Читаем Почему молчит Заратустра онлайн бесплатно

Эпиграф

Долго по миру бродил Заратустра. Многих он повидал на своём пути: и тарантулов, и червей, и мясных мух. Только людей мало встретил на своём пути он. Идёт Заратустра вверх по горе, вдоль могучей реки. Она шумит Заратустре, радуя слух его. И пока шёл он, шум реки сменялся шёпотом. Начала река убаюкивать заратустру.

Не в силах был он был держать врата своих глаз, и веки его свинцовым грузом падали вниз. Сел он в тени яблони среди множества сочных плодов. Укрыл тело и голову Заратустра своим серым льняным плащом, мысли спрятал под тенью яблони.

Так уснул заратустра.

И проснулся он сейчас – в это дикое время, где нет уже больше места сверхчеловеку, а люди вернулись на самое начало моста и обрубили крепления его.

Сверхчеловека могли бы отыскать в сотнях тысяч лишних людей, трудно было бы это сделать в миллионах, а искать цель среди миллиардов – бесполезный труд.

Заратустра жил во время, когда не ставили конвейеры по созданию лишних людей на поток. Причем, создавая их и нас, некие неведомые персоны предусмотрели очень важный аспект. На таком мощном конвейере может случится сбой, и результатом этого сбоя может стать сверхчеловек – но неведомые руки сверху так не хотят. Им нужен стабильно-лишний человек. Мы состоим из непригодного для сверхчеловека теста.

Была цель у Заратустры – и мог он быть счастлив. И вот, века спустя, встречаю его я – дальний отросток его семян, продолжающий я проповедовать миру слова Заратустры, но меня не услышат уже никогда, да и свои слова еле различаю.

Как-то спросил он у меня – Так где же сверхчеловек? Как вы могли его упустить?

Печально было моё сердце, не готовое к ответу. Но ответ был нужен. И так я говорил Заратустре:

– 

Мы упустили не только

Сверхчеловека

, но и

Человека

. Ты нужен нам, Заратустра. Только вот можешь ли ты ещё помочь?

И предложил он пройтись по миру нынешнему, со мною в спутниках. Надо было Заратустре вновь познать свой мир. Но не нам помочь он хотел – поиск его заключался в сверхчеловеке.

Сменил он свой серый плащ на серый костюм, обзавёлся тростью и мы начали наш крестовый поход во имя самих себя и тех, кто ещё способен творить дальше себя.

Так отправились в путь Номен и Заратустра.

О маленьких в большом.

Дошли мы до первого города и страх охватил Заратустру, стал полон он отвращения. Видели его душа и глаза ужасное – великаны домов, комфортные муравейники для всех и каждого.

И в прошлом своём Заратустра видел, как мельчает человек и душа его, но не мог вообразить не за что он того, что станут люди настолько малы, что нужно им будет столь огромное жилище для своих тел.

–Не нужно мелкой душе большого сосуда для своего тела, так душа будет себя видеть ещё меньше, чем есть на деле, но куда уж меньше?

Но мне было чем ещё сильней причинить ему боль, хоть я и не желал этого. Ведь меньше боли я хотел дать Заратустре неправду.

–Пускай тут и живут съежившиеся души, эти дома стали бы прекрасным склепом для них. Но эти кладбища съели и твои горы, и твои реки. Некуда больше уйти Познающему. Заперли и его средь бетона, а сердце поставили в угол.

Печаль охватила Заратустру. Загоревал он о своей потере. Но вытерев слезу, спросил он

–Так может закрытые души стали одинокими? Может стали они в потолках себе искать звезды? Может, себя они смогут открыть взаперти?

Я не мог ответить честно, завидев искру надежды в глазах старика. Не мог я своей правдой загасить этот яркий, но умирающий огонёк. Но молчаньем пришлось это сделать.

Опустил голову понимающий Заратустра.

–Как же теперь вы становитесь познающими? Как познающий находит учеников своих? Как, отпустив учеников в свободное плавание, ищет врага он себе? Как, одолев себя, познающий становится познавшим?

