычку носиться сломя голову по всей округе. Конь был великолепный, и Джанет понимала, что вызывала всевозможные толки. По здешним понятиям, женщине полагалось выезжать на скучные прогулки на скучных и послушных бурых кобылках по кличке Леди или Принцесса, – но не на огромном черном чудовище, которое зовется Ураган и несется вперед в клочьях пены! Как раз такой конь был у Селима, и кличка была та же. И Джанет сразу поняла, что конь должен принадлежать ей – поняла, как только его увидела. Она купила его в конце июня у бродячих торговцев, и тогда это был истощенный изможденный двухлеток, но она сразу поняла, что он – чистых арабских кровей, и поэтому почти не торговалась. Анна могла брюзжать сколько угодно, однако Джанет оказала цыганам гостеприимство, и глава табора явился, чтобы выразить ей благодарность. – Твое величество, мы все благодарим тебя – и люди, и лошади. – Пав на колени, он поцеловал край ее одежды. Изумившись, Джанет приказала ему встать. – Я же не королева, парень! Он посмотрел на нее невозмутимыми глазами, которые казались бездонными, а потом тихо произнес: – Тебе не следовало его покидать, миледи. Он будет великим, но его величие стало бы беспредельно, если бы ты его не оставила. У Джанет перехватило дух, и она ничего не смогла сказать. А цыган так же тихо добавил: – Я умею видеть тайное, миледи. Понимай, как хочешь. Она кивнула. Когда же дар речи вернулся к ней, она сказала: – Приведи коня завтра в замок. Тогда я и заплачу, золотом. Но не пытайся меня провести и подсунуть не ту лошадь. Цыган сверкнул белозубой улыбкой. – А если я сбегу на другой край света, мадам? Она рассмеялась. – Ты видишь слишком много, бродяга. – Я вижу правду, мадам. Джанет резко развернулась и пошла прочь. – Да пребудет с тобой Аллах, – тихо сказал цыган ей вдогонку. – И с тобой тоже, – бросила она через плечо. Во время верховых прогулок Джанет ее постоянно сопровождал Рыжий Хью Мор, незаконнорожденный отпрыск Адама. Именно ему было поручено объездить Урагана. А вот леди Анна прилагала все усилия к тому, чтобы Хью Мор не попадался ей на глаза. Она ненавидела и Хью, и Дженни, его мать, хотя этот парень был единственным, кого Адам произвел на свет вне брачных уз; и вообще, он родился еще до того, как Анна переступила порог замка Гленкирк. Семья Дженни жила и трудилась на земле Лесли с незапамятных времен. Молочнице Дженни было всего шестнадцать, когда она попалась на глаза Адаму. Невинности она лишилась в двенадцать, но распутницей никогда не слыла. Когда же молоденькая девушка сообщила Адаму, что ждет от него ребенка, пятнадцатилетний будущий отец не сомневался, что она говорила правду. Сын родился на Михайлов день, и сразу стало ясно, что он действительно сын Адама – у него были отцовские нос, рот и родимое пятно на ягодице. А от деда с отцовской стороны мальчик унаследовал рыжие волосы. Лесли признали его своим, и Дженни предложили небольшой дом на землях поместья и годовое содержание, чему она была очень рада. Женщина тихо жила вместе с сыном, который регулярно виделся с отцом. Время от времени Адам даже искал утешения в ее постели, потому что его невеста оказалась холодной и заносчивой девицей. Дженни, однако, принимала меры предосторожности, так что детей больше не было. Хью исполнилось восемь, когда графиня узнала о его существовании. Беременная вторым ребенком и оплакивая своего первенца Дональда, она несколько раз видела, как мальчик выходил из семейного склепа в часовне, при этом на могиле умершего малыша появлялись полевые цветы. Графиня была тронута, поэтому в следующую встречу остановила мальчика. – Это ты приносишь цветы на могилу маленького лорда Дональда? – Да, мадам, – был ответ. – Почему? Рыжий Хью Мор ни разу в жизни не видел графиню. Поэтому, ничего не подозревая, честно ответил: – Этот малыш – мой единокровный брат. Анна на мгновение онемела, но затем спросила: – А кто твоя мать? – Дженни Мор, – сказал мальчик. – У нас маленький дом в долине. – А отец?… – Ее голос слегка дрогнул. – Лорд Адам, мэм. – А ты знаешь, кто я такая? – Нет, мадам. – Я супруга лорда Адама и… – Ее голос возвысился до пронзительного крика. – Впредь я запрещаю тебе приходить сюда! У моих детей не может быть ничего общего с приплодом деревенской шлюхи! Убирайся! Не желаю больше видеть твою физиономию! Мальчик убежал. Но через несколько дней к Анне с разговором явился свекор. – Лесли не бросают своих, – спокойно сказал он. – Вы замужем за моим сыном шесть лет, и он ни разу не оскорбил вашу женскую честь, как это делают другие мужчины. И не думаю, что он заведет любовницу, если вы не станете испытывать его терпение. Вы – его супруга, а ваши дети являются моими наследниками. Все зависит от вас. Этого оказалось достаточно. Она никогда не заговаривала о Хью, помалкивал и граф. Но однажды, навещая в долине одну заболевшую женщину, Анна заметила высокую ширококостную особу с темными волосами, не сводившую с нее ясных голубых глаз. – Кто это? – спросила она Ханну, свою камеристку. Помедлив, та ответила: – Дженни Мор. Однако графиня, как ни странно, успокоилась. Она-то представляла соперницу в виде пышной крестьянской красавицы, – но никак не костлявой и совсем уж некрасивой. Так что теперь ее женское самолюбие могло быть спокойно. Но сейчас Анна не сомневалась: золовка назначила Рыжего Хью Мура начальником своей охраны лишь для того, чтобы ее позлить. Разумеется, Джанет было известно, что незаконный сын очень раздражал Анну. Но она выбрала Рыжего Хью лишь потому, что знала: самым преданным начальником личной охраны бывает именно родственник. Кроме того, Рыжий Хью ей нравился. Крепкий, синеглазый и рыжеволосый верзила отличался преданностью и не был лишен обаяния. И он уже вовсю заигрывал с Рут, дочерью Мэриан. В следующие нескольких месяцев Джанет проводила много времени, присматривая за строительством своего нового дома, которому уже придумала название – «Шиэн», что на языке древних кельтов означало «волшебный холм». Это имя Джанет дала своему владению потому, что строила его на крошечном островке, который, как полагали местные крестьяне, в старые времена населяли феи. Остров находился на расстоянии в четверть мили от берега, поэтому понадобилось выстроить хорошо укрепленный мост. На узкой оконечности острова расположился замок, с трех сторон окруженный водой. Остальная земля была тщательно возделана под сады и два небольших пастбища, предназначенных для овец, коров и лошадей. В качестве дополнительной защиты остров по периметру обнесли каменной стеной, из которой на равных расстояниях друг от друга поднимались сторожевые башни. – Какие расходы… – со стоном произнесла однажды Анна. – Вы построили крепость, способную выдержать осаду целой армии. Джанет почувствовала, что в ней закипал гнев. Однако зная, что приторная любезность уязвит невестку сильнее, чем любая резкость, она ответила: – Я ведь одинокая женщина. Легкая добыча для разбойников в наши тяжелые времена. А вы бы предпочли, чтобы я навеки поселилась у вас с Адамом? – Она рассмеялась при виде выражения лица графини. – Полно, Анна! Будьте, наконец, со мной откровенны. Вы ведь считаете дни до моего переезда в Шиэн, верно? – Вы тратите свое золото так, будто запасы его неисчерпаемы… – проворчала графиня. – Так и есть, – кивнула Джанет. – Подумайте о своем сыне! – Моем сыне? – Если вы растратите золото, что останется ему в наследство? – Чарльз унаследует и мой дом, и мое золото. – Вы говорите так, будто вы – королева! – Я и есть королева, – ответила Джанет, и на миг глаза ее наполнились грустью. Однако Анна Лесли не отличалась наблюдательностью, поэтому ничего не заметила. – Ба! – воскликнула она. – Да вы никак повредились в уме! – Ах, так? Тогда впредь не затрудняйте себя, пытаясь составить мне компанию! – воскликнула Джанет, вставая и выходя из комнаты. «Не понимаю, что находит в ней Адам, – думала Джанет. – Бог мой, да я придушу ее собственными руками, если строительство затянется!» Схватив плащ, она пошла в конюшню. – Эй, Горди! Седлай Урагана! Конюх поспешил исполнить приказание, и скоро Джанет, вскочив на огромного вороного жеребца, уже неслась галопом в сопровождении Рыжего Хью. Ветер рвал капюшон с ее головы, но она крепко затянула завязки. Суровый и дикий пейзаж вскоре успокоил ее нервы, и она пустила лошадь в лес, направляясь к Шиэну. Землю устилали мокрые опавшие листья, приглушавшие стук копыт. Вскоре лес кончился, и всадница, взлетев на гребень холма, осадила коня. – Тише, парень, – проворковала Джанет, похлопывая конскую шею; она сейчас находилась на самом гребне холма, который нависал над озером. Джанет с улыбкой осматривала свои владения. Какое счастье, что скоро у нее снова будет свой дом! Замок должен быть готов к Рождеству. Приедут Чарльз, Фиона и дети. Она намеревалась сказать Чарльзу, что они с женой могут поселиться с ней вместе, поскольку когда-нибудь. Шиэн все равно станет собственностью ее сына. Если бы не маленький домик на окраине Эдинбурга, который Фионе оставили родители, – вечно бы ей с Чарльзом уповать на милость хозяев Гленкирка! Однако Джанет знала, что и Чарльз, и Фиона терпеть не могли Эдинбург. Памятуя об этом, она выстроила огромное крыло, чтобы сын и его семья могли жить более или менее отдельно. Если Чарльз примет ее предложение, дом в Эдинбурге можно будет продать за кругленькую сумму. Уздечка уже натерла губы коню, и Джанет ослабила поводья, пустив Урагана легким галопом вниз по склону холма – к озеру и через мост. Рыжий Хью помог ей спешиться. – Вы, кажется, миледи, просто в бешенстве, – заметил он. – Наверное, не нужно спрашивать, с кем вы сегодня успели побеседовать. – Бог мой! – в сердцах воскликнула Джанет. – Эта женщина сведет с ума и святого! Вечные придирки, укоры, нытье! Теперь она заявила, что я трачу слишком много денег на постройку дома. Разве это ее деньги? Нет, мои! Вот сучка!.. Рыжий Хью весело рассмеялся. – Миледи, она и меня не раз доводила до бешенства. Отец частенько приходил в наш дом, чтобы повидать нас с матерью. И он иногда бывал так зол, что я пугался и прятался, пока маме не удавалось его успокоить. – И каким же способом она его утешала, парень? – Тем же самым, что и вы своего господина, когда тот бывал не в духе, – с ухмылкой ответил молодой человек. – Дерзкий мальчишка! – воскликнула Джанет. – Вперед, племянничек! Я хочу переехать сюда уже к Рождеству, поэтому надо взглянуть, как продвигается работа. Найди мне десятника. Хью ушел выполнять приказ, а Джанет тем временем поднялась на третий этаж дома, который строился в виде буквы Н. Вошла в галерею, которая образовывала перемычку Н, – и радостно улыбнулась. Солнце уже взошло, и золотистый свет лился в окна, расположенные вдоль обеих стен таким образом, что одно окно смотрело в другое. Высокие и многостворчатые, окна эти имели форму перевернутой буквы U, а пространные простенки между окнами предполагалось вскоре украсить картинами и гобеленами. В каждом углу галереи Джанет велела устроить камины. Добавить еще свечи и люстры – и выйдет прелестный уголок, где можно будет проводить время всей семьей. Тут-то и нашел ее Хью, который привел десятника. Переговорив с ним, Джанет осталась довольна, удостоверившись, что скоро ее дом и впрямь будет готов. Вскочив в седло, она бросила, обернувшись к племяннику: – Сегодня вечером я хочу позлить Анну. Надену-ка новое платье зеленого бархата! – Полагаю, у него очень низкий вырез – как требует новейшая мода! – отозвался молодой человек. – Очень низкий. А ты часто болтаешь с моей Рут? – Да, частенько. Мне нравится болтать с ней. – Если не собираешься на ней жениться, бычок, – тогда смотри, чтобы разговорами дело и ограничилось. Мэриан мне подруга, а не только служанка. И Рут для меня все равно что дочь. Не смей ее обесчестить. – Слушаюсь, миледи. – Парень весело улыбнулся. – Дерзкий негодник! Я говорю серьезно! А теперь поскачем наперегонки. Мой Ураган против твоего Грома! Оба коня понеслись вперед. И ни он, ни она не увидели одинокого всадника, наблюдавшего за ними с вершины соседнего холма. За последние несколько недель он частенько приезжал сюда, но ни Джанет, ни ее племянник, уверенные в своей безопасности на собственной земле, ни разу его не заметили. – Кажется, – сказал хозяин Грейхейвена, обращаясь к своему коню, – самое время нанести визит в Гленкирк. Глава 42 Если бы Анна Лесли не нападала на золовку столь открыто, не раздражалась бы то и дело при мысли, что сестра мужа, вопреки ожиданиям, оказалась женщиной красивой и богатой, а вовсе не старухой, что находится на грани нищеты, – не потратила бы леди Джанет сегодня вечером столько сил, чтобы предстать во всем блеске своей красоты. Она надела бархатное платье цвета лесной зелени. Низкий вырез был отделан золотым шитьем, а также крошечными топазами и жемчугом. На голове ее красовался зеленый бархатный чепчик, отделанный кружевом и жемчугом, а золотисто-рыжие волосы покрывала невесомая золотая вуаль, плывшая у нее за спиной. На стройной же шее висела нитка великолепного кремового жемчуга. Адам сорвался с места, чтобы подвести сестру к главному столу, где Анна, едва удостоив ее кивком, в ответ на приветствие пробурчала: – Добрый вечер, сестра. И в тот же миг Адам представил сестре гостя. – Джанет, это лорд Хэй, хозяин Грейхейвена. Она машинально протянула руку и подняла свои зеленые с золотистыми крапинками глаза. На нее же пристально смотрели зеленые, как древесная листва, глаза под тяжелыми веками. – Колин?… – пробормотала она в изумлении. – Значит, ты помнишь?… – Он улыбнулся. – Когда я видел тебя в последний раз, ты была совсем несмышленой девчонкой. – А вы, милорд, были большим и неуклюжим мальчишкой. Усадив Джанет за стол, Колин придвинул свой стул поближе и подал ей бокал. Джанет осторожно сделала глоток и поморщилась. – Да уж, – усмехнулся он. – Леди Анна совсем ничего не понимает в вине. – Вежливый способ сказать, что моя дорогая невестка держит отвратительный стол, – проговорила Джанет. – Во времена моего отца мы покупали только самое лучшее, но Анна покупает то, что стоит подешевле. – А вы не изменились, дорогая. Все, как и раньше… Что придет в голову, то и говорите. Кажется, припоминаю, как при дворе тогдашнего короля одна малышка устроила драку с прекрасной леди Гордон из-за повесы лорда Босвелла. Сколько вам тогда было? Десять? Одиннадцать? Джанет рассмеялась. – Я не знала, что в то время вы тоже были при дворе. Это прискорбное событие произошло как раз перед тем, как мы отплыли в Сан-Лоренцо. – Я был оруженосцем моего кузена, графа Эррола. И я был в Тронном зале в тот вечер, когда вы подрались с леди Гордон. Вашу стычку потом обсуждали не один месяц. И вспомнили снова, после того как узнали о вашем исчезновении. – Никуда я не исчезала, милорд Хэй. Меня выкрали из дома и продали в рабство. Но мне повезло – я вышла за важного господина и прожила хорошую жизнь, – спокойно и с достоинством объяснила Джанет. – Разумеется, вы тоже женились, не так ли, милорд? – Трижды. Все пытался утешиться, потеряв вас. – Что?