Читаем Человек-фонограф онлайн бесплатно

И когда храбрец в пухлом скафандре и сверкающем шлеме не то идет, не то плывет по фантастической поверхности, ей кажется, будто это ее муж, тем более что немногие способны отличить Луну от провинции Цинхай, и ее коллега, переводчик с английского, повторяет слова мистера Армстронга: «Маленький шаг для одного человека, но гигантский скачок для всего человечества», и она прикрывает глаза ладонями, чтобы никто не увидел ее слез.

Прошло семь лет.

Бывают мысли, которые нельзя высказать. Их можно только пропеть.

Повестка приходит в форме телеграммы, адресованной секретарю их рабочей группы. На сборы ей отводится неделя.

Они познакомились в 1961 году, когда она училась на последнем курсе в Университете иностранных языков — ее специальностью был русский, а он готовился защищать диссертацию по геологии. Они поженились, и меньше чем через год он получил приказ. Его отправляют на дальний северо-запад изучать некую местность — вот и все, что он мог сказать. На неопределенный срок. Ей запрещено ехать с ним. Это смахивало на ссылку — для него, для них обоих, — но подавалось как награда, как возможность послужить народу… А в октябре 1964-го, в год Дракона, Мао объявил, что теперь у Китая есть атомная бомба.

Существует фотография (опубликованная лишь годы спустя, после его смерти, — к тому времени она уже вернулась в Пекин): ученые в одинаковых костюмах стоят на открытой равнине перед ядерным грибом, подняв левые кулаки в знак верности стране. Он третий слева, без всякой защиты. Конечно, это монтаж. По-настоящему в тот миг, когда содрогнулась земля, они прятались где-нибудь в убежище, надев мотоциклетные очки и заткнув уши.

Бомба нужна, чтобы обороняться от Советского Союза, но вот что странно: они же и помогли нам ее сделать. В школе ее учили уважать эту братскую державу. Они пели «Катюшу» и «Широка страна моя родная». Но когда она поступала в университет, русский уже стал языком врага: мы должны понять их, чтобы победить.

Каждую неделю она отправляет письмо на расчетливо безликий адрес базы: Цинхай, горнопромышленный район № 210, фабрика № 221. Он отвечает, когда может. Ему запрещено рассказывать о работе, запрещено даже описывать скалы, по которым он ходит. Он пишет о погоде. Сегодня температура упала до минус двадцати. Мы греемся в куртках на гусином пуху. (Он думает, как было бы хорошо обнять ее, согреть!)… Сегодня обычный летний день, погода примерно такая же, как весной в Пекине. (Здесь, в городе, утомительный зной… Он думает о весне!)

Пусть длинные серые бульвары Пекина станут памятниками самим себе. По ним уже текут сонмы велосипедистов; они льются мимо на поскрипывающих «фениксах» и «фореверах», расплывчатые, как привидения. Это утро — последнее. Дети во внутреннем дворе ее многоквартирного дома играют в игру, где надо замереть и не шевелиться, чтобы стать как можно незаметнее. Ей разрешено взять один чемодан.

28 июля 1969 года.

Она отправляется в путь с Пекинского вокзала, и на то, чтобы добраться до Ланьчжоу в провинции Ганьсу, уходит пять дней. Там она пересаживается на специальный поезд, идущий в Цинхай. Все ее спутники — мужчины в военной форме. На окнах плотные занавески, так что изнутри не видно, по каким местам они едут. Пассажиры сидят, как слепые. Ах, если бы она захватила в дорогу роман или сборник стихов… но у нее не хватило смелости взять с собой почитать что-нибудь, кроме цитатника Председателя. Днем с нее катит пот, ночью она ежится под одеялом. Она слушает ритмичный перестук колес. Иногда поезд по неизвестной причине стоит часами. Журчанье реки. Лай собак. Блеянье овец и человечий окрик… На восьмое утро она просыпается и обнаруживает, что осталась в вагоне одна. Вскоре поезд подскакивает на стрелках: здесь начинается особая ветка, ведущая на секретную базу. К вечеру двери наконец открываются, и она выходит наружу.

Бескрайняя травянистая пустошь. Небо пронзительной синевы. Приземистые бетонные корпуса, которые выглядят так, будто вчера их построили, а завтра они рассыплются. Неподалеку стоят грузовики, к ним тянется цепочка солдат — они передают друг другу и укладывают в кузова ящики, снятые с поезда.

