Читаем Море вверху, солнце внизу онлайн бесплатно

Перевод Андрея Мирошниченко

Редактор М. Нестелеев

Литературный редактор Сергей Коновалов

Иллюстрация на обложке: Фаусто Веранцио, Homo Volans (1616)

Sea Above, Sun Below

Copyright © George Salis, 2019

© Kongress W press, 2023

© А. Мирошниченко, перевод, 2022

Адам не провалился в сон, а просто свалился с неба, со свистом пронзая воздух, размахивая руками и ногами. Он открыл глаза и увидел, как ткань его экипировки лопочет на ветру от пояса до запястий. Уж если с чем и сравнить, так это с растерянной нейлоновой летучей мышью, истрепанной ветрами и ослепленной светом. Может, и обладающей умело воссозданными перьями. Но на самом деле он человек — истина, которую не очень хочется осознавать на высоте пять с половиной километров над землей. Отсюда сверху всё выглядело крошечным: вереница игрушечных машинок, словно тянувшихся по подвесной одноколейке, паутина дорог, песочные мазки фермерских угодий, серые здания, напоминающие кирпичики «Лего» — всё это охватывал его взор. Ветер напоминал хор неистовых фурий, солнце отделилось от неба, оставив Землю вращаться на орбите, подобно механической модели в планетарии. Он не провалился в сон, даже несмотря на то, что его первый прыжок в тандеме с Реджинальдом казался сном спустя всего несколько секунд. Нет, ничего похожего на гипнагогию. Самым нудным для парашютистов всегда будет очередной набор высоты в тесном брюхе самолета, сродни клац-клац-клац во время подъема на американских горках, пока они наконец не нырнут сквозь металлический портал. Хотя Чарльз, воевавший в Ираке, по слухам, явно скучал и за бортом самолета, однажды он решил подстричь ногти во время падения и успел сделать это не только на правой руке, но и на четырех пальцах левой, уже планируя под куполом парашюта, а последний матовый полумесяц срезал с большого пальца после приземления, широко расставив ноги, со звездно-полосатой луковицей за спиной, высоко подняв руку, чтобы продемонстрировать всем подстриженный перст. С трудом верится в продолжение байки, что он повторил этот номер и с ногтями на ногах. Но после первого же раза, когда его парашют не раскрылся, вынудив Чарльза дергать за шнур экстренного раскрытия, интерес к процессу немедленно возвратился. С того момента перспектива смерти, особенно такая — в лепешку, не давала ему забыться ни на секунду.

Когда Адам свалился, воздух и небо принадлежали ему, или, по крайней мере, такова была сила иллюзии. Он мог при желании подогнать их под себя: раскинув конечности, стать звездой, а то и пулей, вытянув руки вдоль тела, или же, прижав колени к груди, превратиться в пушечное ядро. Преобразование под воздействием ветра, который никогда не ослабевал. Иногда, глубоко вдохнув атмосферный холод, словно его прохлада связана с океанскими глубинами, он позволял себе разлечься на спине на ложе ветра из пенистых облаков. В этом положении он не смотрел сквозь очки, поскольку беспощадное солнце посылало пятна черного и фиолетового огня, парализуя зрение. Нет, наоборот, он закрывал глаза за защитными стеклами и представлял всё, что на него надвигалось. Обволакивая и становясь им. Или это он становился всем. Ему хотелось почувствовать всё это сейчас, падая, раскинув руки и ноги, поэтому он исправно укладывался и занимал нужное положение. Но в этот раз нельзя было с уверенностью сказать, что он не провалился в сон, совсем не обязательно, так как то, что произойдет или не произойдет дальше, вполне может быть одновременно и чем-то, и ничем, и в то же время совершенно отличаться от кратковременной апатии Чарльза: он вырубился среди облаков под невидимыми звездами…