… – Я вами просто восхищался, и отец думал уже поговорить с вашим родителем, чтобы устроить наш брак. Но увы! Было слишком поздно! Вы отплыли в Сан-Лоренцо и больше не вернулись. – И тогда вы ухитрились трижды жениться и пережить всех трех жен. Полагаю, мне исключительно повезло, что я за вас не вышла, милорд. А дети? – В живых осталось только трое, хотя… были и другие. Сейчас у меня двое сыновей и дочь, которая ушла в монастырь. А у вас? – Я родила своему мужу четверых сыновей, но двое из них были убиты на войне. Остались только старший и самый младший. Еще у меня есть дочь. Кроме того, остались девять внуков, которых я больше никогда не увижу. Но, разумеется, еще двое детей Чарльза… – С трудом верится, что вы бабушка, да еще – одиннадцать раз. – Лорд Хэй внимательно смотрел на груди Джанет. – Вы слишком смелы, милорд, – заметила она с усмешкой. – Как и вы, мадам. Если не хотите, чтобы мужчины восхищались вашей грудью – не выставляйте ее напоказ. Однако я хотел бы видеть больше. Покраснев, Джанет постаралась скрыть смущение с помощью куриного крылышка. – Я надела это платье, – спокойно пояснила она, – чтобы позлить Анну. – И это вам отлично удалось, моя дорогая. Графиня мечет на вас убийственные взгляды с той самой минуты, как вы вошли. Она всегда считала себя записной красавицей, – а тут вы украли у нее этот заветный титул. – Анна злится на меня с того самого дня, как я приехала. Она-то вообразила себе старуху, которую ей придется из милости кормить и терпеть в своем доме. И ожидала, что все будут восхвалять ее за щедрость, приличествующую доброй христианке. Бедняжка не может простить мне того, что я в столь почтенном возрасте выгляжу привлекательно да вдобавок еще и богата! – Мадам, как вы можете говорить о своем якобы почтенном возрасте? Если хотите знать, я всерьез полагаю, что в постели вы восхитительны. – Сэр, я уже десять лет вдова и, к тому же, – бабушка. – Но мадам, я вижу полную грудь молодой женщины и узкую талию, которую легко мог бы обхватить руками. Готов держать пари, что под нижними юбками у вас длинные стройные ноги и округлые упругие бедра. Я хотел бы все это видеть, Джанет. – Наклонившись, лорд Хэй поцеловал ее в шею. Джанет вздрогнула, потому что прикосновение его губ показалось ей обжигающим. Отвернувшись, она поспешила завести разговор с братом, однако украдкой все же поглядывала на Колина Хэя. Его восхищение и откровенное желание весьма смутили ее. Турки, несмотря на природную чувственность, никогда не проявляли своего интереса в открытую, и здешняя свобода флирта была ей непривычна. Джанет краснела, когда мужчины вокруг нее восхищались женщинами и – подумать только! – даже ласкали их! А потом запел менестрель, вернув Джанет в ее далекое детство, которое она провела в этом самом замке. Она вышла на верхнюю площадку, где стала спиной к залу, и, глядя на оранжевые языки яркого пламени в камине, думала о своей жизни. И вдруг чуть не вскрикнула. Бесшумно подойдя сзади, Колин Хэй крепко сжал ладонями талию Джанет и привлек ее к себе. – Я тебя хочу, – прошептал он. – Пустите меня, – зашипела она негодующе. – Или я закричу. – Я приду сегодня ночью, – тихо сказал он и разжал руки. Стуча каблучками, Джанет вернулась в зал, чтобы пожелать брату доброй ночи. Адам Лесли и его супруга внимали пению менестреля. – Доброй ночи тебе, Адам, и вам тоже, Анна! – Так рано, дорогая? – удивился Адам. – Ах, Адам, – приторным голосом проговорила леди Анна, – позволь сестре удалиться. В ее возрасте нужно больше спать. – Но я не собираюсь ложиться спать, Анна, – заявила Джанет. – Я хочу выкупаться. Ваши слуги уже полчаса таскают горячую воду в мою башню. Вам как-нибудь тоже нужно попробовать! Ванна не только смягчает кожу и делает женщин моложе. Она также устраняет дурные запахи, знаете ли… Рут появилась словно из ниоткуда, чтобы проводить хозяйку в ее покои. – Мадам, вы словно грозовая туча! – воскликнула она. Джанет обернулась к девушке. – Разумеется, грозовая туча! Я провела чудесный вечер, выслушивая вздорные колкости от невестки и отбиваясь от совершенно неприличных предложений лорда Хэя! Рут усмехнулась. – Вы, мадам, для леди Анны – будто красная тряпка. А что до лорда Хэя, так здесь все мужчины такие. Совсем не то, что в Турции. Джанет лукаво улыбнулась. – А тебе это нравится, не так ли, Рут? – Ах, да, мадам, очень нравится. И я счастлива. Вскоре они добрались до башни, миновав маленькую переднюю, преодолели последний подъем лестницы и вошли в спальню, где их ждала задремавшая в кресле Мэриан. В камине жарко полыхал огонь, поскольку Джанет, презирая скаредные привычки леди Анны, настояла на том, чтобы для нее не жалели дров. Перед камином уже стояла большая дубовая лохань, над которой поднимался густой пар. – Не буди маму, Рут, пусть спит, – сказала Джанет. – Помоги мне раздеться, а потом отведи ее в постель. Девушка помогла хозяйке снять одежду и забраться в ванну. Потом тщательно расправила зеленое платье и отнесла в гардеробную вместе с прочей одеждой и драгоценностями хозяйки. После чего разложила в ногах кровати ночную сорочку из тончайшего черного шелка и халат. – Мэриан… – тихо позвала Джанет, и пожилая женщина пробудилась. – Иди спать, дорогая. Рут, помоги матери лечь в постель, а затем возвращайся ко мне. Оставшись одна, Джанет отдалась наслаждению теплой ванны. У себя, в собственном доме, она распорядилась устроить настоящую турецкую баню, пока же приходилось довольствоваться этой деревянной лоханью. И вдруг повеяло сквозняком – это открылась дверь ее спальни. В следующее мгновение в комнату вошел Колин Хэй. – Добрый вечер, дорогая. В твоей лохани хватит ли места для нас двоих? Да, вижу, места вполне достаточно. – Сняв камзол и рубашку, лорд начал стаскивать с себя лосины. – Уходите! – крикнула Джанет. – Если не уйдете, я закричу так, что проснутся все в замке. – Не делайте глупостей, моя дорогая. Мы на самом верху башни. Кто вас услышит? – Он уже стоял перед ней совершенно голый. – Сейчас вернется Рут. Она позовет на помощь. Мгновенно преодолев две ступеньки, Колин Хэй очутился возле лохани, вошел в горячую воду и оказался лицом к лицу с Джанет. – Я отпустил Рут до утра. Она пошла спать в свою девичью постельку. – Как вы смели?! – воскликнула Джанет. Хэй протянул руку и схватил ее за плечо. Она пыталась сопротивляться, но он наклонился и поцеловал ее – осторожно, но властно. Потом разжал объятия и заявил: – А теперь, дорогая, потрите мне спину. Джанет в гневе обрушила на него поток турецких ругательств, но Колин Хэй только рассмеялся. – Ну и ладно, – сказал он, – тогда я потру спину вам. Развернув Джанет спиной к себе, он вылил мыло на ее стройную гладкую спину, затем растер – и смыл водой. Потом привлек ее к себе и, обхватив ладонями груди, начал ласкать соски. Отстранив его руки, Джанет замахнулась на него полотенцем. – Вы негодяй! – воскликнула она. – Потрите мне спину, мадам! – И тогда вы уберетесь из моей ванны? – Да, наверное. Джанет начала тереть его спину – да так немилосердно, что кожа стала красной, точно свекла. Когда же она закончила, лорд Хэй спокойно выбрался из ванны и начал вытираться. А Джанет невольно загляделась – ведь она никогда не видела обнаженных мужчин – никого, кроме Селима. Колин Хэй был настоящий великан, по крайней мере – более шести футов. Ей было известно, что ему пятьдесят пять, однако его поджарое тело оказалось мускулистым, а кожа – ровной и гладкой, за исключением нескольких старых шрамов от ударов мечом. Волнистые волосы были черны как ночь и лишь слегка серебрились на висках. Обветренное лицо казалось грубоватым и все же красивым – высокий лоб, прямой нос, большой чувственный рот и зеленые, как листва, глаза, которые смотрели из-под густых ресниц и почему-то всегда полуприкрытых век. Выпрямившись во весь рост, мужчина посмотрел ей прямо в лицо. Его возбуждение было очевидным. Джанет покраснела, заметив, как под ее взглядом мужское достоинство начало увеличиваться в размерах и наливаться жизнью. Но отвести от него взгляд она была не в силах! Тихо рассмеявшись, он протянул к ней руку и сказал: – Иди же сюда. – У меня нет ни малейшего желания выходить из ванны, лорд Хэй, пока вы не оденетесь и не покинете мою спальню, – холодно проговорила Джанет. В два шага вскочив на возвышение, где стояла лохань, лорд Хэй схватил Джанет и рывком поднял ее из воды. Она сопротивлялась, мыльная вода стекала на пол. Но он, завернув Джанет в полотенце, силой усадил ее перед камином. И так мрачен был его взгляд, что она молчала, боясь сказать хоть слово. Охваченная гневом и страхом, Джанет слышала, как гулко билось в груди ее сердце. – Мадам, вы испытываете мое терпение, – проговорил лорд Хэй. – Я сказал, что намерен заняться с вами любовью сегодня же ночью, и я не намерен отступать. Один Бог знает, как я ждал этого целых сорок лет! – Вы что, принимаете меня за дурочку?! – взорвалась Джанет. – Думаете, я поверю, что все эти годы вы чахли от любви ко мне только потому, что мельком видели при дворе совсем юной девочкой? Я уж не говорю о ваших трех браках! Готова держать пари, что вы побывали в каждой женской постели что здесь, что на границе, что на островах! А теперь и меня хотите приобщить к своему обширному собранию? Но прежде я вас убью! Она тотчас набросилась на него, однако прикрывающее ее наготу полотенце спало с ее груди на бедра. Она попыталась его подхватить, но хозяин Грейхейвена оказался проворнее и сорвал с нее полотенце. В следующее мгновение он бросил ее на постель и повалился сверху, прижав тяжестью своего тела. Джанет боролась отчаянно – царапаясь и впиваясь ногтями в его спину. Но он резко раздвинул ее ноги и закинул себе на плечи – его намерения были очевидны. Джанет громко закричала и попыталась вырваться, но Хэй сжал ее ягодицы своими огромными ручищами. И словно пламя обжигали его ласки – они мучили и возбуждали. Обливаясь слезами, Джанет чувствовала, что уже не владеет собой. Стон наслаждения вырвался из ее груди, когда она, вопреки собственному желанию, попыталась найти губами его губы. А в следующую секунду он стремительно вошел в нее и начал двигаться – размеренно и уверенно. Через некоторое время она закричала, дойдя до желанного освобождения. И он почти тотчас же последовал за ней. Несколько минут только их учащенное дыхание нарушало тишину спальни. Потом Джанет поднялась с постели и, дрожа всем телом, подошла к камину. Слезы беззвучно струились по ее щекам. Наконец она заговорила: – Вы, люди Запада, называете жителей Востока нецивилизованными и неверными. Но никогда за все годы, что я прожила в варварской стране, ни один мужчина не обращался со мной так, как вы сейчас. Когда я была девушкой, мое целомудрие лелеяли и уважали. А как супруга моего господина и позже его вдова, я видела лишь почет и уважение! Лорд Хэй, вы настоящий варвар! Теперь вы получили от меня то, что хотели… так что убирайтесь! Он молча встал и, заключив ее в объятия, снова бросил на постель. Она хотела убежать, но ее тщетные попытки спастись только рассмешили Хэя. Его губы отправились в неспешное путешествие по ее телу, и их прикосновения заставляли Джанет трепетать. Она чувствовала, как в ней нарастало желание, и она в отчаянии пыталась подавить его. Но хозяин Грейхейвена этого не позволил. С искусством, которое просто ужасало, он снова взял ее силой. А потом, обессилевшие и опустошенные, они какое-то время лежали, не произнося ни слова. Наконец, собрав остатки сил, Джанет заползла в самый дальний уголок своей постели и, закутавшись в одеяла, провалилась в сон. Ее мучитель знал, что битва еще не выиграна, однако решил пока оставить Джанет в покое. Набросив на себя краешек одеяла, он тоже заснул. Когда лорд Хэй пробудился, ночная мгла уже начинала рассеиваться, сменяясь рассветом. Перекатившись на живот, он увидел спящую Джанет. Днем эта женщина выглядела гораздо моложе своих лет, но сейчас, спящая, она и вовсе казалась молодой девушкой. – Богом клянусь, Джан, – едва слышно произнес он, – ты поразительная красавица. – Да, верно, Колли, мой муж однажды сказал то же самое, – послышался ответ. – Я не знал, что ты не спишь! – изумился Хэй. – Я проснулась, как только ты заговорил. Многие годы меня каждое утро будил раб, который говорил, что пора вставать. Стоит мне услышать голос – и я тотчас же просыпаюсь. – Она протянула руку, чтобы накрыться одеялом. – Джан, не надо… – Нет, надо, милорд. – Что ты хочешь скрыть такого, чего я еще не видел? – Хэй осторожно привлек Джанет к себе и, обнимая одной рукой, начал поглаживать ее груди. – Нет, Колин! – воскликнула она. – До этой ночи я знала лишь одного-единственного мужчину, своего мужа. А ты дважды меня обесчестил. Я больше не вынесу. – Ты давно уже овдовела, милая. А если бы твой муж тебя пережил… Неужели он соблюдал бы целомудрие? – Ты сделал из меня распутную женщину. – Я бы хотел сделать тебя своей женой. – Ни за что! – Побойтесь Бога, мадам! Можно подумать, я оскорбил ваши нежные чувства, предложив свое имя! На Джанет напал истерический смех. – О-о, Колли!.. Неужели ты не понял? Мною всю жизнь распоряжались мужчины. Они и решили мою судьбу! Но теперь все изменилось… И я достаточно богата, чтобы быть самой себе хозяйкой. О, как же это приятно! Женившись на мне, ты получишь и меня, и мои деньги. А я снова потеряю свободу. – Богом клянусь, Джан, я хочу, чтобы ты принадлежала только мне. Джанет обняла его за шею и вдруг подумала: «А почему бы нет? Ведь скоро я стану совсем старая… Почему бы не предаться наслаждению, пока можно? У него нет жены, так что никто не будет