Намокли мои глаза. Больно было знать, что придётся отвечать. Я упал перед стариком, и сквозь слёзы, сказал:

–Прости нас, Заратустра. Закрылись мы от себя и других. Лишь пострадавшие теперь – познающие.

Моё сердце охватила печаль, грусть обвила своими плетьми сердце. Я представлял, каким стыдом обёрнется для меня то, что успели натворить люди.

О толпе и одиноких.

Шли мы меж исполинов бетонных, и вышли на большую улицу. Что же увидел там взор заратустры? Толпу людей. Очень много муравьёв.

–Моё сердце разрывается от горя, Номен. Как люди ходили по земле и дошли до такого?

Сколь много тут душ. Они все сливаются в одно целое, и своей целой массой одиноки. Никто из них не Я, все лишь Часть, и эти части неполноценны сами в себе. Как могли б быть они милы мне и радовать мои глаза.

Заратустра вбежал в толпу. Я не смог влиться в этот поток, и мог лишь наблюдать что происходило. И то, что я видел – было самым великим ужасом моей жизни.

Вбежав в толпу, Заратустра стал подбегать к людям, спрашивать “Ты ли человек?”, но ему не отвечали. Его сердце затряслось, глаза намокли, но он всё подходил к прохожим и спрашивал “Зачем вы порубили мосты?”, “Почему вы не остались в горах?”. Но и так никто не отвечал, лишь проносясь мимо, бросая позорные взгляды на мудреца. Заратустра не мог этого выдержать больше. Его охватило безумие, его охватила тоска, его охватила грусть. Охватив втроём одного старика, они начали сжимать его сердце, и по нему полилась горячая кровь. Обжигала грудь она, и холодела в сосудах старца. Он рыдал, он кричал, он не хотел чтобы это оказалось правдой.

Как любил он нас, людей, и чем мы ему отплатили – сузились до клеток, и стали объединяться в неполноценных существ из сотен, тысяч и миллионов неполноценных частичек.

И теперь поглотило одно такое существо мудреца Заратустру. И не мог он смириться со своим горем. Кричал он, тело его билось в истерике.

Не мог я ничего с этим поделать. Но сердце моё чувствовало, что и я виноват в том, как несчастен полюбивший человека. Как он обожал нас, как он нас ненавидел – и пытался нам объяснить как строить мосты. Мы же стали падать в пропасть – так легче для всех.

–Прости меня, Заратустра. И на моих руках кровь Сверхчеловека.

О молчащих.

Только после того, как зажглись ночные фонари, смог я сквозь ослабевшую тушу Неполноценного гада смог я забрать полуживого старца. Был бледен Заратустра, были мертвы его глаза и искры надежды в нём.

Отнёс я его во двор дома, в хоть сколько-то тихое место. Положил его тело на скамью, и пытался отыскать в его теле пульс. Прощупав бедного Заратустру, почувствовал я слабое биение его души и крови. От сердца отпал один страх, но тут же сменился на другой – Как теперь взглянуть посмею в глаза ему?

Стал приходить в себя Заратустра. Попросил он меня о воде и о песне.

Принёс я воды ему, стало легче сразу мудрецу. Но песни не мог я дать ему. Не знал что петь, не знал как петь.

–Отчего ты не знаешь как петь? Каждый, кто живёт, должен уметь это делать. Ибо есть у людей сердце, а у сердца есть мелодия. И мелодии сердца поёт разум. Тот петь не умеет, у кого нет либо сердца, либо разума, либо всего разом.

Стал думать я – так каков тогда я? Чего же мне недостает – разума, сердца, или всего разом?

И запел уже сам Заратустра. Запел красиво, запел чувственно. Будто жил он этой песней. Расцветал полумёртвый, напевая что-то на языке своего разума под мелодию сердца. И в моей груди будто зацвели тюльпаны от песни этой, так и сам не заметил, как запел вместе с Заратустрой.