За ней наблюдает худой человек без головного убора, в парусиновых туфлях армейского образца и помятом синем костюме. Лицо у него загорелое. Он обращается к ней по имени и фамилии, как к незнакомке. Голос встречающего звучит напряженно, однако во всем его облике чувствуется непривычная властность.

Она приветствует мужа не менее официально, предваряя его имя стандартным «товарищ». Он едва похож на свое фото, которое она везде носит с собой вместе с удостоверением личности. Его почти не узнать, но и она изменилась — кто возьмется утверждать, что она сама именно та, за кого себя выдает?

Семь лет.

Они садятся в открытый автомобиль с сержантом за рулем. Муж держится как заботливый незнакомец. Не жарко ли ей? А может, холодно? Нет и нет. Не устала ли она с дороги? Пожалуй. Не хочется ли ей пить? Не особенно, но из вежливости она отвечает, что да; он протягивает фляжку в камуфляжном чехле, и она делает пару маленьких глотков, прикладываясь к ней губами там, где недавно были его губы. Высоко над ними кружит ястреб.

Шофер тормозит так резко, что супруги неуклюже сталкиваются плечами. Здесь живут женатые, говорит он. И раньше чем она успевает задать вопрос, отвечает на него: все остальные жены находятся на военной службе, ты — единственное исключение.

Он ведет ее в квартиру. Маленькая комнатка — при желании она сможет устроить в ней кабинет, — и еще одна, где едва помещается кровать. Сержант вносит ее чемодан и покидает их.

Они смотрят чуть мимо друг друга.

Он задергивает самодельную занавеску — кусок светоизолирующей ткани на веревке.

Здесь такой сухой воздух, что трескаются губы, говорит он. Нам рекомендовано всегда пользоваться губной помадой.

Неужели? Но ведь помада — это капиталистическое извращение. В Пекине ее не достать уже много лет.

Он показывает ногой на картонную коробку, полную жестяных тюбиков, похожих на пули. Их там сотни — хватит, чтобы всю жизнь ходить с красными губами.

Они сидят на разных концах кровати. Вся их совместная жизнь до разлуки продолжалась девять месяцев; тогда, словно играя в семью, они называли друг друга «моя милая женушка» и «мой дорогой муженек».

Она достает один тюбик, откручивает колпачок и накладывает помаду, пожевывая губами, чтобы распределить ее равномерно. У помады вкус ароматизированного машинного масла — возможно, это оно и есть.

Он раздевает ее.

Его пальцы касаются ее, рисуют на коже целевые зоны.

Весь первый год после отъезда мужа она видела его во сне каждую ночь и, просыпаясь, удивлялась пустоте рядом с собой. Затем мало-помалу, как звезды на рассвете над городскими крышами, его образ померк и исчез из ее снов.

У нее не осталось ясных воспоминаний о том, как они проводили время в постели. Это не было чем-то отдельным от их жизни — это было их жизнью.

Он укладывает ее на спину, головой в изножье кровати. Закрыв глаза, она следит за ним ноздрями. Цинхай простирается от огромного соленого озера на юге до горного плато на тибетской границе. Геолог начинает разведывательную экспедицию. Он изучает ее, исследует, берет образец породы… и пока Цинхай бьется и кричит, она сама словно крошечная фигурка в себе-провинции… и вдруг она как будто снова переносится в Пекин, оказывается за своим рабочим столом в институте, перед своим чудесным окном, выходящим на север, — но город выглядит странно преображенным, от этого зрелища захватывает дух: вместо ровной улицы с велосипедистами она видит широкую магистраль, парящую высоко в воздухе, вокруг нее петлятся другие трассы, и все они полны ярких разноцветных машин, а вместо плоских жилых корпусов возносятся в туманное небо блистающие башни, и прохожие в легких светлых одеждах оглядываются, не замечая ее…

И вот она снова становится землей Цинхая… тоскует о невозможном Пекине… Она — жена на твердой кровати, и вес мужа пригвождает ее к месту, не давая никуда улететь.