страдать. К тому же, я хочу его не меньше, чем он меня. Возможно, даже больше!..» И Джанет спокойно ответила: – Если я буду принадлежать вам, милорд, вам начнут завидовать все без исключения мужчины в Шотландии, даже сам король – потому что красивая и богатая леди Лесли станет вашей любовницей. – Джанет!.. – Но попробуйте хоть единожды изменить мне с другой, милорд – и никогда больше не окажетесь в моей постели. Ее пальцы перебирали его волосы. И тут она впервые поцеловала его сама. Хэй на мгновение замер, глядя на нее с изумлением. А она вдруг начала покрывать его тело поцелуями. Хэй уложил ее на спину, но она прошептала: – Нет, не сейчас… – Джан, ради Бога!.. – простонал он. – Милая, ты сводишь меня с ума! Джанет тихо рассмеялась. – Одну минуту, милорд. Позвольте мне обрести мой собственный рай. Несколько минут спустя он уже кричал в экстазе, и снова ее смех звучал в спальне волшебной музыкой. Потом он провалился в глубокий сон и не слышал, как Джанет встала. Лохань так и оставалась стоять возле камина. Зачерпнув воды в котелок, Джанет повесила его над огнем. Когда вода нагрелась, она вылила ее обратно в лохань. Затем села в воду, нашла мыло и принялась растирать себя. Увы, чуть тепловатая вода быстро остывала, да и утренний воздух был свеж. Через несколько минут Джанет насухо вытерлась, надела ночное одеяние и халат, которые накануне приготовила для нее Рут, и снова легла в постель, натянув на себя одеяло. Заснула с улыбкой на губах. В тот вечер Рут, при всей своей невинности, безошибочно узнала это выражение в глазах лорда Хэя. А утром, проснувшись раньше матери, она быстро оделась и бесшумно выскользнула за дверь, чтобы спуститься в спальню хозяйки. Не услышав ни звука, девушка осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Джанет мирно спала на своей половине постели, а лорд Хэй спал, лежа на животе. Тихо притворив дверь, Рут пошла на кухню. Было еще очень рано, и почти все в доме спали. Рут отрезала большой кусок холодного мяса, взяла свежевыпеченный хлеб, ломоть медовых сот и кувшин эля. Поставив все это на поднос, девушка быстро зашагала вверх по лестнице. К счастью, она никого не встретила по дороге, так что не пришлось объяснять, кому предназначалась эта гора еды. Но радость сменилась ужасом, когда у двери хозяйкиной спальни она столкнулась с дворовым слугой Немым Джоком, тащившим ведра с водой. И тут же находилась Мэриан. – Не урони поднос, девочка, – сказала она дочери. – Мама, я… – Ты думала, что меня это шокирует? Поэтому хотела от меня скрыть? Господи, дитя мое! Я знала, что раньше или позже, – но она обязательно обзаведется любовником. Мы больше не в гареме, и ей нужен мужчина. Госпоже было очень одиноко… Не расплескай воду, Джок. Да не пугайся так, дочка. Джок ее не выдаст. От нее он впервые узнал, что такое доброта. Когда он слышит ее голос, его лицо расцветает! Как жаль, что он не может говорить. А теперь неси поднос в спальню. И достань вина из хозяйкиного буфета. Ванну уже наполнили заново, и теперь над водой поднимался пар. В камине же весело горел огонь. Рут поставила поднос на стол, а затем принесла хрустальный графин с вином и два кубка из сервиза хозяйки. – Подойди сюда, Рут, – неожиданно сказал лорд Хэй. Робко потупившись, Рут подошла к постели. Хозяин Грейхейвена приподнялся и, протянув руку, сунул два золотых в корсаж девушки. Прижав руки к груди, Рут залилась краской. – О, Колин!.. – со смехом воскликнула Джанет. – Прошу вас, не дразните мою Рут! Глаза лорда Хэя весело блеснули. – Я подумал, что эта кобылка вполне может потереть мне спину, – ответил он. – Не так ли, Рут? Девушка в ужасе вытаращила глаза. К счастью, хозяйка велела ей удалиться, и она тотчас выскочила за дверь. – Колли, моя Рут – невинная девушка, которая воспитывалась в любви и заботе. – Ей недолго гулять в девственницах, если Рыжий Хью будет пялиться на нее так, как он пялится. – Обернувшись к Джанет, лорд Хэй сжал ее в объятиях. – Какая ты теплая, нежная и… – Он втянул носом воздух. – Ты чудесно пахнешь! – Я выкупалась перед сном. – Искупайся вместе со мной. – Мне больше не нужно мыться. – Скоро понадобится. – Хэй со смехом стал осыпать ее поцелуями. – Животное! – воскликнула Джанет и тут же поняла, что не сможет воспротивиться желанию. Несколько минут спустя любовник взглянул ей в лицо и с улыбкой спросил: – Разве тебе не нужно выкупаться снова, милая? Джанет невольно рассмеялась. Встав с постели, она забралась в лохань и спросила: – Неужели ты никогда не примешь мое «нет»? – Нет, – со смехом ответил Хэй, также забираясь в лохань. Предусмотрительная Мэриан приготовила новый кусок мыла с ароматом диких цветов, и Джанет наслаждалась от души. Передав мыло лорду Хэю, она ополоснулась и вышла из воды. Вытерлась насухо, подошла к гардеробу и через несколько минут явилась в бледно-розовом шелковом кафтане и туфельках из мягкой лайки. К этому времени лорд Хэй уже успел обсохнуть и теперь натягивал лосины. Джанет села за стол и спросила: – Эля или вина, милорд? – Эль. – Он уселся за стол напротив нее. Джанет наполнила кубок элем, затем положила на тарелку хлеба с мясом и половину медовых сот. Взяв тарелку из ее рук, Хэй с аппетитом набросился на еду, потом в три глотка осушил кубок, который Джанет поспешила наполнить снова. – А ты что, не хочешь есть? – удивился Хэй. – Жду, когда Мэриан принесет мой кофейный прибор, чтобы сварить кофе. Но она, наверное, не решается нарушить наше уединение. – Чепуха! – заявила Мэриан, в тот же миг вошедшая в спальню. – Просто я была слишком занята. Отбивала нападение леди Анны. – Так она здесь?! – Была здесь, мадам. Была. Я отправила ее восвояси, и она сейчас в бешенстве. – Господи, что это нашло на леди Анну? Ведь с тех пор как я поселилась в башне, она приходила сюда лишь однажды. Зачем она явилась сейчас? Почему именно сегодня утром? – Потому что, миледи, она знает, что вечером вы принимали ванну. А утром она видела, как Немой Джок снова тащил наверх ведра с горячей водой. Кроме того, с прошлого вечера никто больше не видел лорда Хэя. Она вас подозревает. – Да она мне завидует! Но как же ты от нее избавилась?… – Я просто сказала, что вы купаетесь и что ей нельзя входить. Она очень разозлилась. – Мэриан усмехнулась. Джанет не удержалась и со смехом воскликнула. – Спасибо тебе, милая подруга! Мэриан усмехнулась и поставила на стол принадлежности для приготовления кофе. – Я сама сварю, – сказала Джанет. – А ты иди карауль, не то дракониха явится снова. – Это турецкий кофе? – спросил Колин, когда Мэриан ушла. – Да, мне прислала его моя подруга Эсфирь Кира. – Можешь сделать две чашки? Джанет кивнула. – Милорд, а откуда вы знаете про турецкий кофе? – Я тоже немало скитался по Средиземноморью. Ведь моя семья принадлежала к младшей ветви рода. Это означало, что мне самому пришлось добывать себе состояние. Я трижды женился, и каждая новая жена была богаче предыдущей. Причем каждый раз я пользовался приданым, чтобы снарядить на Восток торговую экспедицию. Я очень богат – как и вы, мадам. – Но разве вы не любили ни одну из своих жен? – Мойра, моя первая супруга, была бесцветной и скучной особой, которая умерла, произведя на свет такую же тихую и бесцветную девицу, мою дочь Маргарет. Теперь она постриглась в монахини. Регулярно навещает меня раз в два года и тяжко вздыхает – не нравятся ей ни мой образ жизни, ни мои любовницы, ни состояние моей заблудшей души. Она уходит, обещая за меня молиться. Не сомневаюсь, что Маргарет держит обещание. А вторую жену, Ефимию, я убил, когда обнаружил в постели с моим главным конюхом. Ненасытная сучка! К счастью, детей у нас не было. А вот третью жену, Эллен, я почти что полюбил. Она была милая, добрая, приятная женщина, которая навела идеальный порядок и в моем доме, и в моей жизни. Эллен подарила мне двоих сыновей, Джеймса и Гилберта, и никогда не сетовала по поводу моих любовниц – при условии, что я буду осторожен. И я был предельно осмотрителен и осторожен. Она умерла зимой пять лет назад. – Хэй помолчал, потом вдруг спросил: – А ты, моя дорогая?… Любила ли ты своего мужа? На некоторое время в спальне воцарилась тишина, после чего Джанет произнесла одно-единственное слово: – Да. – Просто «да»? И все? Джанет пыталась собраться с мыслями. – Я очень любила своего мужа – и все сильнее с каждым днем его жизни. Когда же он умер, я тоже хотела умереть. И если бы не сын, который призвал меня к себе с самого края могилы, то меня бы сейчас здесь не было. Протянув руку, лорд Хэй взял изящную ручку Джанет в свою огромную ладонь и, глядя ей прямо в глаза, отчетливо проговорил: – Джан, подари мне всего лишь сотую часть той любви, и я буду счастлив. Улыбнувшись, Джанет подала любовнику эмалевую чашечку с горячим кофе и спросила: – Лед, милорд? Он взял кусочек льда из чаши, которую она ему протягивала, и бросил в кофе. После чего выпил залпом. – А теперь, милорд, пока Анна не ворвалась сюда и не устроила безобразную сцену… В этот момент в комнату снова вошла Рут, которая принялась расставлять посуду в буфете. – Посмотри, девочка, не околачивается ли поблизости дракониха! – Лорд Хэй шлепнул ее пониже спины, и Рут, хихикая, выскользнула за дверь. – Вы ужасный человек! – рассмеялась Джанет. – Вы заставили Мэриан и Рут есть из ваших рук. Особенно мою дорогую Мэриан! А я-то думала, что она ужасно возмутится, если я заведу любовника. – Она была с тобой с самого начала? – спросил Хэй. – Не с первого года. Мой супруг купил ее мне в подарок, когда узнал, что я жду его ребенка. Он купил их обоих – и Мэриан, и ее мужа. – Как его звали? – Мужа Мэриан? Алан Брауни. – Нет, твоего мужа. Ты всегда называешь его «мой супруг» или «мой господин». Но ни разу не называла его по имени. – Да, не называла. И что же? Какое-то время оба молчали, потом лорд Хэй снова заговорил: – В школьные годы твой Чарльз и Гилберт, мой младший, стали близкими друзьями. Примерно через год после приезда Чарльза в школе началась какая-то эпидемия. Все мальчики заболели, и святым братьям стало невмоготу выхаживать слишком уж многочисленных больных. Просили приехать родителей. Но моя Эллен как раз потеряла дитя. Мне не оставалось ничего другого, как собрать вещички и отправиться нянчиться со своим парнем. Чарльз тоже заболел. Поскольку же Анна в своем замке лечила сразу и Йена, и Агнес, мне пришлось заниматься и своим сыном, и твоим. В бреду Чарльз говорил по-турецки. А я… Видишь ли, много странствовав по Средиземноморью, я немного понимаю турецкий. Джанет сидела не шелохнувшись, а лорд Хэй между тем продолжал: – И кое-что в его словах меня весьма озадачило. Он говорил о «своем отце султане». А также о тете Зулейке, которая умерла в Черепичном дворике. И о брате Сулеймане, и о сестре Нилуфер. А мать он почти всегда называл «баш-кадин». Он плакал, потому что должен был покинуть мать и отца и думал, что никогда не увидит их больше. Очень тревожился из-за того, что никто не должен знать, кто он такой на самом деле – иначе его мать умрет. Но обо всем этом я не говорил ни с кем, даже с самим Чарльзом. – За это я вам очень благодарна, Колин. Но теперь все это в прошлом и особого значения не имеет. – Однако я очень любопытный человек, Джанет. Я желаю получить ответы на свои вопросы. – Милорд Хэй, вы не имеете на это права. – Очень даже имею, – спокойно возразил он. Усевшись на смятой постели, он силой усадил Джанет рядом и развернул лицом к себе. – Вчера я сказал, что сорок лет ждал, когда смогу с тобой спать. А ты обвинила меня в тысяче грехов. Но факт есть факт, моя дорогая – я говорил правду. Тогда, много лет назад, в те несколько недель, что ты с отцом была при дворе, я наблюдал за тобой при каждом удобном моменте. Я тогда уже пришел в тот возраст, когда следует интересоваться девочками. А ты интересовала меня больше всех. Помню, в детстве я несколько раз играл с тобой. Ну и дерзкой же ты была тогда! Надо же, наброситься на кузину самого короля! После твоего отъезда в Сан-Лоренцо тебя еще долго вспоминали как «огонь-девчонку». Потом до нас дошел слух, что ты помолвлена с наследником того чертова герцогства. А еще через несколько месяцев узнали про твое похищение. Король подыскал мне невесту, но я отказался. Я впервые женился, когда мне было уже двадцать пять – и женился лишь для того, чтобы угодить отцу, который отчаянно желал наследников для Грейхейвена. Моя вторая жена, Ефимия Кейт, была рыжеволосой. Наверное, поэтому-то я на ней и женился. Представлял, что она похожа на тебя… – А она действительно была на меня похожа? – спросила Джанет. – Нет, вовсе нет. Когда мы с Чарльзом подружились, он показал мне ту изящную миниатюру, которую ты дала ему в память о себе. Кто ее написал? – Фирузи. – А кто это? – Моя сестра по несчастью. – Она тоже была красива? – Фирузи была изумительно красива! Гораздо красивее меня. Представь, миниатюрная девушка с волосами, как серебро, и с бирюзовыми глазами. Фирузи была моей лучшей и самой любимой подругой. – А Зулейка? Джанет рассмеялась. – Ты точно терьер, преследующий крысу, – тебя не сбить со следа. – Джан, расскажи! – Нет, Колли. Иначе от моей откровенности пострадают другие люди. Ты даже не представляешь, каковы могут быть политические последствия. – Да, верно, любовь моя. Если то, что я думаю, – действительно правда, то эти сведения, попав в чужие руки, могут быть очень опасны. Я ни на одну минуту не поверил, будто ты была замужем за добрым купцом-христианином. Вероятно, в Турции ты стала одной из многочисленных жен какого-нибудь властителя. И Чарльз – принц из далекой восточной страны. – Чарльз – шотландец, и его страна – здесь! – воскликнула Джанет. – Большую часть жизни он провел здесь, а не в Турции. Если бы я не переправила его сюда в строжайшей тайне, мальчик уже давно был бы мертв. Ведь в каждой стране находятся недовольные… Если бы стало известно, что Чарльз жив, его брат оказался бы в опасности. А теперь… Достаточно, Колли! Я больше ничего не скажу. Однако лорд Хэй не собирался отступать. К счастью, положение спасла Мэриан; ворвавшись в спальню, она сообщила: – Мадам, эта женщина явилась снова. И я никак не могу вытолкать ее из передней. Тут Джанет встала, пересекла комнату и подошла к гобелену, висевшему возле камина. Протянув руку, она дотронулась до резного изображения чертополоха на каминной полке, и