Она и он. Ее и его. Их бытие напоминало две тени на влажной стене пещеры. Они не знали, если вообще знали хоть что-то. Они действовали неосознанно. Таращились. Мигали. Скользили кончиком языка по стенке зубов. Нежились в тепле вездесущего света. Ловили мимолетный запах неведомой листвы и глубоко вдыхали ее атомы. Любое самое незначительное движение, физическое или умственное, управлялось посредством ниточек. Потянулась, дернулась, одна вверху, другая внизу по сигналу таинственного внутреннего источника. Она, кем бы ей ни быть, сидела на пне, окруженная снимками с двойной экспозицией, где был запечатлен тускло-зеленый сад, и смотрела на него. Он, кем бы ему ни быть, сидел, поджав под себя ноги, на неимоверно мягком островке травы, похожей на ковер, и смотрел на нее. Они ни о чем не догадывались. Что бы это ни было, оно отражало то всеохватывающее слово: всё. Прошлое настоящее будущее. Здесь сейчас там потом. Единственный внешний ориентир в их распоряжении находился на пересечении взглядов. Ее устремлялся в сторону от его. За ним росло невзрачное деревце, ветки которого изогнулись до земли под тяжестью плодов. Она сказала ему, не шевеля губами, хотя это и было лишним: «Кусай».

Сон, запечатленный в сознании всего лишь несмолкаемым воем, в котором он и зародился. Песнь и вой, наполнившие небесами рот, и больше ничего. Сон, ничем, по большому счету, не запомнившийся, заполонивший всё, начиная от черепа, подобно свету, заключенному в сосуд прилегающих облаков. Он очнулся как раз вовремя, чтобы не испытать на себе гнев притяжения, и жестко приземлился на зеленом поле. Потрясенный, зато невредимый. Сюда, где вокруг белели песчаные лоскуты с редеющей травой, и приземлялся Чарльз с остальными парашютистами — каждый в свою точку ad infinitum[3]. Адам лежал на участке со свежей и густой травой, роса на которой напоминала россыпь капелек пота с его разболтанного дремотой тела. Он почувствовал в себе какую-то перемену, словно вследствие тектонического процесса он сдвинулся из-под осадочной породы окаменелой матки, набитой пылью и затменной жарой, и сам того не ведая и не желая, оказался вытолкнут на ослепительную поверхность. Может ли это быть тем, что люди называют Спасением? Перерождением? Рождением заново? Вторым появлением на свет? Или же это банальная функция организма для пробуждения после длительной спячки, мозг, завернутый в потроха?

Сгруппировавшись, Чарльз коршуном проскользнул над Адамом и приземлился в своего песочного ангела с фиолетовым куполом за спиной, что опадал, как легкое на выдохе. Он расстегнул ремни, сгреб парашют, ставший одномерным, не дав шанса прерывистому хилому дыханию его реанимировать. Розовая, как эмбрион, лысина Чарльза блестела на солнце и совершенно не вязалась с мощным телосложением бывшего вояки. С раскачивающейся охапкой нейлона на плече он приблизился к Адаму.

— Ты падал, как ебаная тряпичная кукла, — сказал он.

Адам сел, скрестив ноги, всем своим видом выражая недоумение и глядя со смятением неопытного йога, который так и не разобрал, достиг ли он просветления. Уставившись в небо, он начал расстегивать ремни. Пытаясь изображать равнодушие, Адам сказал:

— Да, ни благодати, ни грации.

— Давай без этого дерьма, соберись. — Он протянул руку, где жилы особенно выделялись на предплечье, словно завернутом в рыбацкую сеть. Адам ухватился за нее, и Чарльз помог ему подняться.