На следующее утро она является на работу — благодаря его стараниям она ее получила. Она здесь не в качестве жены (такой категории нет); ей поручено осуществлять важную техническую поддержку. Из армейского имущества ей выделены стол и стул, подписанные снизу красными иероглифами, означающими «библиотекарь». Коллекция книг великолепна. Большинство учебников написаны на русском и изданы в 1950-х. В геологической секции она находит зачитанную «Классификацию и идентификацию метаморфических горных пород» знаменитого Давидовича — того самого, учителя ее мужа. Здесь есть научные журналы, схемы и техническая документация с пометками на кириллице, папка с секретными фотографиями советских военных баз. Она с изумлением обнаруживает целую полку с классической литературой — стихи династии Тан, где автор-мужчина говорит от лица женщины, эротические новеллы Ли Юйя, жуткие фантастические истории Пу Сунлина, созданные на закате династии Мин, причем все это в открытом доступе! Есть и иностранные сочинения на разных языках: английском, французском, немецком… да-да, и на ее любимом русском — здесь и Пушкин (когда-то она была Татьяной, тоскующей по Евгению), и Гоголь, и Достоевский… Как все эти книги сюда попали? И почему они до сих пор не запрещены? Если бы кого-то застали за их чтением в любом другом месте на территории Китая, он был бы немедленно осужден. Так она понимает, что фабрика № 221 не похожа на всю остальную страну. Обнесенная колючей проволокой и охраняемая танками Т-59, эта территория представляет собой самую надежную тюрьму, и в то же время, как ни парадоксально, здесь больше всего свободы. Культурная революция сюда не добралась. Ученым даны исключительные привилегии, поскольку они очень ценны — ценнее бамбуковых медведей. Их держат на особой диете, дабы извлечь максимальную пользу из их редких мозгов.

Мужчины находят предлог, чтобы заглянуть к ней и поболтать. Так вы библиотекарь, говорят они, вас-то нам и не хватало. Кроме нее, здесь есть горстка других женщин, полноправных ученых. Наведываясь в библиотеку, они стараются держаться от нее подальше и очень скупы на слова. В здешней библиотеке не так тихо, как было в институтской или университетской; мужчины улыбаются ей и пускаются в воспоминания о героической поре основания базы, когда ученые жили в армейских палатках и питались одной бараниной да ячменными лепешками.

Цзинь, специалист по гидродинамике, вспоминает о пятидесятых годах: стоило Мао и Сталину пожать друг другу руки, как выросший в Пекине отель «Дружба» наполнился советскими консультантами. Цзинь тогда дружил с Ванюшиным, которого в шутку прозвал Ван Юшином; они вместе совершали долгие прогулки, беседуя о поэзии. Потом Мао и Сталин поссорились, и всех консультантов как водой смыло. Цзинь маленького роста, с плохими зубами; он показывает ей фотографию, где они с Ванюшиным, высоким блондином, стоят бок о бок в Храме Неба.

Вечером в столовой устраивают концерт. Физик играет Шопена под портретом Мао. Далее наступает черед струнного квартета: скрипки в руках у математиков, альт — инженер-электрик, а виолончелист с огромной копной седых волос в 1930-х учился в Гарварде и привез в Китай ядерную химию. Затем подают напитки — не алкогольные, конечно, поскольку они на базе запрещены, а кислый сливовый сок из порошка, разведенного водой.

Первое испытание ядерной бомбы названо «Операция Цилинь». Цилинь — это мифическое существо с телом оленя, хвостом быка, копытами коня и единственным рогом. Оно и впрямь стоит прямо у входа в столовую — изрядно помятое творение таксидермиста. Ученые так привыкли к этому чучелу, что не испытывают к нему особого почтения: на роге болтается чей-то шарф, а на филейную часть кто-то накинул пиджак. Согласно легенде, если сжечь рог (кому он принадлежал на самом деле — антилопе?), будто факел, увидишь будущее. Говорят, что Цилинь появляется лишь в годы правления великодушного императора.

Она привлекает всеобщее внимание. Должно быть, когда-нибудь она станет такой же неприметной, как Цилинь.

Но почему ее муж не слишком ею увлечен? Вернее, увлечен, но не показывает этого. Той ночью, в спальне, он чистит зубы и торопится уложить ее в постель. Скоро он засыпает — навзничь, вытянув руки по швам. На носу и подбородке у него красные мазки, оставленные помадой с ее губ. Он не храпит. Его веки не вздрагивают. Он не изгоняет ее со своей постели, но ей никак не удается естественным образом пристроиться с ним рядом. Не очень женатый человек.

Так все и идет, неделя за неделей. Вроде бы ничего странного. Вскользь ее муж замечает, что здоровье его не идеально, однако выглядит он вполне крепким. У большинства ученых легкий избыток веса — еда здесь довольно невкусная, но обильная, — но он остается худощавым, сколько бы в себя ни набивал.

Конечно, у него есть секреты. О некоторых вещах ему нельзя говорить даже в постели, шепотом.