гобелен отъехал в сторону, а за ним открывался потайной ход. – Спуститесь на два пролета, милорд, – сказала она. – На второй площадке слева будет дверь. Лорд Хэй кивнул и поднес ее руку к губам. Минуту спустя, повернувшись к Мэриан, Джанет сказала: – Можешь сказать леди Анне, что я готова ее принять. Глава 43 Осень вступала в свои права, и деревья окрасились в роскошные оттенки желтого, золотого, алого, рыжего и коричневого. Короткие прохладные дни сменились долгими холодными ночами. Джанет обещала каждому рабочему по бушелю белой муки и вдобавок по упитанному поросенку, если ее дом будет готов в канун дня Святой Маргариты. И дом действительно был готов. После мессы в день Святой Маргариты Джанет одарила строителей – как и было обещано – да еще добавила по золотой монете. Десятник же стал богаче на целых пять золотых. Архитектор же, к своему восхищению и удивлению, удостоился приглашения на праздник. А представленный им счет был сполна оплачен прямо на месте. Однако его восторг несколько поутих, когда щедрая заказчица настояла, чтобы хитрый архитектор сначала заплатил своим людям. И рабочие радовались от души – если бы не настойчивость леди Джанет, не видать бы им заработанных денег. Зато теперь их семьи были обеспечены на долгую зиму! Замок Шиэн предполагалось освятить тридцатого ноября, на день Святого Андрея. Следующие две недели отводились на меблировку. И еще предстояло нанять слуг – Анна утверждала, что с этим у невестки возникнут немалые сложности. По ее словам, жившие на землях Лесли крестьяне были исключительно ленивы и не любили работать. Вышло, однако, наоборот. Люди приходили толпами, и вакансии закончились уже через день. Все знали, что леди Лесли – честная и справедливая хозяйка, которая уже при найме платила годичное жалованье. За неделю до того дня, когда Джанет собиралась переехать в новый дом, она попросила сына навестить ее в послеобеденный час. Она велела разжечь пожарче огонь в камине в своей спальне и приготовила кофе на две персоны. Мать с сыном сидели, наслаждаясь сладким и густым турецким кофе, когда Чарльз вдруг сказал: – Мама, ты так и не сказала, почему решила вернуться. Ты здесь уже полгода, но я по-прежнему ничего не знаю. – Благодаря моим стараниям твой брат взял вторую жену по имени Хюррем, то есть «смеющаяся». Я сама выбрала эту девушку, чтобы отвлечь его от Гульбехар. Однако Сулейман, кажется, усвоил глупую привычку к моногамии – то есть просто бросил покладистую кошечку, променяв ее на честолюбивую тигрицу! Хюррем родила твоему брату троих сыновей и дочь. А Гульбехар отправили в ссылку в Магнесию, где от имени отца правит твой племянник принц Мустафа. Когда твой дядя Адам прибыл в Стамбул, я приняла это за знак свыше и разыграла собственную смерть, чтобы вернуться домой. Дело приняло необратимый характер, и было ясно: или я уезжаю – или избавляюсь от Хюррем. За прошлый год она дважды пыталась подмешать яд в мою пищу. Сулейман обожает негодяйку, а я не могла допустить, чтобы он страдал. Поэтому мне и пришлось вернуться в Шотландию. – Я бы приказал удавить эту женщину, – заявил Чарльз. – Ха! – Джанет улыбнулась. – Сейчас в тебе говорит турок! Да, принц Карим, ты настоящий сын своего отца. – Мама, мне было всего шесть, когда ты отправила меня в Шотландию, но я ничего не забыл. Однако, скажи, мои тетки Фирузи и Сарина… они еще живы? – Да, сынок. Они живут в семьях сестер-близнецов. И Сарина воспитывает внука, которого зовут Сулейман. – А отец? Как он умер? Мы слышали только одно: Великий Турок Селим умер. Все очень радовались, и в церквях шли благодарственные службы, пока Сулейман не показал зубы и не напал на Белград. – Твой отец умер от болезни, долгое время разъедавшей его внутренности. И случилось это, когда он находился в походе. – Я буду молиться за него, мама. – Значит, нас будет двое. Я молюсь за него каждый день. – И все же ты взяла любовника?… На миг глаза Джанет полыхнули зеленым огнем. А потом она тихо сказала: – Ты потрясен, не так ли, сын мой? Как это по-турецки! Твоя тетя Анна твердо убеждена, что жители Востока – испорченные, развратные люди. Как бы она удивилась, узнав о строгости восточной морали. Куда там шотландцам! Да, Чарльз, лорд Хэй – мой любовник. И даже больше, чем любовник, но об этом я умолчу. Не твое это дело. Однако я надеюсь, что ты будешь вежлив и учтив с Колли. – Мне нравится лорд Хэй, мама. Всегда нравился. Надеюсь, что ты выйдешь за него, если он сделает тебе предложение. – Уже сделал. – Мама, неужели?! – Но я ему отказала. Я не хочу замуж – ни за кого. Хватит с меня, Чарльз. Однако я звала тебя не для того, чтобы ты меня допрашивал. Тридцатого ноября мой дом, замок Шиэн, будет освящен, и я тогда переезжаю. Восточное крыло дома я обставила специально для тебя, Фионы и детей. Ведь ты когда-нибудь унаследуешь этот дом… Так отчего бы тебе не поселиться в нем сейчас? Я не хочу, чтобы вы злоупотребляли гостеприимством Гленкирка. И я знаю, что Фионе ненавистна мысль о переезде в Эдинбург. Отдайте эдинбургский дом внаем. Он принесет вам неплохой доход. – Знаешь, мама… Ох, что я могу тебе сказать? Думаю, Фиону не стоит даже и спрашивать. Ведь благодаря тебе у нас, наконец, будет настоящий дом! Но такой дом нам не по карману, – добавил Чарльз со вздохом. – Не беспокойся, сын мой. Шиэн принадлежит мне. Расходы на его содержание, а также слуги – все это моя забота. Твой брат посылает мне исключительно щедрое годовое содержание – через торговый дом семьи Кира. И я забрала с собой все свои драгоценности. – Спасибо тебе, мама. – Чарльз поцеловал руку матери. – Так иди же, сообщи Фионе… Восточное крыло дома будет целиком ваше, так что вас там никто не побеспокоит. Утром мы с тобой поговорим еще. – Проводив сына до двери, Джанет добавила: – Как спустишься вниз, сынок, пришли ко мне Мэриан. – Вы сделали доброе дело, мадам, – сказала Мэриан, появившаяся в спальне через несколько минут. – Сэр Чарльз так счастлив!.. Просто парит в небесах!.. – Будет тебе, Мэриан. Ты же не думала, что я строю этот громадный каменный амбар для себя одной. – Это замок, достойный знатного лорда, мадам! – Да, конечно, – улыбнулась Джанет. – Но скажите, как вы собираетесь этого добиться? Нет, я знаю, что он не получит титул графа еще при вашей жизни. Хотя, когда я вижу этот огонек в ваших глазах, то… Джанет весело рассмеялась. – Ты очень догадлива, Мэрион. Но знаешь, мне нужна ночная сорочка из бледно-золотистого шелка и халат к ней. Ведь сегодня – полнолуние, так что лорд Хэй наверняка явится. Мэриан помогла хозяйке снять платье и нижние юбки. Затем принесла из гардеробной маленькую лохань, поставила ее возле камина и, наполнив горячей водой из котелка, добавила туда несколько капель ароматного масла из хрустального флакона. Джанет шагнула в ванну и стояла в ней неподвижно, пока камеристка поливала ее благоухающей водой. – Просто возмутительно… Как женщина вашего возраста может выглядеть так, как вы? – проговорила Мэриан, растирая Джанет нагретым полотенцем. Затем Мэриан налила себе на ладонь бледно-зеленого масла из золотой бутылочки и принялась массировать хозяйку – начиная с пяток и постепенно поднимаясь к шее. После чего усадила Джанет к зеркалу у туалетного столика и занялась ее волосами, ловко орудуя щеткой. – Теперь встаньте, мадам. – Взяв пуховку из овечьей шерсти, служанка нанесла на тело Джанет тончайшую ароматную пудру, после чего прошлась по коже шелковым лоскутом. Потом Мэриан помогла хозяйке надеть ночную сорочку из полупрозрачного шелка бледно-золотистого цвета, подхваченную ленточками на плечах. Низкий вырез украшало тончайшее кружево, а лента подчеркивала изящество талии. Поверх сорочки Джанет набросила пелерину, отделанную от горла до подола тонкой полоской темного собольего меха. Пелерина завязывалась под горлом шелковой лентой. – Не знаю, к чему весь этот труд, – пробурчала Мэриан. – Ведь он все равно тотчас же снимет с вас все это и даже не заметит, что именно снимал. – А разве мой господин Селим был другим? – Да уж!.. В этих делах мужчины везде одинаковы. – Мэриан отнесла маленькую ванну назад в гардеробную, затем, возвратившись в спальню, сказала: – Я велела Рут поставить в ваш буфет вина, хлеба и большой кусок мяса. Думается, после скачки в такую холодную ночь милорд будет очень голоден! – А где Рут? – В собственной постели. Одна. Уж я-то за ней проследила! Однако Рыжий Хью весь вечер вокруг нее увивался. – Мэриан, я не стала бы возражать, если бы они поженились. Но я предостерегла парня, сказала, чтобы не вздумал ее соблазнить. – Благодарю вас, мадам. Он хороший малый, но опытный. А моя Рут… Она так невинна. – Не беспокойся, милая. Я люблю Рут, как свою Нилуфер. И я не допущу, чтобы ее кто-то обидел. – Я знаю, миледи. А теперь… Спокойной ночи. – Спокойной ночи, Мэриан. Подойдя к камину, Джанет достала из стоявшей на каминной полке чаши пригоршню алоэ и бросила в огонь. Стоя у окна, она всматривалась в черноту ночи, озаренную серебристым сиянием. Луна была уже высоко. И Джанет точно знала: он придет. Колин уже месяц с лишним тайно приходил к ней, проникая в замок через потайную дверь у подножия башни. Кроме самой Джанет и Колина, о существовании этого тайного коридора знали только Мэриан и Рут. Джанет обнаружила его, когда еще девочкой играла в башне. Она обернулась, почувствовав дуновение холодного воздуха. Лорд Хэй стоял спиной к гобелену, стаскивая перчатки. Бросив их вместе с плащом на скамью возле камина, он проговорил: – Джен, милая, ну и холодно же сегодня… – Он открыл объятия ей навстречу. – Иди же, согрей меня! – Чтобы замерзнуть до смерти? Нет, милорд, спасибо. Я обдумаю ваше предложение после того, как вы оттаете. – Подойдя к буфету, Джанет взяла графин и кубок. Налила вина и подала гостю. – Вы голодны? Мэриан приготовила свежего хлеба и баранины. – Позже. – Хэй выпил вино и проворчал: – Сними же с себя это платье, если не хочешь, чтобы я его разорвал. Он наблюдал за ней, раскинувшись на постели. А тонкие пальцы Джанет быстро развязали ленту пелерины, и та тотчас упала на пол. Затем она повела плечами, освобождаясь от завязок сорочки. И потянула ленту на талии. Лорд Хэй затаил дыхание, когда сорочка медленно соскользнула на пол, обтекая роскошные бедра и стройные длинные ноги Джанет. Переступив через сорочку, она шагнула к постели. Легла на спину и промурлыкала: – Добрый вечер, милорд Хэй. – Добрый вечер, мадам. – Усмехнувшись, он наклонился и принялся целовать ее груди. Когда же соски отвердели, усмехнувшись добавил: – Полагаю, вечер действительно добрый. Тут он встал и поспешно снял с себя одежду. После чего Джанет тотчас же привлекла его к себе на постель. А потом они оба лежали, тяжело дыша – лежали усталые и счастливые. Наконец Джанет сказала: – Теперь, милорд, вы согрелись? – Да. А заодно и проголодался. Усмехнувшись, Хэй встал и отрезал себе хлеба с мясом. – Дайте мне вина, Колли. – Он подал ей чашу, и Джанет, пригубив из нее, проговорила: – Я сказала Чарльзу, что он может поселиться в Восточном крыле моего дома. Мальчик в восторге. – Еще бы! Ты чертовски щедра! Однако мне будет легче, если я буду знать, что в доме есть мужчина. – А чем плох Рыжий Хью? Он тоже будет там жить. – Все еще увивается за малышкой Рут, правда? – Да, конечно. Но ему придется на ней жениться, чтобы получить то, чего он добивается. Дочь Мэриан – это вам не распутная девица! – И он женится? – Думаю, что да. Я уверена, что мой племянник влюблен, хотя сам еще этого не понял. – И я тоже в этом не сомневаюсь, – сказал Колин. – Думаю, под твоим руководством юная Рут сначала сведет беднягу с ума, а потом поведет его к алтарю. Ты опасная ведьма, Джен! Джанет рассмеялась. – Я просто хочу, чтобы они оба были счастливы, вот и все. – Непременно будут, если ты на их стороне, дорогая. И я тоже был бы счастлив, если бы ты согласилась выйти за меня. – Колин, милый, у тебя есть моя любовь, мое тело, моя безраздельная забота и – да, мои деньги тоже. Но я никогда больше не выйду замуж. Мне очень приятно быть твоей любовницей. Но быть хозяйкой самой себе – ничего нет восхитительнее! – А я все равно буду делать тебе предложение снова и снова, – с улыбкой отозвался лорд Хэй. Поставив чашу на столик возле постели, Джанет протянула к нему руки. Он охотно принял приглашение и потом они долго любили друг друга – любили не спеша, нежно, стараясь продлить удовольствие. Луна уже клонилась к горизонту, когда они, наконец, заснули. Глава 44 Замок Шиэн освятили в день Святого Андрея, в год тысяча пятьсот тридцать третий. К этому времени Джанет прожила в Шотландии полгода. После освящения устроили пир. Хозяйка Шиэна приняла на службу повариху, управляющего, дюжину горничных и помощниц на кухне, прачку с двумя помощницами, трех коровниц, главного конюха, трех младших конюхов, главного охотничьего с двумя помощниками, двадцать солдат вооруженной стражи, капитана охраны, личную прислугу, а также двух нянек для детской и священника. Общее число слуг, которым Джанет предстояло давать пищу, одежду и кров, составило пятьдесят три души – не считая семьи, которая теперь состояла из самой Джанет, Чарльза, Фионы и двоих малышей, Патрика и новорожденного Чарльза. Праздник же был устроен для семьи и близких друзей. Прибыл граф Гленкирк со своей графиней. Приехали Йен и его хорошенькая Джейн, которая снова ждала ребенка, да еще – вместе с пятимесячным сыном Патриком; все называли его «крошкой Патриком», чтобы отличить от двоюродного брата, тоже Патрика (сына Фионы и Чарльза, которому в январе должно было исполниться два года. Из монастыря под Эдинбургом приехала племянница Джанет, сестра Мэри-Агнес, которая привезла с собой подругу – сестру Маргарет-Мэри, дочь Колина. А хозяин Грейхейвена прибыл в сопровождении двоих сыновей – наследника Джеймса, который привез с собой невесту по имени Джин Гордон, а также младшего сына Гилберта, который был обручен с Алисой Гордон – младшей сестрой Джин. Гилберту Хэю уже исполнилось двадцать. И хотя его двенадцатилетняя нареченная Алиса Гордон обещала в будущем стать хорошенькой, сейчас бедняжка нисколько не интересовала парня. Как именно он провел время в замке Шиэн, выяснилось лишь через несколько месяцев, когда сразу две горничные Джанет явились к хозяйке с признанием, что забеременели. Обливаясь слезами, каждая