До них доносились звуки приземления, сначала глухой хлопок, затем шаги и наконец затухание парашюта. Очередной прыжок позади. Остается лишь подняться и свалиться вновь. Неподалеку был ресторан «Идеальное местечко», стеклянная стена и внутренний дворик которого выходили на зону высадки. Адаму стало интересно, сколько отказников по идейным убеждениям, как называл их Чарльз, заметили этот отвратительный прыжок, который едва не стоил ему жизни. Они были заняты посредственными гамбургерами и картошкой фри, горячими крылышками и салатом из сельдерея, обильно сдобренным соусом «Блю-чиз», попутно предаваясь вуайеризму, слишком трусливые, чтобы прыгнуть, однако достаточно любопытные, чтобы следить украдкой, довольствуясь жалкой подменой. Заведение само по себе было чем-то средним между баром и школьной столовой — скрежет и звон стекла, металла и пластика, пьяные споры и хохот.

А вдруг идейный отказник изменит свои убеждения и всё еще нерешительно, но таки заплатит, чтобы его пристегнули к Чарльзу или Реджинальду, или к кому-то другому, в зависимости от роста и веса, и он около минуты своей жизни будет нестись к земле в первый и последний раз.

— Если мне суждено сдохнуть от этого дерьма, — любил повторять Чарльз, — я бы хотел, чтобы это случилось, когда ко мне пристегнут одного из этих пентюхов, так, по крайней мере, падать будет мягче.

Увеличение числа новообращенных в статус скайдайвера, адепта искусства, не прибавляло Чарльзу восторга.

— Не фиг зариться на наше небо, — говаривал он Адаму. Под влиянием своего легендарного отца Адам стал скайдайвером довольно рано, но оставался единственным на Базе, кто не захотел превратить увлечение в профессию. Он понимал, что мог зарабатывать прилично на прыжках в тандеме, но делиться ощущениями с кем-либо не хотел, не таким образом, чувствуя, как к ним примешивается дополнительный вес людей, которые от страха иногда боятся открыть глаза. Вдобавок еще одной его отрадой было писательство, хотя работа в местной газетенке и не приносила особого удовольствия, что и не мудрено с теми статейками о пустых сенсациях, которые ему заказывали, но он считал, что не сдается, ожидая свою захватывающую историю.

Чарльз похлопал Адама по спине ладонью.

— Где-то через месяц настанут кое-какие перемены, — добавил он. — Твой зад будет готов, верно?

— Ага, твой зад будет готов, да, неженка? — откликнулся Джереми, один из трех скайдайверов, которые только что приземлились. Вооруженный бэушной спортивной видеокамерой, он мнил себя оператором группы. С того самого дня, как ему предложили вакансию, около года назад, он всё еще пытался найти свою нишу. Неудачные попытки лишь укрепляли в группе его незавидный статус «Сотого прыжкового чуда» или просто «Чуда». Посмеявшись над собственной шуткой, Джереми не спеша поплелся на Базу.

— Я всегда догадывался, что он гомик, — сказал Чарльз. — Готов поспорить, он заводит «Харлей» с подсоса.

Они оба заржали. Чарльзу наконец удалось сжать ладонь в красный и пятнистый, как панцирь краба, кулак и закрыть им рот.

— Смотрите только, чтобы он этого не услышал, — сказала Айрин, скайдайверша-рекордсменка, урожденная калифорнийка, приехавшая на Базу пару дней назад в качестве гостьи.

— Ага, — откликнулся Дэниэл «Муха», получивший такое прозвище из-за перламутрового сияния своих выпуклых очков, которые он, будучи на Базе, почти никогда не снимал. — Ты, вероятно, сразу это прохавала, Айрин, но Джереми такой же чувствительный, как и его клитор.

Уже почти у самой Базы Джереми резко обернулся, услышав эмфиземное клохтанье Адама и сдавленный рокот Чарльза. Дэниэл помахал ему. Сверкнув глазами, Джереми смешался с толпой.

Своеобразной кодой смеха стало искаженное «Йи-хо!» Чарльза, после которого он потопал с Адамом за остальными в направлении Базы, не упуская из виду приземляющихся.

Айрин свела глаза на локоне, вздохнула и отбросила его на макушку. Она покосилась на Муху, потиравшего руки, как он обычно делал даже в минуты самого незначительного восторга, потом на Адама с Чарльзом, чьи щеки еще резонировали после шутки.