И тут услышали мы с Заратустрой тихое, сиплое, но чистое пение. Оно будто стеснялось того, что раскрыло свой рот, было неуверенно, что живо.

Обернулись мы – и пение замолчало в стеснении. Заратустра и я увидели глаза в тени. Два стеклянных произведения искусства смотрели на нас и поглощали в себя и меня, и Заратустру. И тут же убежал мудрец, но я не мог – меня всё сильней затягивали два стеклянных круга, и чем больше я смотрел на них, тем больше удивлялся, что стеклянные сферы не просто витают в воздухе, а держались на аккуратной голове, и лицо на ней затягивало даже сильней глаз.

Но даже из тени тело это светило своей бледностью. И под ногами было видно целую лужу с белыми краями. Поверхность этой лужи все время сотрясалась кругами. Этот неспокойный водоём не отражал ничего, будто и не стояло в нём бледное, прекрасное тело.

Глаза всё глубже затягивали в себя. И, будто, с каждой секундой, засасывало весь твой разум. Будто не в силах были эти стёклышки терпеть познания.

Тут схватил меня Заратустра за руку и оттащил далеко-далеко от того прелестного плачущего создания.

–Глупец ты, Номен, как не увидел ты, что бежать надо?

Мой рассудок был не в состоянии мыслить, будто из меня те стеклянные глаза высосали все, что было в моей голове.

–Бойся молчащих. Не так даже стоит бояться одиноких среди толпы, как одиноких в себе. Они без того рано или поздно утонут, но не давай хоть ты их пучинам затащить и тебя в эту бездну из их собственных слёз. Они ещё ужасней сирен, ведь они даже не полурыбы.

Среди пустоты моих мыслей промелькнуло то, что должно было промелькнуть раньше, ещё до встречи с глазами-

– Тот, кто несчастен во тьме – не стоит несчастного на солнце.

О самопосвящённых и непосвящающихся.

Песнью своей лечил меня Заратустра. Чудом своего духа спас он мой разум. Оклемавшись, встал я и пошли мы дальше в путь. Но я чувствовал боль в сердце – отголосок той боли, что предстоит только познать Заратустре.

Пришли мы в маленький город. Было там немного людей, но все они были похожи. У одних в глазах кричала печаль, у других же очи молчали.

Видел это Заратустра, и не мог терпеть он этого. Встал на скамейку и так говорил он:

–Почему вы считаете познаньем боль свою? За что вы так ненавидите человека в себе?

Стал собираться вокруг скамьи народ, и слышал он речи Заратустры-

–Но почему вы же боитесь боли? Зачем не хотите вы, чтоб людьми вы стали?

Все больше и больше людей окружало скамью. Всё громче звучали слова Заратустры. И те, что были позади собравшихся кричали в ответ-

–Не слышим тебя мы, Заратустра! Кричи во все горло нам свои истины, мы тоже хотим услышать твои слова.

И после слов этих помрачнел мудрец на скамейке, и сказал он еле слышно-

–Истину слушают шепотом. А коль вам не слышно – так боритесь за место слушающего. Истина не достаётся тем, кто стоит в конце слушающих.

И пол толпы разошлось. Не хотели их широкие уши внимать своей узкой душе.

Тогда стали вопить с передних рядов слушающих:

–Лишь статусом первых вы заняли это место. Но его тоже надо завоевать, дабы было оно ваше, а не просто занятым вами. Вот только почему никто не противится вашему праву первых?

И первым это не понравилось – ушли и они. Остались лишь те, кто стояли посередине.

–Теперь вы – и первые, и последние. Так скажите, по своему или по общему интересу открыты ваши уши? И, открыв уши, открыли ль вы душу? Готова она внимать моим речам?

Поглядели друг на друга средние, и тоже ушли. Остались только я и Заратустра.

–Люди стали слишком скоро видеть непобедимое в полумёртвом. Словами я смог их ранить, но разве клинок – слова мои?