назвала виновником своего несчастья юного сэра Гилберта. – Неужели парень не мог удержать своего дружка в штанах хотя бы на одну ночь?! – набросилась Джанет на лорда Хэя. – И не одну девушку он соблазнил, а двух! Знаешь ли ты, как нелегко было их обучить? Ради Бога, зачем ты обручил двадцатилетнего распутника с несмышленой девочкой двенадцати лет? Нужно подождать, по крайней мере, еще два года. За это время он успел бы совратить всех без исключения девиц на расстоянии пятидесяти миль в округе и стать родоначальником собственного клана! В тот год праздник Богоявления выдался особенно веселым, поскольку Рут Брауни, юная служанка Джанет, сочеталась браком с незаконнорожденным сыном Адама. Как и предсказывал лорд Хэй, Рут сначала довела Рыжего Хью до безумия, а потом отвела его к алтарю. Несомненно, однако же, что делу весьма поспособствовала мать Рыжего Хью, которая неожиданно для всех вдруг вышла замуж за преуспевающего местного фермера, недавно овдовевшего. Откровенно поговорив с сыном, она сказала: – Хьюги, в нашем доме ты всегда будешь желанным гостем. Но ты же видишь, сколько мне прибавилось хлопот – с бедными осиротевшими крошками моего Джорди! Готовить, обстирывать – ох, в большой семье куда больше работы, чем у двоих! Не могу взять в толк, отчего ты не женишься на этой милой Рут, которая служит у леди Джанет. Она хорошая девушка, и у вас будет хорошая семья. Может быть, миледи даже подарит вам небольшой домик. – Ладно ж… – хмыкнул Хью. – Мне вполне подойдет и тот, в котором мы жили. – Нет, сынок. Твой дедушка отдал нам этот дом, но он никогда нам не принадлежал. Когда я вышла за Джорди, я вернула дом твоему отцу. Или ты женишься – или твоим единственным домом станет казарма. Рыжий Хью Мор обдумывал слова матери, пока скакал обратно в Шиэн. Путь был долгим, а вечер холодным. Потом он всю ночь ворочался в своей холодной постели на комковатом матрасе, а вокруг храпели и стонали во сне свободные от работы мужчины. Весь следующий день Хью вспоминал милое личико девушки с мягкими темными волосами и веселыми синими глазами, которая казалась такой грустной, когда отвергала его вольности, иногда – слишком уж дерзкие. Ближе к вечеру он принял-таки решение и, придя к тетке, сразу же заявил: – Я хочу жениться на Рут Брауни. – А ты уже говорил с ней? – строго спросила Джанет. – Нет. Сначала хотел получить ваше разрешение. Если вы согласны, я поговорю с госпожой Мэриан. А если уж и она разрешит, тогда спрошу у самой Рут. – Очень хорошо, Хью. Вот тебе мое благословение. Иди сюда, Мэриан! – Пожилая женщина в тот же миг вышла из гардеробной, где чистила платья хозяйки. – Мэриан, Хью спрашивает твоего позволения посвататься к Рут. Я уже благословила парня. Однако тебе необязательно учитывать мое мнение, если ты не хочешь, чтобы он стал твоим сыном. Мэриан окинула взглядом верзилу Хью и с усмешкой проговорила: – А что ты готов предложить моей дочери, помимо сомнительного имени и своей драгоценной особы? Где вы будете жить? У тебя ведь нет собственного дома. А Рут воспитывалась в довольстве. Ей тяжело будет с бездомным бродягой! Бедный Хью, у которого язык прилип к нёбу, молча переминался с ноги на ногу. И тут заговорила Джанет, которая знала, что следующий ход за ней. – В подарок на свадьбу я выстрою для Хью дом в моей новой деревне Крэнног. В моем доме у них также будут комнаты, ведь они работают у меня. И для девочки у меня найдется свадебный подарок, дорогая Мэриан. Я дам ей приданое. – Джанет повернулась к Хью. – Твоя невеста, племянничек, принесет тебе отличное приданое! Помимо всякой одежды, белья, посуды и кухонной утвари – еще и восемьдесят пять золотых! Кроме того – драгоценности: одно ожерелье из жемчуга, второе из персидской ляпис-лазури, а также серьги из жемчуга, граната и чистого золота без камней. И еще – два золотых браслета! А мой брат обещал, что ты, Хью, будешь признан законным сыном – без права наследования, разумеется. Поэтому отныне ты будешь зваться Хью Мор-Лесли. А теперь, если вы оба довольны и согласны между собой… По-моему, самое время узнать, захочет ли Рут такого супруга. – Я сама захочу, если она не захочет! – со смехом воскликнула Мэриан. – Вот тебе мое благословение, сынок. Однако береги мою дочь и будь с ней ласков, иначе горько пожалеешь. Хью отпустили, и он отправился на поиски своей возлюбленной. Мэриан же на правах старой служанки уселась на скамье напротив хозяйки и проговорила: – Значит, восемьдесят пять золотых монет? Хм… мне пришлось потрудиться, мадам, однако я, кажется, сосчитала правильно. Сорок лет я провела в плену вместе с вами. Мой муж Аллан, прости Господи его прегрешения, двадцать два года до самой смерти жил рабом у господина нашего Селима. В рабстве было рождено наше единственное дитя, а ей сейчас двадцать три. Кажется, если сложить, как раз и выйдет восемьдесят пять? Джанет улыбнулась. – Не зря ты столько лет помогала своему мужу Аллану вести счета для моего господина. Да, твой подсчет верен. Я хотела, чтобы у Рут появились собственные деньги. Так и будет записано в брачном договоре. Так что моему племяннику придется быть примерным мужем, не то она лишит его содержания! – Только вы догадались об этом позаботиться, мадам! А тем временем Хью Мор-Лесли изливал сердце перед Рут. Поломавшись для виду – как раз настолько, чтобы бедняга уже уверился, будто она собирается ему отказать, – Рут приняла его предложение. Свадьбу назначили на день Богоявления, двенадцатый день после Рождества. Утро дня свадьбы выдалось ясным, и свежевыпавший снег сверкал на ярком солнце. Венчание провели в часовне Святой Анны, а брачную церемонию возглавлял отец Павел, дворцовый капеллан. Невесту к алтарю вел сам сэр Чарльз Лесли. А потом Джанет устроила для новобрачных небольшой пир в западном крыле. Праздник был скромный, но веселый, и завершился всеобщим весельем, когда пришла пора укладывать молодых в постель. Поскольку стояла зима и строительство дома для молодой четы могло начаться не раньше весны, им пока пришлось обустраивать свое жилище в замке Шиэн. Джанет, Мэриан, Джин, Фиона и Джейн всей толпой вывели молодую из зала и отвели в брачный покой. Там они сняли с нее свадебный наряд, переодели в украшенную чудесной вышивкой ночную сорочку из мягкой шерсти, расчесали длинные волосы и помогли забраться в постель. Едва они покончили с этим, дверь распахнулась, и Чарльз, Йен и Адам со смехом втолкнули в спальню улыбающегося Хью. – Будь счастлива, – тихо сказала девушке Джанет, торопясь увести всех остальных – прежде чем кто-нибудь успеет смутить Рут слишком уж вольной шуткой. – Доброй вам ночи, дорогие дети! На следующее утро матери жениха и невесты нанесли молодым ранний визит. Несколько минут спустя из окна спальни вывесили простыню с пятнами девственной крови – и вскоре простыня гордо развевалась на ветру. Но вот закончились праздники Нового года и Богоявления, а за ними – и свадебные торжества; жизнь входила в привычную колею. Джанет, вопреки статусу знатной дамы, купила большое стадо овец, намереваясь завести прибыльное дело. Стояли трескучие морозы, то и дело случались снежные бури. Хорошо, что местные крестьяне успели полюбить леди Лесли. Иначе ей бы, возможно, не удалось бы заполучить лучшего в округе пастуха, который знал, как позаботиться о стаде. Однако такой пастух нашелся, и в отличие от многих соседей, которые потеряли до половины новорожденных ягнят, Джанет сохранила приплод на три четверти. – Но почему, – спросила она у Мэриан в один прекрасный майский день, – эти милые невинные создания, которые потом так весело резвятся в зеленой травке, норовят появиться на свет в самые суровые дни зимы? – Потому, что они очень глупы, мадам. Другого объяснения у меня нет, – проворчала служанка. Вероятно, овцы действительно были глупы, зато хозяйка замка Шиэн отнюдь не отличалась глупостью. Ее дела процветали. После того, как овец стригли, шерсть мыли, сушили и чесали гребнями – эту работу выполняли мужчины и женщины из деревушки Крэнног, которая выросла на берегу озера напротив замка. Процедуру обработки повторяли до тех пор, пока шерсть не приобретала особую тонкость. Тогда ее красили в растворах красителей, которые Джанет разработала сама. Рецептуру она держала в тайне. Ей помогал Немой Джок, бывший слуга из Гленкирка, которого она взяла к себе. Джок был немым, но отнюдь не глухим; да и сообразительностью он не был обделен. Не лишенный также чувства юмора, Джок про себя только посмеивался, когда слышал, как люди восторгались чистотой цвета окрашенной шерсти. «Интересно, – думал он, – что бы они сказали, если бы узнали, что краска замешивается на овечьей моче?» После окрашивания шерсть передавали ткачам. В деревне, разумеется, не было ткацкой фабрики, зато почти у каждой семьи имелся собственный станок в отдельном помещении вне дома. Из низкосортной шерсти делали войлок, а длинные нити превращали в мягкие и тонкие шерстяные ткани, которые потом тайно продавались в Эдинбурге через торговый дом Кира. Семья Кира стала ниточкой, соединяющей Джанет с ее прошлым. Через них она получала деньги из Стамбула; они же передавали ей письма от дорогой подруги Эсфирь Кира. Эти письма были ее величайшей отрадой и печалью. Прошел год с тех пор, как Джанет вернулась домой. И вот однажды посланник от Кира доставил ей письмо Эсфирь. Устроившись в уюте собственной приемной – в обществе Мэриан и Рут – она вскрыла толстый пакет и начала читать вслух: – «Дорогая госпожа, сочтя момент благоприятным для того, чтобы писать к тебе, посылаю эту записку с моим племянником Аароном. Письмо будет безотлучно находиться при его особе; в том же случае, если где-нибудь между нашими берегами и Лейтом его корабль будет атакован силами, дружественными паше Хайреддину или же кораблями христианских народов, он должен немедленно уничтожить письмо. Но если ты читаешь эти строки, тогда вознеси хвалу Господу, или Аллаху, или Яхве – кому сочтешь нужным». Тут женщины дружно рассмеялись, и Джанет продолжала читать: «Твой сын погрузился в горький траур. Покинув османский мир, ты для него все равно что умерла. Разумеется, Хюррем не преминула обратить положение в свою пользу. Всего неделя прошла после твоего отъезда, как она получила известие о том, что принц Тахмасп, сын старого Исмаил-шаха, нарушил договор, заключенный много лет назад с султаном Селимом. Принц захватил Битлис, и говорят, что его всадников видели в Багдаде. Султан Сулейман отправил Ибрагима-пашу подавить мятеж. Сделано это было по наущению Хюррем. Сначала я не понимала, чего она этим добивалась. Но теперь, внимательно наблюдая за ней несколько месяцев, могу с уверенностью сказать: она задумала уничтожить Ибрагима. Дорогая госпожа, ты ошибалась, предполагая, что честолюбие Хюррем ограничится только стенами гарема. Она хочет править империей, но не так искусно и тонко, как делала ты, а самонадеянно и в открытую. Сиры-Хафисе и Гульбехар больше нет; только Ибрагим-паша и принц Мустафа остались у нее на пути, и я боюсь за них обоих. Она устроила так, что подавлять мятеж вместе с Ибрагимом-пашой отправился Искандер Челеби». – Силы небесные, – прошептала Джанет. – Проклятый предатель и злейший соперник Ибрагима – вот кто такой этот Челеби. – Читайте дальше, мадам! – воскликнула Мэриан. И Джанет продолжала: «Ибрагим получил приказ наступать прямо на Багдад, но вместо этого он повернул в горы, которые окружают озеро Ван возле Битлиса, и усилил пограничные посты. Затем его войско двинулось через горы к Тебризу, где находится трон принца Тахмаспа…» Джанет одобрительно кивнула. – Он думает, как Селим, – сказала она. «…Однако к султану явились гонцы и сообщили, будто обезумевший Ибрагим, одержимый властью, заявил, что он один одерживает победы, которые не под силу больше никому из османских султанов. Они даже показали Сулейману приказ, где Ибрагим подписался как „сераскир-султан“. Хюррем показала мне этот приказ, и я удивилась безрассудству Ибрагима. Она очень благоволит ко мне, и я у нее в милости. Кажется, что для нее важно, чтобы я была ее подругой. Думаю, это из-за того, что я была твоим доверенным лицом. Не иначе, она думает, что отсвет твоего величия падает и на нее! Пусть Сира-Хафисе уже год как мертва, но Хюррем боится ее до сих пор. Кстати, подпись – отличная подделка. Даже не подозревала, насколько талантлив этот Искандер Челеби! Однако эти доклады, хоть и подложные, ужасно расстроили султана, и он покинул Хюррем и отправился к Ибрагиму. В Багдаде снова все спокойно. Искандер Челеби, уличенный в грязных операциях с армейскими деньгами и тайных переговорах с персами с целью свергнуть султана, был казнен. Перед смертью негодяй, однако, успел очернить Ибрагима. Он клялся, будто Ибрагим крал деньги наравне с ним и лично нанял убийц, чтобы устранить Сулеймана. Какое счастье, что Ибрагим и Сулейман практически выросли вместе! Тем не менее я очень тревожусь за судьбу нашего визиря. Я предупреждала его через твою дочь, его жену, но в своем самомнении он отказывается воспринимать Хюррем всерьез. И это может стать роковой ошибкой – в свете того, что я недавно услышала. У Хюррем есть девушка-рабыня, которая расчесывает и укладывает ей волосы. Девушка эта иудейка. Узнав об этом, я выпросила у Хюррем дозволения купить ей свободу. Хюррем разрешила, но при условии, что та лично обучит другую рабыню своему искусству. Сара – так зовут девушку – взялась за обучение. Однако она исключительно благодарна мне за обретение свободы и за место, которое я подыскала ей в моем доме. Недавно она рассказала мне, будто Хюррем в открытую хвастала, что султан собирается на ней жениться. Я лично не слышала ничего подобного, хотя стараюсь теперь посещать Эскисарай как можно чаще. Разумеется, это немыслимо! А теперь, дорогая госпожа, прежде чем я закончу свое послание, прошу засвидетельствовать почтение моей дорогой подруге Мэриан и ее дочери Рут. Да хранит вас Бог в мире и здравии. Остаюсь вашей преданной подругой, Эсфирь Кира». Некоторое время три женщины сидели в молчании. И вдруг Джанет разразилась потоком ругательств. Потом вскочила, отряхнула юбки и спросила: – Посланник от Кира уже уехал домой? – Нет, – ответила Рут, побелев лицом. – Он не должен уезжать, пока я не напишу письмо, которое ему надлежит доставить в Эдинбург. Но поскольку уже поздно… Ему придется у нас заночевать и отправиться в путь с первыми лучами солнца. Зато я получу время, чтобы написать что-то вразумительное. Иди, Рут, скажи ему. – Да, миледи, – ответила Рут, выскальзывая за дверь. А Джанет начала мерить шагами комнату. – Как может мой сын, сын султана Селима, быть таким мягкотелым болваном?! – негодовала она. – Мой сын Чарльз прожил в Турции всего шесть лет, однако же, когда я рассказала ему, как предала меня Хюррем, он заявил, что велел бы удавить мерзавку! Он больше достоин именоваться Великим Турком, чем первенец Селима! Боюсь, мой сын опозорит память обо всех женщинах, которые рожали наследников османского престола – включая меня, Фирузи, Зулейку и Сарину! Я этого не допущу! Как смела эта женщина хотя бы заикнуться о подобном! Будь проклят тот день, когда я увидела ее за шитьем в доме моей дочери и собственными руками вытащила из безвестности и прозябания! – Теперь ничего не поделаешь, миледи. Козыри в руках у кадин Хюррем, – со вздохом проговорила Мэриан. – И для Османской империи вы мертвы. – Ну нет, я еще не испустила дух! – в ярости воскликнула Джанет. – Немедленно неси мне пергамент и чернила! Потом оставь меня одну, пока я буду писать письмо. И пусть никто сюда не входит, пока я не закончу. Никто! Если же приедет милорд Хэй, скажи ему, что я никого не желаю видеть – даже его, пока не закончу письмо. А если он попытается ворваться силой, зови охрану. – Да, мадам, – ответила Мэриан, подавая хозяйке письменные принадлежности. Дверь за ее спиной затворилась, и Джанет несколько долгих минут сидела в глубоком раздумье. Потом взяла остро заточенное перо и начала писать. «Моя дорогая Эсфирь, Твое письмо огорчило меня невероятно – как ты, несомненно, догадалась сама, раз уж я шлю ответ столь поспешно. Прилагаю отдельное письмо для моего сына, которое прошу тебя прочесть, прежде чем ему отдавать. Дорогая подруга, я ставлю перед тобой очень трудную задачу. Улучи момент, когда останешься с моим сыном, этим строгим поборником правил, с глазу на глаз. Посылаю тебе небольшие подарки, в шотландском духе; можешь ему сказать, будто они – от лорда Лесли, шотландского посланника, который был у него в прошлом году. После того как дело разрешится, я подробно напишу тебе о моей жизни. Однако, чтобы ты и мои сестры не беспокоились, сразу скажу: у меня все хорошо и дела мои процветают. Есть и счастливая новость. В начале января наша дорогая Рут сочеталась браком с капитаном моей охраны и уже ожидает ребенка, который должен родиться в середине осени. На этом заканчиваю, ни минуты не сомневаясь в том, что ты все сделаешь, как надо. Сира-Хафисе, валиде-султан». Отложив в сторону письмо для Эсфирь Кира, Джанет взяла новый лист пергамента и начала второе письмо. «Сын мой, Мы узнали, что Хюррем в открытую хвастает в гареме, будто ты на ней женишься. Не могу поверить! Однако, если это правда, то я скажу, что запрещаю тебе!.. Как ты смел опозорить память о Сире-Хафисе и каждой из кадин, что родили своему повелителю сына, в том числе – бедняжку Гульбехар, мать твоего наследника, твоего сына Мустафы. Или ему придется уйти с дороги, когда ты отважишься на этот ужасный шаг? А может, ты забыл, что в своей великой любви я позволила тебе оставить в гареме женщину, которая дважды пыталась меня отравить? Разве не для того я устранилась из твоей жизни, чтобы в твоем доме наступил мир? Ради тебя я отказалась от всего – от своего имени и от возможности найти последний покой возле твоего отца. Отказалась от моего дома, моих друзей, моих детей, моих внуков. И от своего положения. Конечно, я не ожидала награды за свою жертву, – но подобный позор?… О, это больше, чем я могу вынести. Если ты совершишь подобную глупость, моя смерть будет на твоей совести. Сира-Хафисе, валиде-султан». Перечитав оба письма, Джанет улыбнулась. Запечатав личным клеймом-тугра послание к Сулейману, она вложила его внутрь письма, адресованного Эсфирь Кира, которое запечатала уже печатью дома Лесли. Потом взяла третий лист пергамента, чтобы теперь писать к главе торгового дома Кира в Эдинбурге. «Это письмо должно быть переправлено самым скорым путем, насколько возможно. Срочность его доставки в Стамбул является исключительно важным условием. Моя личная благодарность Аарону Кира за его труды по моему делу. Джанет Лесли». – Мэриан, иди сюда! Дверь отворилась. – Гонца накормили? – Да, мадам. – Хорошо ли позаботились о его лошадях? – Да, мадам. – Приведи его ко мне. – Уже бегу, мадам. Через несколько минут юноша стоял перед Джанет. Его волосы были черны, как крыло ворона, а темные глаза блестели. – Как тебя зовут, парень? – Аарон Кира, миледи. – Ты племянник Эсфирь? О, не отвечай! Теперь я вижу семейные черты. Но я не думала, что ты так молод. Ты оказал мне огромную услугу, парень, но я прошу послужить мне еще раз. С первыми лучами солнца ты придешь ко мне и из моих рук получишь важный пакет, который нужно доставить в Эдинбург. Ты поскачешь, как ветер, Аарон Кира, потому что терять нельзя ни минуты. Мой капитан, Хью Мор-Лесли, укажет тебе почтовые станции, где ты можешь сменить ло-шадей. Юноша взглянул на Джанет. Его глаза сияли. – Я доскачу до Эдинбурга быстрее ветра, миледи. Она рассмеялась. – Сколько тебе лет, Аарон Кира? – Четырнадцать, миледи. – Так я и думала. Когда-то у меня было четверо сыновей, и, насколько помнится, в четырнадцать каждый мальчишка уверен, что он герой… – Где сейчас ваши сыновья? – спросил юноша. – Двое погибли, а один живет сейчас со мной. – А четвертый? – О-о, он очень далеко, мальчик мой. – Джанет взъерошила волосы парня. – А теперь ступай, мальчик мой. Нужно хорошо отдохнуть, если уж скакать с самого рассвета по делам леди Шиэн! Скажи кухарке, чтобы накормила тебя перед дорогой и чтобы собрала еды, дабы было чем подкрепиться в пути. Вот тебе несколько золотых, чтобы ты мог купить все, что тебе еще понадобится. Юноша низко поклонился и вышел из комнаты. – Эсфирь могла бы им очень гордиться, не правда ли, Мэриан? – проговорила Джанет. – Конечно. Прекрасный молодой человек. Ох, совсем забыла! Здесь лорд Хэй. Я устроила его в малой столовой и подала ужин. – Ладно, хорошо. Пойди и посмотри, покончил ли он с едой. Потом можешь ложиться спать. Утром проследи, чтобы юного Кира накормили и дали провизии в дорогу. Пусть Хью сегодня же укажет Аарону почтовые станции, а на рассвете приведет его ко мне. – Что вы написали господину нашему господину Сулейману? – Что запрещаю любое официальное признание отношений с Хюррем. – И он подчинится? – Молю Бога, чтобы так было. – И я тоже. Доброй ночи, мадам. – Доброй ночи, Мэриан. Глава 45 Король решил нанести визит в замок Шиэн. Он прислал письмо, что возвращаться в Эдинбург из своей поездки в горы намерен через земли Лесли. Анна была в бешенстве. Почему король не захотел остановиться в замке Гленкирк? – Не иначе, до его величества дошла молва о гостеприимстве графини, – смеялся лорд Хэй. – Возможно, – сказала Джанет, – однако мне кажется, наш Джейми решил повидаться со мной. Когда я была при дворе, он сделал мне весьма лестное предложение. Сластолюбивый нам достался король! – Деньги он любит ничуть не меньше, – заметил Колин. – Его жадность не имеет предела. Наш король преумножает свои богатства, захватывая и конфискуя земли своих подданных. В своей алчности он весь в своего английского дедушку, Генриха VII. Он уже разорил графов Босвелла, Мортона и Кроуфорда! Я мог бы назвать и других. Дугласам пришлось еще хуже, хотя они это заслужили. Увы, нашему Джейми, если вдруг разразится война! Он нажил столько врагов среди своих подданных, что сражаться за него будет некому. – А вы, милорд? – Только в том случае, если захватчики вторгнутся в нашу страну. Подобно другим, более знатным членам моей семьи, я не желаю водиться со Стюартами. Джанет улыбнулась. – Как и я, любовь моя. Я всего лишь хочу спокойно жить в своем маленьком мире. – В этом случае, дорогая, сделай так, чтобы Джейми не догадался о твоем богатстве. Иначе быстро вернешься в свою башню в Гленкирк под неусыпный надзор миледи Анны! – Идемте в постель, милорд. – Джанет повела плечами, сбрасывая одеяние, и повернулась к лорду Хэю. Огонь, пылавший в камине, освещал ее прекрасное обнаженное тело. – Иисусе, если бы Джейми видел то, что вижу я, моей голове недолго бы оставалось пребывать на плечах… – пробормотал Хэй. – Ох, льстец! – Джанет легла в постель, и он последовал ее примеру. – Напомни мне, чтобы завтра же нанять еще с полдесятка хорошеньких горничных – чтобы развлекали его величество. У тебя в поместье есть смазливые мордашки? – Дорогая, откуда мне знать? Ты ведь сама поставила мне условие, на котором соглашалась быть моей любовницей, – мол, никаких прочих женщин! Ты слишком мне дорога, чтобы по глупости рисковать нашей связью. – О-о, Колли, как трогательно… Однако я просто сказала, что не желаю, чтобы ты спал с другими. Но смотреть-то можешь сколько хочешь. Лорд Хэй рассмеялся. – В таком случае сообщаю: знаю от Гилберта, что у нас есть две вполне достойные девицы. Кажется, они сестры. Я пришлю их к тебе. Яков V, король Шотландии и островов, прибыл в Шиэн пятнадцатого ноября. Осень выдалась теплая и не спешила уходить. Деревья до сих пор стояли в роскошном убранстве алых и золотых листьев – отличное обрамление для маленького, сложенного из серого камня замка, стоявшего на зеленом островке посреди синих вод небольшого озера. Хозяйка замка приветствовала владыку, которого сопровождали только лорд Гордон, граф Хантли, и несколько слуг. Заметив, как изумилась Джанет при виде столь малочисленной свиты, король с улыбкой сказал: – Я не хотел злоупотреблять вашим гостеприимством, леди Лесли! Вот и отправил остальных в замок Хантли. И вообще… как же я от них устал! Джанет рассмеялась. – Мой господин король всегда желанный гость в замке Шиэн – хоть со свитой, хоть без нее. Входите же, милорд! Я покажу вам мое скромное обиталище. Войдя в замок, Джанет принялась объяснять, что ее дом выстроен в форме буквы Н, что восточное крыло отведено сыну Чарльзу и его семье, а западное крыло она оставила для себя. – Сэр, вам и лорду Гордону отведены покои в западном крыле. Я подумала, что из-за детей в восточном крыле вам будет слишком беспокойно. – И сколько же там детей, мадам? – Что ж, начнем с моих внуков… Итак – Патрик, которому почти три года. И его брат Чарльз, которому только полтора. Затем Крошка Патрик, сын моего племянника – того же возраста, что и малыш Чарльз. И еще его сестричка Мэри, которой всего пять месяцев. Моя невестка снова в положении, и мы только что крестили сына-первенца моей младшей камеристки. Чудесный мальчик! – Выпалив все это, Джанет взяла паузу, чтобы перевести дух. А король засмеялся и воскликнул: – Богом клянусь, вы рисуете мне картину уютнейшего семейного очага! Они вошли в главный приемный покой замка, где Джанет представила королю и лорду Хантли своих родственников и домочадцев – Адама, Анну, Йена, Джейн, Чарльза и Фиону. – Сир, мы приготовили для вас на завтра знатную охоту, – сказал граф Гленкиркс. – Выследили огромного оленя! Молодой король казался польщенным и весь вечер пребывал в весьма благодушном настроении. Обед прошел в скромном семейном кругу, а затем Якова и лорда Хантли проводили в отведенные им комнаты. Джанет строго предупредила лорда Хэя, чтобы тот держался подальше в те две ночи, что Яков предполагал пробыть у нее в гостях. Не хватало ей еще скандала в собственном доме в присутствии короля! Поэтому она была изрядно удивлена, когда дверь ее спальни вдруг отворилась. Вошел король, и Джанет вскочила с постели: – О, повелитель, неужели чего-то не хватает? Яков обольстительно улыбнулся. – Моя постель холодна! – заявил он. – Но я отправила хорошеньких девушек, которые должны были приготовить комнаты вашего величества, – заявила хозяйка. – Они никуда не годятся, – ответил король, оглядывая едва прикрытую одеждой фигурку хозяйки. – Я вынуждена снова напомнить, что в своем почтенном возрасте гожусь вашему величеству в матери, – проговорила Джанет. – Но вы же спите с лордом Хэем! Пораженная его осведомленностью, хозяйка, тем не менее, возразила: – Лорд Хэй – мой ровесник. – И это все равно, как если бы вы были молоды? – осведомился король. – Да, – твердо ответила Джанет. И едва не расхохоталась. – Но миледи, если вы спите с лордом Хэем и вам кажется, что это все равно что в молодости, – тогда почему бы вам не спать со мной? – Потому что, сэр, я не развратная женщина. Я не ложусь в постель с мальчиками. Когда же беру любовника, то предпочитаю делать свой собственный выбор. – Дорогая, я никогда не считал вас распутной женщиной. Вы все время твердите, что годитесь мне в матери. Однако вы мне не мать. С самой первой минуты, как я увидел вас при дворе семь месяцев назад, я только и мечтаю, чтобы с вами переспать. Зачем, по-вашему, я решил заехать в Шиэн? А теперь, мадам, достаточно разговоров. Я замерз. Быстро в постель! Ослушаться она не посмела. И, задув свечи в изголовье кровати, король сжал ее в объятиях. Сорвав с нее полупрозрачную ночную сорочку, он стал ласкать ее налитые груди. Зарывшись в них лицом, он пробормотал что-то себе под нос. А Джанет лежала неподвижно, не поощряя, не отталкивая его. Наконец, раздвинув ее ноги, Яков вошел в нее. Джанет изо всех сил старалась не отвечать, но предательское тело начало ритмично двигаться в совершенном согласии с движениями мужчины. Удовлетворенно вздохнув, он достиг финала и, получив свое, скатился с Джанет и немедленно погрузился в сон. Ей не оставалось ничего другого, как тоже уснуть. Когда же на следующее утро она пробудилась, короля в ее постели уже не было. В то утро, после мессы в честь празднования дня Святой Маргариты, они отправились охотиться на оленей в холмы, что окружали озеро. Король держался вежливо и предупредительно, как и накануне. Вечером она устроила пир для знатных семей, живущих по соседству. Среди гостей был и лорд Хэй. Потом начались танцы. Во время одной из фигур Колин спросил: – Сегодня? – Нет, милый. Он уезжает завтра. Значит, завтра ночью, любовь моя! И поздно вечером, когда все стихло, Яков снова пришел в ее спальню и, получив свое, опять заснул. Джанет не знала, радоваться ли ей или огорчаться, что она запретила приходить лорду Хэю. На следующее утро король взял ее в последний