Так говорил мне Заратустра, на что отвечал ему я:

–Слишком быстро теряют они внимание к затухающим кострам. Каждую секунду приходится поджигать поля, чтоб на дым и копоть собирались любопытные. Мало теперь человеку простого знания, что есть огонь.

О сером и чёрном.

–Откуда берется враг? – так спросил меня Заратустра.

–Враг появляется из двух цветов – черного и белого. И встретив серое – находим мы врага, смешивая и свои душевные краски.

Враг – это звание, враг – это честь. Без врага – ты станешь смиренным, смиренный ты станешь скоро – увядающим. Увядание твоё приведет к увяданию души, отчего ты станешь не человеком, а лишь смиренным.

Похвалил мой ответ Заратустра. Тогда он меня спросил так:

–Много ли сейчас серых, смешанных, сомневающихся душ? Много ли из них смогут свою серость превратить в светящуюся бесконечность?

Не знал я ответ на этот вопрос, вогнал меня он в размышления. И предложил я Заратустре спросить государей об этом. Ведь кто должен знать больше обо всех, нежели Государь.

Добравшись до кошерных хором, встретили мы Государя.

–Государь, скажи нам с мудрым Заратустрой, много ли серых душ в государстве?

Ответил на то нам Государь:

–Все нынче – серые. Запретил я Белых и Чёрных – грозятся они быть врагами моими. Мне власть дана, так значит она – моя жена и рабыня. Так пусть её мужьями и рабами будут люди.

–Ошибаешься ты – и серых уже нет, – говорил Заратустра, – ты убил серость. Каждый серый твой – светло-розовый; как гордиться такой может сотворенной тобой серостью?

Устав от всех красок людских, решил и я побросаться словами:

–Раз боишься ты цвета, так сгинь! Коль жена и рабыня твоя – подарок, то не твои они, не боролся ты за это. А если уж и твои они, то почему боишься ты, что отберут этот дар?

Не понравилось это Государю, стал от слов этих он за бумагой тянуться.

–Нужны фонари блуждающим во тьме, а нынче, блуждающие – весь народ. Ты – фонарь у болота, не в горы ведёшь ты потерянных. Нужны фонари блуждающим во тьме, но раз ты – фонарь у болота, так погасни.

Пока говорил это я, на бумаге Государя появился указ -

–Запретил я и Заратустру, и Номена. Вы – не любите людей и опасны. Не хочу я опасностей себе и народу.

И вывели нас на темную улицу из кошерных хором.

Об иссохших и тихих.

На улице темной, подняв тело и дух, пошли мы по мрачным закоулкам. Вдруг разверзлись небеса и зарыдали, роняя слёзы свои на нас и землю. Быстро залились морщины дорог, стали зеркалами все пути – сколько звезд было в них!

Видимо, печаль небесная была серьезна и тепла, раз минуя пару улочек были мы насквозь промокшие.

Выйдя на новый переулок, наши с Заратустрой глаза увидели стоящего прямо под дождём безумца – он кричал, но приглушенно, как будто не крик это был, а удар по дереву.

–Отчего ты кричишь рёбрами, а не душой? Отчего кричишь, а не ликуешь или плачешь? Или тебе нравится походить на жабу? – так обратился к безумцу Заратустра.

Повернулся он к нам и на лице его были размазаны чернейшая печаль и фиолетовое пламя сумасшествия.

–Тише, незнакомцы! Вы отпугнули от меня море.

Разозлившись, ответил я ему-

– Что в тебе за море, раз сотрясаться нужно, чтоб оно заволновалось бурею? Не сам ли ты – лишь штиль? Ни в один парус не подует свежий ветер, великий убийца бури – Штиль!

Начал икать тогда безумец, стыд его перешёл в злой крик и смех – грохочущий треск его надломленной души. И только слёзы небес бежали по лицу его, – глаза Безумца не могли родить ни слезинки. Он был – бесплоден. Был он – с мёртвыми глазом и мёртвым морем.