раз и отбыл восвояси. Когда они стояли в главном зале восточного крыла, Яков с улыбкой произнес: – Леди Лесли, вы отдали Шотландии сорок лет и даже больше. Я не могу допустить, чтобы подобная преданность осталась без награды. Шиэн слишком хорош для простого «сэра» Чарльза Лесли. Поэтому я объявляю вашего сына графом Шиэн. А вы, мадам, отныне будете зваться вдовствующей графиней Шиэн. Пав на колени, Джанет поцеловала королю руку. – Милорд, вы в который уже раз лишаете меня дара речи. Он любезно кивнул и, поднимая ее с колен, тихо произнес: – Будь я лет на десять старше, у хозяина Грейхейвена не осталось бы ни единого шанса. – Усмехнувшись, он громко добавил: – Прощайте, мадам. Надеюсь когда-нибудь снова увидеть вас при дворе. После того как король уехал, Джанет бросилась к себе и предалась неспешному и долгому удовольствию в своей турецкой бане. Лежа на каменной скамье в окружении раскаленных камней, она подумала: «Какое счастье, что я уже не в детородном возрасте!» Вспомнив о предупреждении, которое сделала лорду Хэю насчет других женщин, Джанет вздохнула – ведь дело обернулось так, что изменила она сама! Джанет рассмеялась и пробормотала: – Бедный Колли… Я ничего не скажу тебе о тех двух ночах, что Яков Стюарт провел в моей постели. Когда следующей ночью приехал лорд Хэй, его ждал очень сердечный прием. – Будь ты десятью годами моложе, дорогая, я мог бы тебя заподозрить, – проговорил он. – Но что же ты сделала, чтобы добиться титула графа для Чарльза? – Провела сорок лет в турецком гареме, – со смехом ответила Джанет. – Ведьма! – Опрокинув ее на постель, Хэй начал покрывать ее жадными поцелуями. – Его величество сказал, что я отдала родной стране сорок лет жизни. Полагаю, он имел в виду вот что… Если бы его отец не изволил отправить моего отца послом в Сан-Лоренцо, я бы осталась дома. И тогда меня бы не похитили и не продали бы в рабство. Так что королевский дом Стюартов действительно кое-что мне задолжал… – Неужели это были такие плохие годы, милая? – Нет, Колли. За все сорок лет не было ни одного плохого года, кроме того, в который умер мой супруг. Но больше, любимый, я тебе ничего не скажу. На следующее утро погода резко переменилась, и на смену теплу пришли дожди и холод. Всего за несколько дней деревья обнажились, лишившись своей яркой листвы. Джанет организовала поход за орехами для деревенских детей, поскольку подозревала, что зима снова будет долгой и холодной. Как хорошая землевладелица, она старалась заботиться о своих людях. Закрома замка ломились от припасов – пшеничная, ржаная и овсяная мука, солонина и копченое мясо и рыба, съедобные коренья и яблоки, сахар и сушеные груши, а также персики, сливы и виноград. Несколько дней в сезон женщины в деревне могли заняться приготовлением варенья, засахаренных фруктов, настоек и мыла. Разумеется, находились и те, у кого в кладовых было пусто – исключительно вследствие собственной лени; однако на землях замка Шиэн голод не грозил никому. Провизию выдавали по потребностям раз в месяц, а молоко так и вовсе ежедневно. И у каждой семьи благодаря щедрости хозяйки было несколько куриц. Зато графиня Гленкирк сурово порицала сестру мужа, теперь «вдовствующую графиню Шиэн», вменяя ей в вину «глупое мотовство». Джанет же весело смеялась: Анна была типичным представителем старого дворянства. Она не понимала, что сытые, одетые и живущие в достойных домах крестьяне работают гораздо лучше, чем бедолаги, умирающие от голода и холода. Холод и голод порождали отчаяние, бунтовские настроения и физическую немощь, которые богачи вкупе с церковью клеймили как лень. На Новый год лорд Хэй преподнес своей возлюбленной массивный золотой перстень с рубинами и плащ из золотисто-коричневого бархата, подбитый темным соболем. На Сретение он впервые стал дедом – супруга его старшего сына родила младенца, которого нарекли Джеймсом. Зато Джанет стала бабушкой в двенадцатый раз, когда шестого марта Фиона подарила Чарльзу третьего сына – Эндрю. Наконец, в середине весны, было получено письмо из Стамбула, куда перед тем юный Аарон Кира добирался коротким, но более опасным путем. Обычно плыли из Лейта в пролив Ла-Манш, а далее – через Бискайский залив и Гибралтар в Средиземное море. Дальнейший путь кораблей пролегал по Средиземному и Эгейскому морям, проливу Дарданеллы, Мраморному морю и через Босфорский пролив прямо в Стамбул. Вместо этого отважный и изобретательный юноша отплыл на принадлежавшем семье Кира судне в балтийский порт Гамбург. Там, в Гамбурге, он купил корабль поменьше и рекрутировал себе в помощь с полдюжины немецких кузенов, юных искателей приключений. Они плыли вдоль балтийского побережья до устья реки Вислы, а затем поднимались почти до самых ее истоков. Здесь Аарон оставил пятерых мальчиков вместе с судном дожидаться его возвращения, а сам купил лошадей в одной казачьей деревушке и в сопровождении кузена Моисея отправился верхом в Гран. Это была уже территория империи Сулеймана, и теперь молодые люди были в безопасности. Здесь у семьи Кира имелись свои почтовые станции, где их гонцы всегда могли взять свежих лошадей. Таким образом Аарон Кира и его кузен благополучно добрались до Стамбула всего за несколько коротких недель. Эсфирь была изумлена столь скорым возвращением племянника. Но, прочитав письмо Джанет, она поняла причину спешки. Заручившись поддержкой Фирузи, дорогой подружки Джанет, она выжидала – пока от своих соглядатаев не узнала, что кадин Хюррем некоторое время не сможет видеться с Сулейманом. Тогда-то султана и пригласили на семейный вечер у тети. Ничего не подозревая, султан приехал в дом Фирузи, которая поспешила увести его в отдельную комнату. Там уже ждала Эсфирь Кира. Пав ниц перед султаном, иудейка без лишних слов подала ему письмо. Султан тотчас сломал печать. Наблюдая за ним, Эсфирь видела, как сначала побелело, затем покраснело и вновь покрылось бледностью его лицо. – Господин мой султан, я должна сжечь письмо, как только ты его прочтешь! – Почему? – Потому что валиде-султан Сира-Хафисе мертва, господин. – Но ты знаешь, о чем говорится в письме, Эсфирь? – Да, господин Сулейман. Твоя мать написала также и мне. – Однако я уже сочетался браком с Хюррем. – Я знаю, господин. – Эсфирь, но что же мне теперь делать? Если маму так расстроил слух о том, что я могу жениться на Хюррем, – что же с ней будет, когда она узнает, что это действительно случилось? – Ты женился на Хюррем втайне, господин. Так разведись с ней точно таким же образом. – Два месяца назад я стоял перед почтенным муфтием и сочетался браком с этой женщиной. Вскоре после того старик умер. Свидетелей нашего брака нет. Я не могу развестись с ней без свидетелей! – Я стану твоей свидетельницей, господин! И ей необязательно знать, кем будет твой свидетель. А я стану за занавесями. Зато потом я смогу написать твоей матери правду. – Но как же разгневается на меня Хюррем!.. Долгие месяцы она только и делала, что изводила меня просьбами о браке. – Разумеется, она разгневается, господин. Но если она станет сетовать, напомни ей, что ты – султан! Кроме того… Неужели ты хочешь возвысить Хюррем над твоей матерью? Несколько дней спустя султан Сулейман, известный в христианском мире под именем «великолепный», стоял в потайном павильоне в глубине садов Эски-сераля. Женщине, которая пробыла его женой всего два месяца, он трижды повторил: – Я с тобой развожусь. Я с тобой развожусь. Я с тобой развожусь! Некоторое время она с ужасом смотрела на него, затем рассмеялась. – Господин, больше никогда меня так не пугай! – Это не шутка, Хюррем. Я с тобой развелся. – Ты не можешь развестись со мной без свидетелей! – ахнула женщина. – Свидетель есть. Он стоял за гобеленом, но сейчас ушел через заднюю дверь. Этот свидетель явится в любой суд в случае необходимости. – Но почему, господин, почему?! Я думала, что ты меня любишь! – Я тебя люблю, голубка моя. Но не могу поставить тебя выше моей матери, покойной валиде! – Султан Селим никогда не любил твою мать так, как ты любишь меня! Быть того не может! Ведь у него было четыре кадин и великое множество наложниц! – Отец ставил мою мать превыше всех женщин на свете. И не только потому, что она подарила ему четверых сыновей. Зулейка тоже родила четверых. Он признавал величие моей матери – как признаю и я. Я женился на тебе лишь для того, чтобы избавиться от твоих нападок. А теперь развожусь, потому что опомнился. Но если ты хоть словом еще раз заикнешься о браке, женщина, то я велю зашить тебя в мешок и бросить в море. Быстро на колени и благодари Аллаха, что я сделал тебя своей второй кадин! Грозно хмуря брови, Сулейман покинул павильон, а Хюррем осталась, дрожа от страха. Он никогда не бывал с ней таким резким! Единственный раз, когда султану достало храбрости ей противостоять, – это случилось после его разговора с мамашей, будь она проклята! Теперь старая сука взывала из могилы! Хюррем вздохнула и пожала плечами. Что ж, в будущем она станет осторожнее. Кроме того, Сулейман оказал ей милость – развелся в тайне от всех. Зато о их венчании до сих пор говорила вся империя – уж об этом-то она позаботилась. Зачем кому-то знать о разводе? Свидетель, кто бы он ни был, тоже будет молчать, пока его не вызовут в суд. Итак, ей ничего не угрожало. Никто и никогда не узнает правду. В тот же самый день Аарон Кира и его двоюродный брат Моисей пустились в обратный путь – верховья Вислы, Гамбург, Шотландия и, наконец, замок Шиэн! Глава 46 1536 год был для Джанет богат на события. Пятого апреля Рут произвела на свет второго сына, которого назвали Хью. Мэриан была вне себя от радости. – Никогда не думала, что увижу внука, а тут – уже второй! – смеялась она. А тремя месяцами позже леди Лесли получила трагическую новость, которую принес Давид Кира, брат Эсфирь, много лет назад помогавший Чарльзу бежать из Османской Турции. Едва увидев Давида, Джанет поняла, что новость будет печальная. И ее сердце неистово забилось в груди. Надев маску любезной учтивости, она старалась казаться спокойной. Но Давид Кира, увидев, как она побелела лицом, начал без обиняков: – Не султан, миледи. Ибрагим. Валиде с облегчением перевела дух. Затем спросила: – А как это случилось? – Говорят – по приказанию султана. – Нет, никогда, никогда! – воскликнула Джанет. – Он всегда был слишком мягок, он не мог отнять у человека жизнь! Особенно у того, кого он любит… – Это был его приказ – так и объявили во всеуслышание. Вероятно, так сказали, дабы султан сохранил лицо. Правда же слишком ужасна. Султан слег с сильной простудой. И, как часто бывало, он пригласил Ибрагима, чтобы тот разделил с ним ужин. После ужина Ибрагим остался спать в комнате, примыкающей к спальне султана. Опять же ничего необычного, так случалось много раз. В ту ночь к султану пришла Хюррем и, если верить моему осведомителю, опоила его так, что он погрузился в непробудный сон. Затем взяла у султана Сулеймана перстень-печатку с его личным тугра и, вписав имя Ибрагим-паши в приказ о смертной казни, скрепила его султанской печатью. Отправив приказ палачам, она вернулась в свои покои. На следующее утро тело Великого визиря нашли за дверьми Дивана. Должно быть, он отчаянно боролся за свою жизнь, потому что комната, где он ночевал, была залита кровью. Джанет выслушала все это с каменным лицом. Наконец заговорила: – А моя дочь и ее дети? – В безопасности. И сейчас, и будут впредь. Мой осведомитель подслушал, как султан предупредил свою вторую кадин, что последует примеру своего деда султана Баязета, если Хюррем хотя бы посмотрит в сторону Нилуфер-султан и ее детей! Джанет мрачно усмехнулась, вспомнив о том, что Баязет собственноручно задушил Бесму, после того как та предприняла попытку убить четырех кадин Селима и их детей. Она подняла голову и, глядя прямо в глаза Давиду Кира, спросила: – Нельзя ли отравить Хюррем? – Невозможно, госпожа. Она ни к чему не притрагивается, даже к фруктам, пока кто-нибудь другой не попробует их. К тому же, держит при себе особую охрану, состоящую из черных и белых евнухов, и почти не покидает дворец. Убить ее невозможно. – О Иисусе! О Господи! Тетя моего господина предупреждала меня, что в сердце своем я все еще цепляюсь за остатки христианской веры. Нужно было убить Хюррем при первой же возможности. Но вместо этого я позволила ей погубить и моего сына, и империю. Только Мустафа стоит на ее пути к желанной цели! О-о, Давид, Эсфирь должна предостеречь моего старшего внука! Его нужно защитить любой ценой. Я трепещу от ужаса, стоит мне представить, что после Сулеймана на трон взойдет старший сын Хюррем. Эсфирь также должна передать на словах моему сыну Сулейману буквально следующее: если что-то подобное случится еще раз, я восстану из мертвых! Заявлю, что Хюррем пустила ложный слух о моей смерти, а сама заточила меня в темницу. Хюррем даже не представляет, сколько людей обрадуется возвращению живой и здоровой Сиры-Хафисе! Давид Кира исполнил поручение. И больше о скандальных происшествиях при османском дворе никто не слышал. Джанет же смогла спокойно заняться делами своей новой жизни. В октябре на свет появился пятый внук Адама – второй сын Йена и Джейн, которого назвали Джеймсом. А шерстяное производство Джанет процветало. На Рождество Гилберт Хэй наконец-то сочетался браком с Алисой Гордон. В мае тысяча пятьсот тридцать восьмого года король Яков подыскал себе вторую жену – богатую и знатную вдовушку француженку Марию Лотарингскую из рода де Гиз. Вся Шотландия ликовала, поскольку первая супруга короля умерла двумя годами раньше, прожив в браке всего полгода. Через несколько дней после венчания Рут на свет появилась ее первая дочь. Девочку крестили как Марию, но все называли ее Молли. А первого ноября родился Дэвид, четвертый сын Чарльза и Фионы. Фиона очень гордилась сыновьями, но тем не менее мечтала о дочке. – Она будет такой же, как вы, – улыбалась Фиона свекрови. – Еще одна Джанет! Вдовствующая графиня Шиэн рассмеялась – она была весьма польщена этими словами. На следующий, тысяча пятьсот тридцать девятый год, на севере Шотландии началось восстание, поднятое вождем клана, обитавшего на острове Скай. Восстание положило конец миру, который длился долгие годы. Впрочем, жителей Шиэна и Гленкирка эти события не затронули – здесь-то дни проходили ровно и благочинно. Вскоре у Фионы наконец-то родилась долгожданная дочь, которую в должное время окрестили Джанет-Мэри – в честь бабушки; однако все звали девочку Хизер, потому что ее небесно-голубые глаза были в точности, как цветки вереска. Через несколько недель после рождения столь желанной дочери Фиона подхватила родильную горячку. Из Эдинбурга вызвали доктора. Слишком много детей за столь короткое время – таков был его вердикт. Он ничем не смог помочь Фионе, и несколько дней спустя бедняжка умерла. Джанет не могла поверить в происходящее. Милая Фиона, которая была ей дочерью больше, чем дочь родная! А Чарльз Лесли был безутешен. Они с Фионой знали друг друга с детства, но прожили в браке меньше девяти лет. Он не представлял жизни без Фионы. И его пришлось буквально силой удерживать от того, чтобы он не убил на месте свою тетку, графиню Гленкирк, которая всего через неделю после похорон как ни в чем ни бывало заговорила о том, что ему нужно немедленно жениться снова. – Бога ради, Анна!.. – воскликнула тогда Джанет. – Ведь и недели не прошло, как Фиона сошла в могилу. Со временем боль утраты отступит, и Чарльз, быть может, женится снова. Но сейчас мы должны дать ему время выплакать горе. – Так пусть покончит с этим побыстрее. Четверым невоспитанным мальчишкам, его сыновьям, необходима твердая рука! Фиона их слишком баловала. А новорожденная… Что за женщина из нее вырастет в доме, где живут одни мужчины? Она должна видеть перед собой пример достойной женщины! – А как же я, дорогая сестрица? – осведомилась Джанет. – Неужели вы вообразили, что сможете сами воспитывать этих детей? – А почему бы и нет? – Почему нет?… – протянула Анна. – Да потому, что вы старуха, вот почему! В конце этого года вам исполнится шестьдесят! – Дорогая моя, да я в свои пятьдесят девять моложе, чем вы в пятьдесят два! Что такое возраст, Анна? Всего лишь течение времени! Вопрос в том, как себя ощущать. А я ощущаю себя великолепно! Анна Лесли в немом отчаянии воздела руки. Что ей оставалось делать? Поспешно убираться к себе домой, вот и все. А вслед ей летел издевательский смех Джанет Лесли. Но в душе своей Джанет была не так смела, как хотела показать. «Помоги мне, Господи, – молила она небеса. – Взвалить на себя такую ответственность! Всю жизнь я только и делала, что служила другим, растила пятерых детей, управляла дворцами, а было время – и целым государством. А эти несколько лет я впервые в жизни была хозяйкой самой себе. И, видит Бог, как же я радовалась!..» Но разве могла Джанет бросить в беде и убитого горем сына или своих дорогих внуков? Слишком рано остались они без матери! Тихо вошел лорд Хэй и ласково обнял Джанет. – Ты справишься, дорогая, – прошептал он. – Ах, Колли! Должно быть, я старею. – По ее щеке скатилась слезинка. – Ты? – Он рассмеялся. – Никогда, дорогая. Ты не состаришься – даже если доживешь до ста лет. Никогда! – Так успокаивал Джанет громогласный граф, крепко сжимавший ее в объятиях. И она вдруг заметила, что его кудри, когда-то черные, совсем поседели. – Милая, сейчас ты убита горем. Думаешь, я не знаю, как ты любила Фиону? Но поверь, все пройдет. А сейчас самое важное – дети. Должно быть, им очень страшно без матери… И сейчас в крепких объятиях возлюбленного Джанет впервые после смерти Фионы дала волю слезам. Судорожные рыдания долго сотрясали ее, но горе все-таки понемногу отпускало. Спрятав распухшее от слез лицо на груди лорда Хэя, она пробормотала: – Должно быть, сейчас я просто страшилище… – Дорогая, ты никогда еще не была так красива, – ответил лорд Хэй. – Выходи за меня, Джен! – Право же, Колли, я ведь в трауре… – Ушам своим не верю! – воскликнул вдруг граф. – Что?… – Джанет в растерянности взглянула на него. – Ты заметила? Впервые за семь лет ты не сказала мне сразу «нет»! Она грустно улыбнулась. – Это из-за того, что я совсем пала духом… – Ничего подобного, мадам! Да разве хоть раз в жизни вы дали слабину? Бьюсь об заклад, что нет! Джанет снова улыбнулась. Оставив сына Чарльза предаваться безутешному горю, она уже вскоре отдавала распоряжение за распоряжением, меняя уклад жизни ради осиротевших детей. Единственное, от чего она не смогла отказаться, так это от возможности уединения в собственных комнатах. Джанет не стала переезжать в восточное крыло замка, но двери, соединяющие оба крыла, теперь всегда были нараспашку. У каждого из младших теперь появилась своя нянька, а Патрик с Чарльзом с шести лет обитали в собственных покоях, и при них состоял гувернер. Старшие мальчики обедали вместе с бабушкой и отцом, когда он бывал в замке. Но граф Шиэн заезжал домой нечасто. Он отправился ко двору короля и попросился на службу. В данный момент от него требовалось только одно – всегда быть веселым, остроумным и очаровательным. И Чарльз бросился в этот омут с головой. Все, что угодно – лишь бы забыть Фиону и четверых детей, которые напоминали ему о ней! А дочь он и вовсе отказался признать. В конце концов, разве не она стала причиной смерти матери? В один из приездов Чарльз привез с собой леди Диану Фергюсон. – Ты намерен на ней жениться? – осведомилась Джанет. – Разумеется, нет, – беззаботно ответил ее сын. – Она моя новая подружка. – Тогда бери свою аристократическую шлюху – и вон из моего дома, – приказала Джанет. – Если ты в горе, это еще не значит, что надо причинять горе детям. Они только начинают успокаиваться. Чарльз резко выпрямился во весь рост, и ей на миг показалось, что сам Селим стоит сейчас перед ней. – Напоминаю вам, что я – граф Шиэн, мадам. – Верно, – согласилась Джанет. – Но Чарльз, ведь замок Шиэн принадлежит мне… И я могу тебе напомнить, что своим титулом ты также обязан мне. Неужели ты никогда не задумывался, отчего тебя сделали графом? – Король сказал, что ты отдала Шотландии сорок лет! – Господи, Чарльз! Да королю плевать, сколько лет я провела на Востоке. Для него были важны только те две ночи, что он провел в моей постели. Разумеется, я не искала его внимания. Просто не стала поднимать понапрасну шум, когда он залез ко мне в постель. – Джанет рассмеялась, глядя, как вытянулось лицо сына. – Отвези леди Фергюсон назад в Эдинбург, Чарльз. Мне безразлично, с кем ты спишь, сынок. Но не привозить же потаскух в свой дом! По крайней мере, надо соблюдать видимость приличий. Чарльз невольно рассмеялся. – Мама, ты бесподобна! Передать королю от тебя привет? – Нет, но скажи, что я молюсь за него и за его супругу. И благодари Господа за своих деток, Чарльз. Что случилось, то случилось. Не вини Хизер и мальчиков! Фиона очень радовалась их рождению, особенно – твоей дочери, которая так похожа на нее чертами. Чарльз вернулся к королевскому двору, и от него вдовствующая графиня Шиэн узнавала все новости. А они были таковы, что очень скоро она пришла к выводу: вскоре в Шотландии разразится война. Однако еще до конца года новая беда пришла в дом Лесли. Графиня Анна простудилась под холодным сентябрьским дождем и скоропостижно скончалась. Разумеется, Анна и Джанет никогда не были подругами, но внезапная смерть невестки заставила ее задуматься и о собственном уходе… В тысяча пятьсот сорок втором году по Шотландии прокатилась череда религиозных смут. Страна жаждала реформации. Король Яков присягнул на верность Риму и «священному союзу» с Францией. Зато английский король Генрих, открыто заявив о независимости от папского престола, жаждал заручиться поддержкой своего шотландского племянника. Оба короля собирались встретиться в Йорке. Но Генрих, прибыв к назначенному времени, обезумел от ярости, когда понял, что Яков передумал. Шотландский Тайный совет не позволил своему королю встречаться с английским дядей – ходили слухи о возможности его похищения. Кроме того, королева и входящие в Совет священники боялись, что Генрих убедит племянника последовать своему примеру в отношении Рима. Зря королева и пугливые церковники не подумали о том, что Англия гораздо ближе, чем Рим! В начале следующего года Генрих пребывал в особо мрачном расположении духа. Его пятая супруга, Кэтрин Говард, его «роза без шипов», оказалась изменницей. Факт супружеской неверности был доказан, и королеве в Тауэре отрубили голову. Больной, одинокий и не питающий отныне иллюзий Генрих жаждал утешиться на поле боя. Едва закончились зимние морозы, как в северных графствах объявили сбор. Под предводительством сэра Роберта Боуза войска перешли границу и вторглись в Тевиотдейл. И потерпели сокрушительное поражение от верного Якову лорда Гордона, графа Хантли. Следующим в драку ввязался герцог Норфолк, который мечтал вернуть себе доброе расположение короля Англии после былой неудачи: как же подвели его племянницы – Анна Болейн и Кэтрин Говард! Они единственные из всех жен Генриха окончили свою жизнь на плахе. Норфолку способствовала удача, и Роксбург, Келсо и еще несколько городов поменьше были преданы огню. Затем Генрих вышел из старого договора о власти сюзерена над Шотландией, и Якову оставалось лишь одно – вступить в войну. Яков созвал войска, поцеловал жену, которая снова была в положении, и выступил в поход. Но дошел он только до Фала-Мур, а там его дворяне отказались идти дальше. Без них у него не было армии; а они заявили, что не собираются проливать шотландскую кровь ради Франции, из-за которой все, в сущности, и началось. Войско было распущено. Однако тремя неделями позже, двадцать первого декабря, Яков вышел из Эдинбурга во главе десятитысячной армии, рекрутированной при содействии кардинала Битонского и графа Морея – еще одного Якова Стюарта. Вместе с королем во главе объединенного отряда скакал Чарльз, его дядя Адам, а также его двоюродные братья Йен и Хью. С ними были и соседи – Джеймс и Гилберт Хэи. Хозяин Грейхейвена был оставлен в замке Шиэн вследствие болезни. Колин возражал яростно, но Джанет, терзаемая дурным предчувствием, подмешала сонного порошка ему в вино, и лорд проспал несколько дней. Но, увы, затея не удалась. Проснувшись рано утром двадцать третьего ноября, Колин Хэй осторожно выбрался из постели Джанет, оделся потеплее, пробрался в конюшню, оседлал своего коня – и покинул Шиэн, чтобы воевать вместе с остальными. Он прискакал на поле боя как раз вовремя, чтобы помочь Рыжему Хью и прочим Лесли и Хэям, еще остававшимся в живых и собиравшим тела своих убитых. Оба семейства избежали трагедии при Флоддене, но попали в мясорубку при Солуэй-Мосс. Среди павших был и Адам Лесли, граф Гленкиркский. А еще – его сын и наследник Йен, а также племянник Чарльз Лесли, граф Шиэн. Погиб и Джеймс Хэй, наследник Грейхейвена. И его младший брат Гилберт. Кроме того, были убиты еще две сотни молодых мужчин и юношей из трех поместий. Уцелевшие сумели раздобыть телеги и перевезти мертвых в Гленкирк, Шиэн и Грейхейвен. ЭПИЛОГ. Август 1566г. Патрик Лесли, четвертый граф Гленкирк, спустился в погребальный склеп семьи Лесли, расположенный под алтарем семейной часовни. Здесь царила промозглая сырость и горели негасимые лампады. Сидя на мраморной скамье, установленной тут для размышлений и молитв, он смотрел на доски, отмечавшие каждое надгробие. На каждой – за одним исключением – стояло имя того, кто лежал в гробу, а также даты рождения и смерти. Вот его прадед Патрик, первый граф, в честь которого его и назвали. Он мирно умер в собственной постели в возрасте восьмидесяти лет. Граф едва помнил его – это был высокий седой мужчина с густой белой бородой и громовым голосом. А рядом покоилась его супруга. Далее шли дедушка Адам, его, Патрика, отец Йен, а также Чарльз, сын бабушки Джанет, сестры дедушки Адама; все они пали в битве при Солуэй-Мосс в 1542 году. Каждый покоился возле своей супруги. А вот бабушка Анна и крошечный гробик ее старшего сына, умершего в возрасте трех лет. А тут Фиона, супруга Чарльза, которая умерла при родах. И еще – мать графа; выслушав известие из Солуэй-Мосс, она упала замертво прямо во дворе замка, оставив сиротами пятерых детей. Их вместе с детьми Чарльза воспитала Джанет Лесли, сестра деда. При воспоминании о ней его сердце переполнилось любовью. Тогда ей было шестьдесят два – почтенный возраст; но это ее не остановило. Взяв на себя ответственность за детей, она еще и сумела отбиться от дальних родственников, которые явились в надежде забрать и сирот обоих семейств, и движимое имущество, и прочее добро Лесли. Потеряв отца и мать, убитый горем девятилетний граф и хотел бы заплакать, но бабушка Джанет объяснила ему, что он, лорд, властелин своих земель, даже в самом юном возрасте не имеет права плакать на людях. И только потом, уже ночью, он облегчил душу, выплакавшись в ее любящих объятиях. Ей и только ей одной обязаны все его близкие своим счастьем. Его сестры и прочие родственницы нашли достойных, любящих и богатых мужей. А братья и кузены Лесли, внуки Джанет, зажили своими домами, имея внушительный доход. И вот ведь что удивительно… Казалось, эта женщина совершенно не старела. Сколько он помнил, у нее всегда были бледно-золотистые волосы и ярко-зеленые, с золотыми крапинками глаза. Но в Главном зале дворца висел ее портрет, написанный еще в те времена, когда ей было тринадцать; она тогда была помолвлена, а ее локоны пламенели тем же оттенком красного золота, что и его, Патрика, волосы. – Благослови тебя Господь, Сира. – Граф вздрогнул, услышав собственный голос, а затем рассмеялся. Никто его сейчас не слышал, – а если бы кто-то и слышал… Все равно никто бы не понял, какую чудесную тайну знал граф Гленкирк об этой замечательной женщине. Он достал из-за полы камзола письмо – послание от Эсфирь Кира, адресованное Джанет. Очевидно, их письма разминулись в пути – его к Эсфирь, в котором он сообщал о смерти Сиры, и Эсфирь к Сире, где говорилось о смерти султана Сулеймана четырнадцатого апреля тысяча пятьсот шестьдесят шестого года. Читая ее эпитафию – «Рожденная шотландкой, она умерла шотландкой», – грядущие поколения будут думать, будто здесь лежит какая-то бедная и унылая старая дева. Им вовеки не догадаться, участницей каких невероятных событий была она за годы между рождением и смертью! «Какая ирония!» – подумал он и рассмеялся. И каким же неуместным казался его смех под мрачными сводами фамильного склепа. Утирая глаза рукавом, граф поспешил к выходу. – Покойся с миром, Сира, – сказал он. Взбежав по ступенькам, Патрик Лесли вышел из часовни под яркий свет теплого августовского дня. Конец